Жанр: Юмор
Сука (сборник)
...ой, горячей, очами сверкающей) кошкой под дождем
и всемогущей (не меняя прилагательных) "goddes of a mountain
top", не желал допустить Роберта Джордана в водовороте
феерии, в центре безумия "blak as the dark night...".
- Знаешь, Мельников (любила она всех, и его в том
числе, звать по фамилии, грубовато и просто, как обращение
"эй, мистер"), или машина задавит, или какой-нибудь
геморрой, что еще хуже, приключится. И все, одни слезы.
Вообще не хочу быть старой, не хочу жить долго, с дряхлыми
какими-нибудь пердунами соревноваться, кто дольше
пальцем пошевелить сможет. Пф-фф. Надо увеличивать
плотность, а не продолжительность, надо успевать, пока та
машина с тем геморроем не порешили, кому ты достанешься.
И слова ее не расходились с делом. Полгода не прошло,
как на Алису Колесову стали показывать пальцем. "Да нет,
не эта... вон та маленькая деваха, видишь... ну, так это
она..." Вещи, от коих приличных людей бросало в жар,
а у "нормальных" утрачивалось чувство реальности и холодели
от растерянности виски, она делала походя, легко
и естественно.
- Ты чего усердствуешь? - спросила как-то раз (после
очередного вызова в деканат) старосту, педантичного любителя
отмечать пропуски.
- Это ты усердствуешь, а я лишь фиксирую.
- Вот так?
- Именно.- Его дальнозоркие глаза за толстыми стеклами
роговой оправы глядели не мигая.
- Значит, усердствую?
- По-моему, разговор окончен...
- Ошибаешься, разговор сейчас только и начнется.-
И, не раздумывая больше ни секунды, она изящно приподняла
кровожадные окуляры с прыщавого носа будущего
физика-теоретика и едва ли не одним движением расколола
оба о край стола. Красный, с дрожащими губами бедняга
еще судорожно фокусировал взгляд на взбесившейся пигалице,
она же, спокойно протягивая разом полегчавшую
оправу, сухо заметила: - Ну. что стоишь, давай фиксируй.
Улаживали происшествие неделю. Улаживали еще. улаживали
часто, за эти самые полгода к "Лисе", через дефис,
присоединилось неприятное дополнение - "психопатка".
А он все хитрил, все водил себя за нос, Емеля. словно их
было две Алисы, одна его Лиса. а вторая их А. Колесова,
и связи нет, и он в тени, счастливый обладатель миру
неведомого сокровища.
Впрочем, все же в конце первого семестра Ленка Лазарева
(вот еще одноклассница Лысого), одногруппница Емели,
вдруг заговорила с ним о Лисе. Ленке по распоряжению
деканата (не любящего суеты и очередей у заветного окошечка)
группа еще в сентябре доверила получать стипендию
на всех каждого двадцать второго; в декабрьский день
зимнего противостояния Мельников где-то болтался и зашел
за деньгами к Ленке в комнату на четвертом этаже
общежития.
Ленка оказалась одна и, наверное, поэтому решила завести
ненужный совсем разговор.
- Знаешь,- сказала она, как бы оттягивая миг передачи
ему в руки тощего конвертика с аккуратной пометкой
"Мельников А. Р.",- Саша, я хотела тебе сказать, может
быть, это тебе неприятно, но я почему-то думаю, все же,
пожалуй, полезно...
Конечно, он сразу понял, к чему такая прелюдия, но
грубить и прерывать Ленку не стал просто из сочувствия,
а может быть, даже уважения к этой стеснительной, очень
доброй барышне (право, гвардейского роста, хоть и не
толстой, не обрюзгшей, не пастозной, но невероятно широкой
и в бедрах, и в скулах, нескладной, близорукой, однако
в самом деле прочитавшей книжку под заглавием "Наука
логика"). Итак. Ленка, эта на вид несостоявшаяся героиня
первых пятилеток, совсем по-матерински вздумала открыть
Емеле глаза.
- Понимаешь,- говорила она с паузами, и было заметно,
как созидает, соединяя разрозненные элементы в целостную
систему, ее в самом деле светлая голова,- Понимаешь,
Саша, ты ведь из породы строителей. Такие, как ты,
строят пирамиды и мосты, верят в Бога и хотят жить вечно.
