Жанр: Юмор
Сука (сборник)
...орожно подкрадываясь к малой, показывала пятнадцать
минут четвертого. Иначе говоря, одолев пятую
часть своего трехсуточного пути, абаканский скорый уже
набрал два часа опоздания. Впрочем, нам с вами важно не
время, а место, итак, в пятнадцать минут восьмого в шестом
(сверяясь с путевым атласом) часовом поясе под свод
самого большого в Сибири зала ожидания новосибирского
вокзала (по парадной лестнице, переступая через спящих
пассажиров и скорбный их багаж) вошли двое. И оба
выглядели нехорошо. Впрочем, знак равенства между нашими
персонажами тут не вполне уместен. Пусть красная
припухлость на физиономии Лысого и приобрела классическую
синеву, а темечко - блеск свежевыбритого подбородка
продавца мандаринов, зато его грудь дышала легко
и свободно, ноги не знали усталости, а глаза счастливо
сияли. Вот Штучка, тот действительно был ужасен. Три
часа на боковой полке плацкартного вагона окончательно
сломали его индивидуальность. И дело тут не в жесткости
ложа и не в кондиции эмпээсовского белья. Вообще Штучка
ворочался в горизонтальном положении совсем недолго,
меньше часа, покуда на верхней (третьей) полке не обнаружил
неосмотрительно забытый соседом полиэтиленовый
пакет, в котором меж мылом и зубной щеткой нашлось
германское средство для ращения волос под названием
"Кармазин". Первый в жизни опыт Штучки на парфюмерном
фронте оказался крайне неудачным, всю оставшуюся
часть ночи лечил Евгений вселенскую бездонную тоску,
уже склонившись над холодным поездным толчком, пугая
многое повидавшую на своем веку вазу молодецким зычным
рыком. Омерзительиее всего оказался не аромат богатое
витаминами В3 и РР жидкости, содержавшей 60% чистого
алкоголя, а вкус пенного крема "Флорена", оставшийся
у нашего героя на губах после использования в роли бокала
алюминиевой (в том же злосчастном пакете найденной)
чашечки для бритья. Но едва отпустило, едва Евгений
прилег, измученный схваткой со своим и без того за сутки
настрадавшимся организмом, ему на плечо опустилась бестрепетная
рука проводницы:
- Новосибирск.
Какой, к черту, Новосибирск? Когда вся жизнь не удалась,
холодная испарина на лбу, а в глазах пустота. В общем,
что и говорить, неверные движения Штучки (конечно,
это он, зацепив ступеньку, едва не растянулся на парадном,
но немытом мраморе), его потухший взор никак не созвучны
мажорному "ля" Мишки Грачика. Тут бы на повороте
нашему дураку Лысому и сориентироваться (оценить возможные
последствия морально-волевого настроя попутчика),
зайти в одни двери, выйти в другие, тем более сам
Штучка явно уже был готов к роли мосфильмовского партизана,
уже запеклись слюною у него на губах слова:
"Идите, ребята, я вас тут прикрою" (т. е. отосплюсь за
всех). Но не таков был Мишка Грачик. Настоящий верный
товарищ, это из-за него придется теперь автору до самого
хепли энда возиться с парой несмышленых героев, выясняя
отношения, располовинивая и вдохновение и симпатии.
Впрочем, сим обстоятельством автор совершенно не
тяготится, скорее наоборот, а невинное кокетство позволил
себе сугубо из эстетических соображений. Теперь вот делает
строгое лицо и как ни в чем не бывало замечает (не
столько в оправдание, сколько для верности характера),-
Мишка не сразу догадался, отчего это руки у Штучки такие
холодные и мокрые, глаза оловянные, а веки того и гляди
сомкнутся. И немудрено, однако, припоминая, какой обыкновенно
бывает ароматический букет на больших узловых
станциях в сезон отпусков. Приятно отметить, между тем,-
но и открыв для себя в конце концов, чему обязан Штучка
столь внезапной (drastic) потерей ориентации в пространстве
(и воли к жизни вообще). Лысый, несмотря на сильное
отвращение, ответственности за свалившегося ему на голову
поганца не снял.