Такие, как ты, часто не замечают соседства в мире двух
крайностей. Есть люди. я их называю разрушителями, они
не верят в чудеса, они ни во что не верят, они сходят с ума
от своего пессимизма. У них нет планов, у них нет идеи,
и жизнь их кончается с их физической смертью. И самое
ужасное для строителя, самая, возможно, трагическая
ошибка - это компания разрушителя или "-лей" (ишь,
дипломатка!), ибо строитель всегда фантазер и потому
слеп. Такая близость сродни опьянению, только... ломать
ему естество не дает, а строить времени не остается. Это...
Ты понимаешь, о чем я? - Ленка остановилась, задетая
должно быть, Емелиной неподвижностью.
- Нет.
- Совсем?
- Совсем.
- Тогда... тогда извини.
- Не за что. Спасибо за деньги.
- Пожалуйста.
Обидеться Емеля не обиделся, слишком уж был самоуверен,
скорее развеселился, позабавила Ленкина сложная
абстрактная фигура, четвертое измерение, необходимое для
такого, в сущности, простого, банального даже намека.
Обиделся Мельник, когда разъяснять ситуацию, ставить
точки над i (и тильды над п) принялась уже Лиса, впрочем,
это все несколько позже, а пока... пока сессия, легко
сданная им без троек, а Лисой без завалов. На каникулы
домой не поехал.
- Поедем в Вильнюс,- предложила Лиса.- у меня
есть деньги.
- Много?
- Триста.
- Триста? Ты, случайно, не приворовываешь по субботам,
Лиса?
- Квартиры очищаю,- спокойно ответила Алиса, и самое
смешное, вовсе не шутила.
Впрочем, какая проза, какая тьма низких истин, гораздо
интереснее про Вильнюс и про любовь.
Про любовь, про любовь на заднем сиденье такси
и в полночной электричке, в парке на заснеженной аллее
и у чугунной батареи в темном подъезде, в кино, в библиотеке,
в зоопарке, в планетарии, с подробностями, деталями...
про любовь, что ж, извольте, любви в самом деле
было предостаточно, полугодовая норма средней семейной
пары. Любовью занимались в Вильнюсе, пока группа любознательных
зимних туристов осматривала какой-нибудь
Зверинас, made love в номере у Лисы, made love в номере
у Емели. made love в душе на этаже, ночью, когда все
мучились во сне видениями осмотренных достопримечательностей.
Любили в Каунасе, любили в поезде Москва-Красноярск,
между Тюменью и Омском полсуток стукались о стены
вдвоем в купе. После Тюмени пили чай с четой пенсионеров.
- Вы супруги?
- Да...
- Господи, какие молодые.
В Каунасе Лиса захотела послушать джаз. Случайно
увидела на улице афишу "Трио Вадим Гаримбекова(Челябинск)"
и буквально изменилась лицом.
- Хорошо,- поразился он ее упрямству,- сходим.
Сходили.
- Как тебе понравился саксофонист?
- Это тот, что сама элегантность? Похож на удачливого
преферансиста.
- Бильярдиста.
- Будем спорить?
- Не стоит, ты проиграешь, Сашенька.
- Почему это?
- Потому что это мой отец. па-па.
- Как?
- Никак.
- А...
- А то, что ты хочешь спросить, это девичья фамилия
моей преуспевающей матери... Правда, дурацкое совпадение?
- Что?
- Этот концерт.
- А тебе... тебе не хотелось... с ним поговорить?
- Мне бы хотелось выйти за него замуж.
- Зачем?
- Посмотреть в его родные зеленые глаза, когда хоть
кто-то на этом свете его наконец-то одурачит...
Тема всплыла лишь спустя несколько дней в поезде.
- Лиса, а ты давно Колесова?
- Да, лет двенадцать... Перед школой замаскировалась.
Сначала я, а года через два мамуля.
- Как это? Сначала тебе дала свою девичью, а потом
себе взяла?
- Нет, голуба. Девичью получила при разводе. Меня
перекрестила перед школой, а сама, не будь дура, снова
вышла замуж, живет теперь в Якутске и каждые полгода
обещает вернуться.
Потом пауза.
- Очень любит деньги моя мамочка. знаешь, со мной
живет ее подруга Юля. Юлия Аркадьевна, сорок лет, а своего
угла нет, вот и живет со мной, заодно за присматривает,
так она, Юля, за это платит. Раз в месяц приносит мне
тридцатку за постой. Представляешь, какая ловкая коммерческая
комбинация ради прокорма стршей дочери Ну, еще
подарочек на червончик ко дню рождения... И чем ее взял
отец, до сих пор не пойму. Саксофоном, что ли?
Больше к этому не возвращалась, просто игнорировала
Емелины намеки, его нездоровый, хоть и стыдливо прикрываемый,
но интерес, любопытство чистенького мальчика из
хорошей семьи. В марте, в пору первой капели, поссорились,
впрочем, вибрация началась уже в феврале, после
первых же занятий нового семестра, после первых "не хочу,
но надо", в Лису просто бес вселился, совершенно безумное
желание овладело ею - бросить универ.
"
- Ты что, в самом деле думаешь всю жизнь изображать
девять дней одного года? Ты что молчишь. Мельников?
Понимаешь, в этом академическом заповеднике, если ты не
робот, а человек, тебе один путь - упасть, скорчиться
и превратиться в гадюку. Знаешь, я уже вырабатываю яд,
только сплевываю. Серьезно, в самом деле можно свихнуться,
у меня такое ощущение, что это может случиться вот-вот.
Надо бежать, спасать человеческий облик, забыть
таблицы и графики, наплевать на сопричастность. Элитарность
- для людей с квадратными мозгами. Движение.
движение, а сюда возвращаться раз в год отлеживатьсяr,
пополнять запасы отвращения к квантовой оптике. Ну. что
ты молчишь? Скажи, разве ты, ты, Мельников, не чувствуешь
то же самое? (Эх-хе-хе, как видим, когда очень
хочется, не только Емеля умеет самого себя дурачить, как
видим, на двух наших умников простоты приходится все тот
же и заурядность отягощающий золотник.) Ну скажи,
Мельников, разве тебя самого не тошнит от этого вивария
молодых гениев и всезнаек, разве тебя не подмывает прийти
на лекцию с автоматом? Просто чтобы увидеть их нутро,
эти глаза и губы. Ты знаешь, кто боится смерти? Тщеславные
дураки, вундеркинды и владельцы личного автотранспорта.
Птицы ничего не боятся...
- Гуси,- поначалу он мирно шутил.
- Ты просто трус.
Трусость. (О! Шаг первый и решающий, уж от нее-то
оказалось рукой подать до ханжества, расчетливости, пошлости
и наконец...- самое болезненное, поскольку сорок
восьмой размер неумолимо переходил в пятидесятый. - низкого
обывательского вожделения, склонности в мучном
и сладком видеть смысл бытия.)
- Мельников, тебе пора расставлять штаны, как доброму
бюргеру, в год на четыре сантиметра, весной вкушать
сладостный миг свободы от прошлогоднего узкого пояса.
Да, как я сразу не поняла, в чем твое тихое счастье.
Это было жестоко, и потому не спасло отчаяние в глазах,
не защитили обреченно опущенные плечи, в конце
концов это она рехнулась, а не он.
- Дура,- сказал любимой Мельник,- Бога ради, заткнись.
С середины марта они только здоровались.
В середине апреля Лиса неожиданно исчезла. "Ну и черт
с тобой,- думал (кричал ей вослед во все стороны света)
Емеля,- нормальную найду, не шизофреничку)". Вернулась
вдруг в начале мая, без скандалов - принесла бюллетень,
болела.
Какая-то совсем тихая, худая, волосы короткие. Мельника
не замечает. Недели через две без всяких предисловий
в коридоре разговор:
- Мельников, а твои соседи поразъехались?
- Да.
- Ты один сейчас?
- Да.
- Слушай, можно, я у тебя поживу?
- Конечно.