Герой, одно слово - будь-готов-всегда-готов.
Ну, и хорошо, чем любоваться порока изобретательной
личиной, уж лучше обрадуем взор чем-нибудь, нас возвышающим.
И в самом деле, не позволим этому Штучке, с его
любовью и всем прочим как-то на минутку выпавшим из
нашего поезда "мечта", испортить сказку, праздник исполнения
желаний. Отвернемся мы от него, от пахнущего
парикмахерской, фу, и скажем с восторгом, слегка обмирая
от предвкушений... Новосибирск!
И все. И вперед. Прочь от полов мраморной крошки, от
масляной краски колонн, мимо гнутой фанеры деревянных
скамеек и полированного дээспэ буфетных стоек, переступая
через сумки, сторонясь чемоданов и рюкзаков, обходя
прочие запыленные, неодушевленные предметы, вперед, на
выход.
На мост, на эстакаду, мимо будки - желто-зеленой
декорации из "Шинели", на площадь. Вдохнем полной грудью,
сделаем широкий шаг и остановимся, замрем в немом
восхищении, глядя, как прямо из ящиков, удивительно бойко,
несмотря на ранний воскресный час, расходится произведенный
Новосибирским экспериментальным заводом из
концентрата и в строгом соответствии с технологией фирмы
"Пепсико" созвучный ее имени освежающий напиток. Нет,
муки и страдания приняты не напрасно, награда за труд
и упорство ждать себя не заставила... Ну, может быть,
с оценкой тут мы слегка и хватили, но тем не менее полные
кофейного цвета жидкости бутылочки по триста тридцать
граммов - это хороший знак, признак верного пути.
Итак, на утоление жажды, неизбежной у путешественников,
преодолевших двести с небольшим километров
в плацкартном вагоне, пошло две бутылочки, а еще шесть
с сибирской широтой были приобретены за сорок пять
копеек штука и помещены в знакомую нам болоньевую
сумку. Еще раз подтверждая одно, друзья, мы с вами находимся
в прекрасном времени, когда лучшим подарком наряду
с книгой была и "пепси-кола" (на этикетке которой.
несмотря на женское безударное окончание, уже стоял
призыв, согласованный с таинственным, буквами не обозначенным
словом мужского рода - "Пейте охлажденным").
Однако, залюбовавшись на простые радости далекого
прошлого, мы пропустили одно, в высшей степени нелепое.
совершенно дурацкое происшествие, имевшее место в самый момент
чудесного открытия. Шагнув к батарее ящиков,
Лысый на какое-то мгновение ослабил контроль, выпустил
липкую руку Штучки, и тот, предоставленный самому
себе, тут же столкнулся с неким молодым человеком,
одетым с предельным для той поры шиком - во все рваное,
линялое и мятое. Нисколько, однако, не удивившись внезапной
встрече (на самом деле молодой человек если и был
лучше Штучки, то только в силу привычки к подобного
рода испытаниям), неизвестный лишь слегка отстранился,
поймал Евгения за локоть и быстро спросил:
- Чувачок, не в Москву катишь?
И вот на этот (каков негодяй) вполне приличный безобидный
(и к месту заданный) вопрос Штучка отрыгнул
(сплюнул?), короче, едва раскрыв губы и в нос, облегчился
кратким ответом, обстоятельством места, в котором фигурировала
одна существенная (с 8.30 до 17.45, впрочем, мало
обыкновенно приметная, но крайне необходимая для воспроизводства
потомства) часть человеческого тела.
- Отвали,- таков был смысл скверной фразы, исторгнутой
в утреннюю чистоту смрадным и непослушным языком
несчастного Ромео.
- А грубить не надо,- услышал Лысый у себя за
спиной, обернулся и успел подставить руки под покорное
всякому внешнему воздействию тело Евгения.
Нарушивший же толчком в спину Штучкино равновесие
приставала как бы исчез, растворился в воздухе, ступил за
ящики, за штабеля, и его блестящее от ежедневной интоксикации
лицо не попалось Лысому на глаза. И все же этот
мимолетный, право, на первый взгляд казалось бы совершенно
не связанный с нашим приключением и его героями
инцидент мы запомним, ибо он... он повторится. И неоднократно.