Убрался, купил пару "сухаря", побрился второй раз
часов в пять вечера, ждал ее до одиннадцати, плюнул,
разделся, улегся с книгой в кровать. В начале двенадцатого
тихое "тук-тук". Кто там - сто граммов. Лиса в стельку,
вдрабадан, готовальня, слова сказать не может, за косяк
держится, газетку разворачивает и на пол роняет недопитую
бутыль "Лучистого". Пока укладывал, она собралась
с силами и осчастливила.
- Извини,- сказала,- Саша.
А утром? Утром явился Мишка Грачик. Друг.
Эка. Точка, точка, тире, точка... ай, ай, надо сознаться,
увлекшись любовью, автор совершенно потерял лицо. исчезла
куда-то столь любезная ему велеречивость, витиеватая,
старорежимная фраза, словечко "сие", и только присутствие
(как безусловного атавизма) знаков препинания не
позволяет признать стиль нашей интимной лирики совершенно
уж телеграфным. С другой стороны, как знать, не
обогатили ли мы сим стилистическим перебоем свой художественный
арсенал?
Но даже если так. Тем не менее, исследовав любовный
аппендикс методом быстрого сканирования, самое время
вернуться в привычное русло нашего приключения. Как оно
там, не слишком ли разыгралось на просторе, пока мы
баловались клубничкой? Куда направляется раздираемый
противоречивыми чувствами и желаниями Саша Мельников,
где в это время пребывает отринутый обществом
Михаил Грачик?
Ай, ай, ай, как нехорошо, соблазнившись (вот и маленькая
ножка, вот и юный гибкий стан) легким хлебом of a love
story, автор словно забыл (какой позор) о нашем чисто
мужском походе за мечтой, за радугой и даже в критический,
обещающий самые невероятные приключения момент
потерял из вида (шутка ли сказать) основного героя.
Впрочем, поупражнявшись для бодрости и забавы ради
газетным красноречием, автор готов без лишних придаточных
предложений открыть все на свете, и в первую очередь
убежище бедолаги. Ну где ему быть, кроме как на вокзале.
Вот он, изгой, на скамеечке на фоне величественного фасада
сидит и наблюдает, как неопрятные голуби набивают
утробу всевозможной, в пищу, безусловно, негодной гадостью.
Единственный поначалу радовавший глаз желтый
кусочек пирожка, отчаянно рискуя и явно перенапрягаясь.
утащил на глазах у Лысого из-под носа серых заплеванных
птиц бравый воробей.
Мысли Лысого отрывочны и сумбурны. Он сидит на
скамейке уже минут сорок, а ехал из городка и того больше,
но за все это время ничего достойного эпических хрестоматий,
вроде "лучше умереть стоя..." или "мы пойдем другим
путем...", ему в голову не пришло. Ничего, просто до
скандального пусто у него в голове с самого момента
изгнания, с той экзистенциальной секунды, когда разумом так
и не понятый отчаянный импульс сердца вытолкнул его из
автобуса на Морском проспекте, впрочем, через пятнадцать
минут он же позвал обратно. Нет, не готов оказался Мишка
Грачик, совершенно определенно не готов к выпавшим на его
долю испытаниям. Переполнилась касса, туз-король-отказ,
померкло дневное светило, и Лысым, еще пару часов
назад бравым и деятельным, овладела даже не злоба, не
печаль, а полная (осмелимся на неожиданный эпитет), прямо-таки
клиническая апатия. Он погрузился в нее с головой и вот,
как видим, сидит, и в стеклянных его глазах отражаются
книзу башкой дети помойки - городские голуби. Смотрит он
и не видит, слушает он и не слышит, в общем, не замечает,
как, перемещаясь по шумной площади, мало-помалу к его
синей печальной скамье приближаются еще два юных натуралиста.
По площади, вдоль бордюрного ее контура, как бы вне
царящего беспорядка, беспокойства и суеты, движутся парень
и девушка. Одежда и внешность пары определенно
обещают нам новое знакомство с племенем молодым, иначе
говоря, продолжение приключения. И в самом деле. Пусть
волосы парня коротки и следы полубокса еще очевидны, но
одет он в очень старые, в латках, швах (со свежей дырой на
колене), японские джинсы с потертыми, но благородными
красноватыми пуговицами there fly is going, в джинсы
заправлена маечка в мелкую желто-зеленую полоску. И на
девушке "синька", правда, of unknown origine, зато почти
новая (раза два стирали, не больше), и, несмотря на совсем
летний день, хоть и тонкий, но шерстяной свитерок с длинными
рукавами.
Только вот что, сетуя на расстояние, искажающее пропорции,
автор берет назад обещание нового знакомства,
оно уже состоялось, и давно. По крайней мере, девушку мы
уже видели, видели в шестой главе первой части, в той
самой, где, поднимаясь с первого на третий, а то и спускаясь
со второго этажа на первый кафе "Льдинка" (ныне, автор
недавно узнал, безалкогольного видеобара), мы обращали
несколько раз внимание на молодых людей, кои, презирая
сливочно-цукатную атмосферу второго этажа, стоят под
лестницей и курят (два парня и девушка - она, она!) одну
длинную папиросу.
Итак, девушку, скрытую тогда в подлестничном полумраке
(а заодно и ее подошедшего в молодежное заведение
уже ближе к девяти кавалера), мы сейчас хорошенько
рассмотрим. Они приближаются, посланные Создателем
поддержать Лысого в беде земляки. В руках у девушки
батон, она его крошит и бросает под ноги, совсем как
Марианна на старых французских марках, а парень играет
на дудочке, впрочем, негромко, для себя, на немецкой
деревянной флейте (продольной), он дует в истертый мундштук,
но вот что поразительно, они приближаются, уже
совсем рядом, а Лысый музыку не слышит.
К жизни его возвращает не веер крошек, а следствие -
испуг глупых серо-голубых птиц, нелепые движения их
крыл заставляют Мишку поднять голову и, о чудо, услышать
флейту. И увидеть над собой большие, синие с поволокой
- уж не бред ли это, не сон ли - глаза, кого бы вы
думали, Лены Лаврухиной, Ленки, по прозвищу Лапша (и
еще Лавруха). Боже мой, вдруг, здесь, за сотни километров
от дома, в минуту несчастья, в минуту отчаяния она стоит
перед ним и глядит с удивлением и даже с участием, с жалостью,
она его узнает.
- Олежка,- говорит она музыканту, не отводя от
Лысого глаз,- посмотри, его били.
ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛИ
Вот так, от заботы и ласки, ради большой мечты,
с надеждой и вдохновением, через унижения и обиды (с
наивной верой) к позорному изгнанию, к ступору и прострации,
шаг за шагом, не ведая сомнений, ступенька за ступенькой
к началу отсчета, к заботе и ласке, к сестринскому
прямо-таки милосердию.
- Больно? - спросила Лавруха и теплой от хлеба ладонью
дотронулась до лица, коснулась, и вот тебе на, слеза
(наследственная слабость) блеснула в глазу несостоявшегося
Ньютона, но, набухнув, зависла, задержалась, чудом,
конечно, у века на краю... И вот уже прикрыта двумя
руками, своими собственными.
Лысый играет желваками. Лысый моргает в розоватой
темноте, пытается, силится сдержать постыдную волну,
силится и... побеждает. Он отнимает ладони от лица и снова
видит Лавруху, Лапшу уже возле себя, она сидит на краю
скамейки, и слезы, беззвучные, женские, горькие, текут
у нее по щекам.
- Ты чего? - спрашивает наш дурачина.
- Не обращай внимания, - слышится в ответ откуда-то
сверху.
Мишка поднимает голову и видит флейтиста, он стоит
перед ними, как бы прикрывая собой от любопытства
площади их сентиментальный фестиваль, дудочка висит на
ремешке на шее, руки в карманах.
- Не обращай внимания, - повторяет музыкант,- она
в завязке, ее ломает.
"Ломает, лом, ломка..." И с этими словами, не желая
оставлять неясностей и недомолвок относительно прошлого,
пропутешествуем обратно в Южносибирск, вновь заглянем
субботним ласковым вечером в кафе-мороженое
"Льдинка", припадем пытливым глазом (и носом) к витринному
стеклу в тот самый момент, когда распоясавшегося
хулигана Игоря Шубина ведут из враждебных недр комсомольско-молодежного
заведения в гостеприимно распахнутые
двери железного воронка.