А значение его, смысл (и связь с нашей историей)
скоро, очень скоро станут нам понятны и очевидны,
а пока... Пока же будем жить минутой, напьемся воды, еще
раз крикнем про себя, но от всей души "ура!" и двинемся
заре навстречу by means of автобус номер восемь
("экспресс"). Прекрасная комфортабельная машина всего
за шесть копеек провезет нас вкупе с великолепными планами
и счастливыми мечтами (легким головокружением и отдающей
слабостью в ноги икотой) сначала по широкой
полосе Красного проспекта, затем плавно выкатит на берег
важной сибирской реки Оби, заберется в горку, скатится
с холмика, пронесется по бетонным стыкам Бердского шоссе,
посоревнуется с электричкой, блеснет стеклами в утренней
синеве неглубокой Ини и с разгону, заложив неожиданный
поворот, доставит в зеленый заповедник сибирской
науки - Новосибирский академгородок.
Итак, свершилось. И вот уже мы бодро шагаем (механически
переступаем, слабо надеясь покорностью, непротивлением
хоть как-то приблизить конец этой пытки) по
сырому воскресному асфальту Весеннего проезда, и живые
белки смотрят на нас с сосновых ветвей. Свернем с дороги,
нырнем в лес, желтой от прошлогодней хвои тропинкой
сократим себе путь, выйдем из чащи прямо к сиятельному
корпусу Новосибирского университета, улыбнемся во весь
рот и скажем несчастному, до сих пор босому (Боже мой)
студенту факультета романо-германской филологии Южкинской
альма-матер: "Видал!" - и продолжим путь к цели,
к общежитию физфака.
Итак, в половине девятого через запасную дверь, отворенную
по случаю ремонта холла-фойе (этим летом занятого
ящиками и досками, веселья и танцев не обещавшего, но тем
не менее пробудившего восторженные чувства в мечтательной
грачиковской душе), не возбуждая ничьего любопытства,
не привлекая внимания, в мирно дремлющее воскресное
общежитие проникли двое. Поднялись на третий этаж
и открыли (легким нажатием) дверь с номером 319.
В сумрачной общей прихожей из трех дверей (одна
отдавала антисептическим scent'ом места общего пользования,
от другой, помеченной литерой "Б", отвращал навесной,
вороненой стали замок) Лысый выбрал дверь с буквой
"А" и постучал. Тук-тук-тук.
Никто не отозвался.
Тук-тук-тук - проявил Мишка настойчивость. Тук-тук-тук
- негромко, но требовательно ударяли костяшки по
дереву, пока наконец не вызвали за дверью движение, скрип,
стук, щелчок задвижки, и серый утренний свет упал прямоугольником
на пол, невыгодным образом представив двух
неожиданных пришельцев.
- Привет,- сказал Лысый в заспанное лицо своего
лучшего школьного приятеля.
- Привет,- ответил хозяин, действительно школьный
товарищ Грачика, Саша Мельников, не узнавая, однако,
того, с кем в садах лицея читал Яворского охотно (вместе
с Пинским), а Шолохова и Толстого, увы, Льва не читал.
- Я приехал,- не дождавшись радостных объятий,
решил прояснить ситуацию Грач.
- Молодец,- все с тем же легким недоумением на лице
поздравил несчастного Мельник, отступил, прищурился.
мгновение стоял, недоверчиво всматриваясь в дверной проем,
пытаясь уловить утерянную знакомым лицом гармонию,
и наконец вздрогнул, хлопнул себя по голым ляжкам, хватанул
ртом пьянящего утреннего озона и захохотал.- Грач,
мама родная. Мишка лысый.
- Отрастут,- сказал Лысый, смущенный и даже рассерженный
неуместным этим весельем.- Смотри, живот не
порви.
Но куда там, не думая о здоровье, Санька плюхнулся на
растерзанную кровать, с которой, как видно, минуту назад
и поднялся на стук, и продолжал заливаться, всхлипывая,
безобразно хрюкая и сладко скрипя сеткой.
- Грач, с ума сойти, Фантомас, лысая башка - дай
пирожка.