Что тут происходит, что вообще тут происходило, пока
мы безумствовали вместе с Лысым и Штучкой, пока совершали
немыслимый ночной бросок в Н-ск - город мечты?
Происходили довольно неприглядные вещи. просто мерзости.
Еще Штучка с Купидоном, сопровождая блистательных
дам, боролись с инерцией в вечернем троллейбусе, еще
ополоумевший Лысый не умыл слезами родительский порог,
а мерзость номер один уже явилась на свет из влажных
уст Игоря Шубина. Итак, спасая свою юную, довольно
ладную (может быть, чуть узковатую в бедрах) шкуру,
бывший борец и студент прямо в машине сделал следующее
заявление:
- Мы же ничего, мы же только этих вонючек проучить
хотели... анашистов поганых... которые позорят...
В участке же, умело уворачиваясь от милицейских чувствительных
носов, он просто призывал (требовал) не терять
ни секунды и ехать, он вспоминал адреса, сыпал
фамилии, клички, явки... и все повторял bloody bastard:
"Вот мы и не сдержались".
Впрочем, от протокола и прочих неизбежных удовольствий
все эти откровения его не избавили. Но пока он
изворачивался и врал, дежурная машина (желтая с синими
полосами) снова вырулила на Советский проспект и, заложив
не разрешенный знаком поворот, устремилась к стеклянным
дверям показательного предприятия общественного
питания. На третьем этаже которого в это самое время
действительно происходили странные, если и не уголовно
наказуемые, то, во всяком случае, безусловно, оскорбляющие
достоинство заведения образцовой культуры обслуживания
события.
В красноватом интимном полумраке полетели гуси. Иначе
говоря, колесики, пилюли в желудках "анашистов поганых"
растворились, длинные цепочки молекул поступили
в кровь и были мигом доставлены в самое уязвимое место
- в голову. Выражение "полетели гуси" или "гнать
гусей", безусловно, фигуральное, метафора, образ состояния,
состояния человека, отравившегося какой-нибудь медленно
действующей гадостью, он идет себе в чистом поле
и вдруг, га-га-га, над ним, неизвестно откуда, неизвестно
куда, косяк, и странно, и страшно, и мурашки по коже. Что
до действительности, то на третьем этаже кафе "Льдинка",
посреди зала, сначала в виде легкого уплотнения воздуха,
затем непрозрачного облачка, быстро темнеющего, появилась.
обретя все признаки вида, мышка, а может быть,
крыска, впрочем, неважно, хитрый грызун, ушки на макушке,
появился, осмотрелся и принялся сучить лапками, махать
хвостиком и поводить острой мордочкой туда-сюда,
туда-сюда.
- Чижик-пыжик,- завел с бесенком негромкую беседу
Коля Бочкарев, Бочкарь, Abbey Road. первым приметивший
неизвестного Линнею rodent'a среди всеобщей суеты.-
Чижик-пыжик, где ты был? - любопытствовал, заигрывал
Коля, внимательно разглядывая лапки и хвостик.- Где
ты был, что там пил? - лез Коля в душу млекопитающего.-
Почему не хочешь, Джим, дать на счастье лапу
мне? - позорно путал Эбби Роуд Божий дар с яичницей,
нарушал размер и гармонию.
Но "чижик-пыжик", непростая сия зверюшка, на вопросы
(безусловно, бестактные и при первом знакомстве
просто неуместные) отвечать не желала, плотоядно облизывалась
и на Колю даже не смотрела. Не берусь теперь
судить, или в самом деле обуял Бочкаря научный интерес
(что вряд ли), или же измучило его (что наиболее вероятно)
одиночество пловца, гребущего вольным стилем в
2-этил-2-фенолглумаримидной реке, не знаю и гадать не решусь.
Скажу одно, Фенимора Купера Бочкарь читал не
зря, ибо, как и положено зверобою, зашел с подветренной
(от вентилятора на стойке) стороны, изготовился и прыгнул
- и схватил бы, сомнений нет, микки-мауса за хвост,
если бы не излишек темперамента, если бы не предательский
крик: "Ага-а-ааа!" - вырвавшийся у него в волшебный
миг полета, один неверный звук, и хвостик выписал
в воздухе крендель, оп, и глазки (бусинки, смородинки,
пуговки) блеснули весело уже в метре-полутора от места
Колиного приземления.