Сам же Грач, демонстрируя свое отношение к мерзкому
балагану, поворотился к дураку спиной и таким образом
неожиданно обнаружил присутствие в комнате еще одной
живой души. С крайней у окна кровати, совершенно очевидно
разбуженная площадным сим скоморошеством, приподнялась
взлохмаченная (с челкой, запекшейся на лбу над
глазами) голова, из-под одеяла выпросталась худая рука,
сухие губы раскрылись и произнесли слово:
- Пить.
Вот что значит интуиция, дальновидность и проницательность
(воистину качества, отличающие настоящего ученого
от прочих смертных). Оп-па, явно рассчитывая производимым
эффектом приукрасить свое безусловно загубленное
простотой Мельникова пришествие. Мишка с ловкостью
полового выхватил из болоньевого сидора бутылку,
вторую, молниеносным движением сцепил крышечки,
хлоп - и пожалуйста, протянул дымящийся напиток истомленному
незнакомцу.
Тот жадно схватил маленькой рукой сосуд, поднес к губам
и принялся пить большими глотками, не переводя
дыхания. По мере опорожнения бутылки его руки слабели,
ригидность уменьшалась, край одеяла, почуяв миг свободы,
соскользнул, упал на живот...
- Это... - прошептал Лысый, холодея и вздрагивая
одновременно,- перед ним была женщина.
ДО СИХ ПОР, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ...
Девушка! Впрочем, стыдясь возможных анатомических
аспектов семантики (и семиотики), немедленно сменим
тему, тем паче возникшая из пены простыней нимфа, несмотря
на общее утреннее нездоровье, сама весьма быстро
отыскала наилучшее продолжение в неловком нашем положении.
- А ну-ка, отвернись,- строго приказала она и, откашлявшись
уже в затылок Лысому, легко восстановила приятную
тональность своего голоса: - Стой так.
- Стою,- сказал со всех сторон негостеприимно принятый
Лысый, взор его скользнул по потолку, по неровному
узору обоев, упал на безучастно сидящего (голова на груди)
на стуле прямо перед ним Штучку, и все еще недавно так
утешавшие и укреплявшие его чувства и мысли вдруг как-то
разом померкли, скрылись за линялыми цветочными разводами,
растворились в бледном утреннем ореоле, оставив
вместо былого праздничного возбуждения лишь пустоту.
лишь одиночество. А не ошибся ли он, Мишка, дверью, тот
ли из волнующего набора адресов выбрал в счастливый,
восторженный миг...
- Все,- сказали сзади. Лысый повернулся. Спиной
к нему, словно что-то внимательно изучая там, за окном,
среди деревьев, на той стороне улицы, стояла маленькая
хрупкая девушка, коротковолосая, узкоплечая.- Все,
все,- повторяла она, еще что-то застегивая и одергивая,
затем, так же не оборачиваясь, спросила, очевидно, не
Грачика:- Дай три рубля.
- Дам,- пообещал давно переставший отвратительно
хохотать и лишь довольно улыбавшийся Мельник,- подожди,
Лиса. он тебя не укусит, это же Мишка, победитель
семиметрового трамплина, иди познакомься, мы сейчас
кофе попьем...
- Дай три рубля,- упрямо повторила чудачка, названная
Лисой.
- Возьми.- Мельник махнул рукой в сторону своих
на спинке стула висящих штанцов. Впрочем, требовалось
всего лишь разрешение, а где искать, сомнения не возникали...
- Я взяла пять,- исследовав карманы, объявила
Лиса.
- Немедленно положи обратно.
- Ага.
- Алиса, положи, кому говорят, на что я буду обедать?
- Займешь.- без раздумий бросила Лиса-Алиса, заставила
Лысого невольно посторониться, проходя мимо унылого
Штучки, взглянула на его носки, с легким, показалось.
уважением заметила: - Ого! - Не повернув головы, добавила:
- Чао,- и исчезла за дверью.
- Какао,- отозвался Мельник в пустоту.
Наступила пауза, которую не сразу, но все же решился
нарушить Лысый:
- А кто это?
- Мария Кюри! - неожиданно для самого себя бухнул
Мельник и (надо же) развеселился.
- Дурак ты, Сашка!
- Тсс-ссс, молчи,- обретая на мгновение невероятную
серьезность, прошипел Емеля и тут же, словно в восторге
забывшись, выпалил: - Это военная тайна!
Вот так нелепо, по каким-то совершенно водевильным
законам началось это прекрасное утро свободы. Впрочем,
Мельников (как и следовало ожидать) в конце концов
пожалел и утешил несчастную жертву своей неуемной веселости.
Он встал, приблизился, опустил свою теплую ладонь
на гладкое плечо друга и без всякого шутовства, очень
спокойно сказал:
- Ну, девушка, понимаешь, человек сложной судьбы,
искатель нехоженых троп, в общем, не обращай внимания.
Я сам так делаю. И вообще,- после некоторого раздумья,-
ты лучше мне объясни, кто это такой?
- Это? - с мстительным вдохновением отозвался Лысый,
но врожденная серьезность, чувство долга и прочие не
сочетающиеся с остроумием добродетели не позволили ему
совершить грех ради красного словца.- Слушай,- пробормотал
Мишка с интонациями санитара октябрятской звездочки
(то есть темнея от отвращения),- он это... он спит.
И снова Мельнику стало смешно. Но при этом какое-то
душевное движение произошло в нем, что-то забытое, нечаянное
ощутил Емеля от сей столь непосредственно проявленной
грачиковской вечной прямоты и бесхитростности,
его холодные ехидные зрачки потеряли недобрый блеск,
и Мельник, совсем по-братски приобняв Мишку, добродушно
обнажил мелкие свои, невыставочные зубы и присовокупил
товарищу в тон:
- Ты смотри, а впечатление, будто поет.
Ну, наконец-то, Коля Остен-Бакен добился желанного
от Инги Зайонц, босоногое детство согрело сердца, улыбки
на лицах поплыли в унисон, наступила та чудесная и такая,
увы, краткая минута, когда Грач и Емеля. так ни словом
и не обмолвившись о новой своей жизни, о событиях и переменах,
простым воскрешением прошлого вернули близость.
О, волшебный момент, когда прожитый год показался
лишь кратким перебоем дыхания, паузой, а былые
чувства неизменными. И это праздничное мимолетное
мгновение, редкая, пожалуй, едва ли в будущем возможная
оказия и нам (пока Лысый, поначалу нехотя, но все подробнее
и подробнее излагает историю своего драматического
бегства) чуточку отвлечься, вернуться в Южноснбирск,
отступив на год-другой назад.
Оп. И вот мы вновь в глубине квартала в самом центре
Южносибирска. Справа уже овеянное легендой футбольное
поле, слева (сквер? садик?) круглая городская рощица (сирень,
ранет, двадцать метров в диаметре, ныне сильно
прореженная и монументом украшенная), и за ней, между
ветвями, справа, слева и сверху видится бывшее здание
тылового госпиталя, затем обкома партии, а затем уже
надолго, наверное, навсегда, четырехэтажной Южносибирской
номер один школы. Первое сентября, окна блистают,
галстуки сияют, учитель физкультуры срывающимся от
серьезности голосом кричит:
- Школа, равняйсь, смир-ррр-рна!
Кстати, прозвище у него Штык, а еще он в финскую
линию Маннергейма в лоб брал, впрочем, не то, не о том...
Итак:
- Товарищ директор, на торжественную линейку, посвященную...
школа...
Да, да, построена, и вот справа, на правом рослом
крыле, где по мудрым законам кириллицы за 10 "В" следует
10 "Г", во втором ряду стоят два юных молодца. Их лица
демонстрируют нам разницу характеров, мы видим наивного
педанта (еще не Лысого, но и не лохматого, с образцовыми
висками фасона "молодежный"), а рядом хитроватый
прищур и чуть подрагивающие от готовности к саркастическому
комментарию губы (правильно, это Мельник, но
соответствующий, имея в виду весовую категорию, куда
меньше нынешнего образованному от его фамилии кулацкому
прозвищу).