Итак, Коля делал второй заход, вторую зачетную попытку,
загонял ушастого в угол между колонной и лестницей,
шел, растопырив ладони, публика ловила момент:
дамы - затаив дыхание, джентльмены - скаля зубы. Ленивый
бармен Толик, криво улыбаясь, выходил из-за стойки,
накручивая на кулак несвежее полотенце, а внизу, у входа
в заведение, надо же, точность - вежливость королей,
дружно хлопнули двери казенного "уазика".
Читатель ждет уж рифмы роза, то есть не сомневается...
настал святой для автора момент отступить, откашляться
и еще раз напомнить, кто в данном случае чей одноклассник.
В данном конкретном случае временного умопомрачения
одноклассников несколько. Два одноклассника Лысого.
это, во-первых, сам Николай Валерьевич Бочкарев, главное
действующее лицо комедии здесь у нас, на третьем этаже,
а во-вторых, это Лена Лаврухина, жившая в одном дворе
с Лысым, в знакомом нам дворе с тополями на нечетной
стороне улицы Николая Островского и обучавшаяся вместе
с ним в школе, правда, до восьмого класса, до поступления
в Южносибирское медучилище. Она, Лавруха. не в курсе
наших забав, она стоит внизу, в закутке у пустого гардероба
и слушает горячие речи вызвавшего ее сверху сюда почти
полчаса назад молодого человека, которого мы легко узнаем
по японским джинсам и дудочке, что висит у него на шее
на тонком кожаном ремешке.
Еще имеется одноклассник, это Дима Смолер (по прозвищу
Смур), он одноклассник Бочкаря по вечерней шкоде
рабочей молодежи. (В ШРМ сын профессора кафедры прикладной
математики Николай Бочкарев поступил после
того, как в начале десятого был исключен из физматшколы.)
Смур в ту же школу в то же время поступил после
исключения из английской спецшколы. (Кстати, это он,
Смур, Дима Смолер, употребил час тому назад третий
стандарт немецкого, снимающего ригидность препарата.)
Второй, возможно, читатель еще не забыл, под стук и крики
"выходи" заглотал Олег, тезка беседующего с Лапшой
музыканта Олега Пескова Олег Свиридов, и этот стандарт
ему, никому здесь не однокласснику, выпускнику сорок
первой (еще тогда существовавшей) школы, "не пошел", не
в жилу оказался, не в кайф. Наложился на вчерашнюю
ширяловку, аукнулся с позавчерашней дурью, упал на старые
(третьего дня) дрожжи - колесики, заполированные
парой мутных стограммчиков обыкновенного самогона, но
главное, вступил, подлец, в конфликт с беляшами (двумя,
рыбными), съеденными вместо обеда с пылу с жару (по
одиннадцать копеек штука) в подворотне у киоска.
Итак, когда милицейский хром уже скрипел на лестнице
под перезвон подковок между вторым и третьим, когда
обернутый полотенцем кулак Толика взвился над темечком
готового к прыжку Бочкаря, в тот самый миг, когда
медитировавший Смур увидел наконец Махавишну в голубом,
тощий кадык прикорнувшего у него на плече Олежки
Свиридова предательски дернулся. Раз, два, три, и по
счету пять бедняга поехал в Ригу. Хоть мал золотник, но
площадь, занятая на полу молодежного бара парой плохо
переваренных беляшей, позволяет без колебаний заключить
- и тем не менее дорог. Что еще? Самоотверженность
Свири избавила Бочкаря от сотряса, мышку от поимки,
работников УВД от лишних сомнений, и кроме
того, вслед за вторым и на третьем этаже был вымыт
пол. Красота.
Кому повезло? Повезло обделенной колесами Лапше.
Кстати, свое смешное прозвище Ленка Лаврухина заработала
на школьных турслетах. Таких шумных мероприятиях,
коими в те давние времена заканчивался учебный год
в школах областного центра. Сразу несколько школ отправлялись
пешком километров за пять от города к речке
Люскус, жгли там костры, купались в ручье, ориентировались
на местности и так д
...Закладка в соц.сетях