Сейчас мы подходим к очень важному моменту, сейчас
мы, загнанные сюжетом в мрачноватый тупик, ради продолжения
пути сделаем одно важное, но довольно обидное
признание. Если до сего момента мы старательно (насколько
позволяли нам обстоятельства) скрывали кое-какие мелочи
из тех, что составляют психологическую подоплеку,
а еще красивей - мотивацию, то сейчас мы наконец должны
говорить откровенно. Что ж, Мишка Грачик. совершивший
у нас на глазах пару героических и решительных
поступков, в мыслях и побуждениях своих не был человеком
вполне самостоятельным. То есть совершал он все
наяву и в здравом уме, но не вполне по своей воле. Впрочем,
по случаю изученная темная медицинская книга еще
не дает автору право водить за нос доверчивого читателя.
Чего там, будем проще, обыденней. Мишка Грачик, вот
где неожиданно мы возвращаемся к корням, к истокам (к
папе, например), от природы был несколько обделен фантазией
и воображением. Лишенный своей, он, однако, с благодарностью
принимал чужую.
Совершим еще один скачок во времени, откатимся еще
лет на семь назад и километров на шестьдесят ниже по
течению Томи, здесь среди скал и сибирского растительного
многоцветия полюбуемся еще одной пионерской линейкой.
Послушаем еще один, срывающийся от серьезности голос:
- Лагерь, смирр-ррр-на!
Да, мы очутились в пионерском лагере для детей и сотрудников
Южносибирского горного института. И снова,
правда, не справа среди шалопаев-семиклассников, а в примерной
середине видим два знакомых, таких юных и свежих
лица. Пионеры в матросках выстроены на фоне старинного
колесного парохода, гордый бок которого еще украшает
дореформенная надпись "Колпашево". Да, вот в этом пароходе
(без трубы и колес), в бывшей каюте первого класса
с окнами, обращенными к крапивным берегам реки Писанки,
и познакомились сыновья декана электромеханического
факультета и доцента кафедры подземного транспорта
Миша и Саша. С той поры и появился у Мишки в жизни
ориентир.
Веселый крепыш-здоровячок, в те времена и окрещенный
Емелей, это именно он, подошел в первый же вечер
к совершенно незнакомому, может быть, серьезностью,
а может быть, доверчивостью глянувшемуся ему смуглому
мальчугану и тихо сказал:
- Пойдем после обеда гальянов ловить. У нас в каюте
окно не забито, значит, когда эти два козла (имелись в виду
конопатые сыновья-близнецы преподавательницы начертательной
геометрии Полины Афанасьевны Бизик) задрыхнут,
вылезем через окно и фыр-рр...
Это "фыр-рр", безусловно, купило Мишку с потрохами.
Дома, прямо скажем, с подобными увлекательными майн-ридовскими
предложениями к нему за всю его краткую жизнь
еще не обращался ни один человек. Да, до известного уже
нам момента никто его не считал способным на настоящий
мужской "фыр-рр".
Гальяны были наловлены, а кеды утоплены. Сезон прошел
в неведомых доселе забавах и развлечениях. Лето
закончилось, но на оптимистической ноте, ибо выяснилось,-
Мельник-Емеля живет в двух шагах от Мишки
Грачика, на той же самой улице Николая Островского,
впрочем, все же на площади, в кою улица втекала, словно
ручей в маленький пруд, на площади Пушкина (в некотором
все-таки отдалении от Мишкиного дома-великана, поэтому
и учится в сорок первой школе).
Рассказав все это, мы, безусловно, сэкономили для
pure actions море бумаги. В самом деле, едва ли после
всего есть нужда в пространных воспоминаниях, пояснениях,
комментариях. Осенью Мельник пошел на плаванье,
и через две недели в секцию записался Мишка. После
восьмого Емеля сменил свою общеобразовательную школу
на физматкласс первой, то же самое совершил и Мишка,
правда, не совсем порвав с педколлективом, а перейдя
из обыкновенного 8 "Б" в 9 "Г" с углубленным изучением
физики, математики и (таково уж замысловатое, дарованное
роно название) электротехники. Совершенно излишне.
наверное, скучное перечисление - сидели они за одной
партой, играли на уроках физкультуры в футбол и так
далее и тому подобное.
Впрочем, если наскучил шаблон, то у автора имеется
в запасе еще и (нетипичный) случай пусть и краткого, но
первенства Мишки кое в чем. Все-таки это у него, у Мишки,
был старший брат, хозяин трехмоторного ящика -
магнитофона "Тембр", и поэтому именно у него (у Мишки)
в квартире номер девяносто девять на третьем этаже именно
он (Мишка), и никто другой, пропустив коричневый
кончик ломкой пленки "тип шесть" через лабиринт (череду)
роликов и валиков, потряс Емелю откровением:
Ту-ту-ту,
Sweet child in time, ту-ту-ту,
You see the line,
Line drawn between good and bad.
Да, да, и уже только после этого, после первого в жизни
полета и кайфа (с последующей головной болью) вырвал
Мельник у отца обещание, овеществленное в ближайшее
же семнадцатое число магнитофоном "Чайка". Каких-нибудь
полгода (ну, год) спустя Емеля уже был королем,
опять первым, непререкаемым авторитетом, главным специалистом
по смысловой окраске, придаваемой сллову rock
разнообразными прилагательными, вроде acid, hard, sympho,
soft, baroque, а также underground и jazz. Что, как это
и ни странно с точки зрения теоретической педагогики, не
мешало ему побеждать регулярно не только на физических
и математических, но даже как-то раз и на химической
олимпиаде.
Ну и хорошо, поудивлялись необычному, посудачили
о неожиданном и вот возвращаемся к очевидному (если дать
себе труд кое-что сопоставить), очередному следованию
примеру, то есть приезду Мишки в Академгородок.
Итак, мечта сбылась, встреча на новосибирской земле
состоялась. На туристической спиртовке шипела колба,
и в ней набирал сил кофе, на стуле, медленно клонясь набок,
дремал, холя набирающую горечь изжогу, обессиленный
Штучка, а за окном, сдаваясь настойчивому дневному
светилу, серое с утра небо понемногу голубело.
- Однако,- молвил Мельник, выслушав Лысого до
конца. Уже надев рубаху и штаны, он стоял, как полчаса
назад стояла разбуженная непрошеными визитерами девица,
у окна и смотрел на ту сторону улицы.
Мишка не удержался, встал рядом, ничего там, среди
сосен, интересного не происходило. Под деревьями по тротуару
шел человек с папкой под мышкой и читал газету.
Какую - разобрать не представлялось возможным.
- Однако,- повторил Емеля, постучал пальцем (ногтем)
по стеклу и повернулся к товарищу.- Значит, у тебя
были вот такие волосы? - недоверчиво спросил он, впрочем,
не обидно, а искренне удивляясь, и показал, приставив
ладонь к боку (где-то на уровне лопаток).
- Угу.
- И ты их остриг?
- Угу.
- То есть обрил?
- Ну.
- Знаешь,- еще немного подумав, побарабанив пальцами
и покачав в такт головой, наконец объявил Мельник,-
я тебя недооценивал.
- В смысле? - Губы Грачика слегка поджались, выражая
как будто недоумение, на самом же деле вовсе не
удивление, а желание быть разубежденным и поправленным.
- Видишь ли... - Обнаружив известную деликатность
и способность к сопереживанию, Емеля замялся, потер
крылышко своего немытого носа и сказал:- Ну. впрочем.
чего там... Не ждал я тебя, Мишуля. прости старика.-
Говоря это (сам, должно быть, растерявшись от своей
неожиданной откровенности). Мельник стыдливо почесал
затылок.- Думал, продолжишь шахтерскую династию...
А ты вот, значит-таки, в физики пошел, пусть меня научат...
Сказал, посмотрел куда-то вверх, в перекрестья рамы.
и заключил совсем уже неожиданно:
- А не пожалеешь?
Справиться с изумлением (да и возмущением), выразить
словами нахлынувшие чувства Лысый просто не успел.
Неотвратимое произошло. Бум, с коровьим "хм-мм",
увлекая за собой колченогий стул, за спинами друзей пошел
к полу уснувший в неудобной (рискованной) п
...Закладка в соц.сетях
