Жанр: Юмор
Сука (сборник)
...й
девицы безрассудной.
Господи, ах, кабы об этом исчезновеньи целых суток
из ватного сознания Малюты два шалопая гнусных знали,
Вадим Царев и друг его, приятель, дежурный офицер
центрального отдела УВД Андрей Дементьев, не беспокоясь
ни о чем, точнее, думая лишь как на лицах подлых серьезность
подобающую сохранить, продать они могли бы Симе, от
страха оказаться зэком готового на все, то самое, рукою
пьяной идиотки, наклон чередовавшей с правого на левый
беспорядочно, писаное заявление. Кое, кстати, не могло
считаться таковым, то есть бумагой официальной, поступками
и намереньями способной управлять лиц, облеченных властью
и наделенных полномочиями. Поскольку весельчак Андрюша,
допросом голой бабы насладившись, детали все обсмаковав,
не зафиксировал, как того требуют устав и долг, бумаги
поступление в журнале соответствующем. Входящий номер
сэкономив, листочек дважды перегнул и положил в карман,
под серое х/б упрятал кителька. Ну, а с зарей, освободившись
и сдав дела, дошел до автомата телефонного ближайшего и
неожиданным звонком развеял метаболизма утреннего тягость
врачу команды первой лиги Вадиму Швец-Цареву.
- Вадян, не хочешь ли стрясти с сыночка Симы
тысчонок пару на пропой?
Не знали, не ведали затейники, как им судьба
благоволила, и вынуждены были потому мозгами
пораскинуть, поработать, чтобы решить, как потаскуху
нейтрализовать наверняка.
А потаскуха хотела, то есть ее как приступы пульпита
частые, желание одолевало, подкатывало неодолимое скорее
же, скорей, увидеть Симу, в глаза зеленые взглянуть и
восторжествовать, или же сникнуть, опустить головку, но от
навязчивого бреда освободиться, отделаться раз и навсегда.
Звонила ему в среду дважды - не застала, хотела
завалиться в "Льдину", но вновь со счета сбилась, запуталась в
стаканах и задремала в ванне, уснула, гуманно вместо
пароходиков пустив в естественной стихии поплескаться
снова куски-кусочки заглоченной без предварительной работы
челюстей и языка, рыбешки, сайры тихоокеанской из банки
металлической.
Ну, а четверг, ах, Господи, сулил ей, наконец,
чудесной встречи долгожданное мгновение, ибо, благодаря
счастливому стеченью обстоятельств, Малюта лишена была
возможности нажраться раньше времени. Марина Воропаева,
медичка-одногруппница, ее зазвала после уроков в гости на
камешки взглянуть. То есть, отвлечься, заглушить тоску и
скоротать часок, другой (покуда влажная уборка превращает
заведенье общепита в вертеп, гнездо порока), бокальчик
сушнячка всего лишь при этом накатив.
- Сережки, два колечка, цепка... - смешно и быстро
тараторила Марина на ходу.
- Длинная? - Малюта, пусть вяло, но демонстрировала
к жизни интерес, как видно, стойкий, и это несмотря на ужасы
и мерзости ее.
- Ага, - тряслись волосики бесцветные в ответ, - до
сюда вот.
- Ты че, все в бигудях и спишь, - на раздраженье нерва
зрительного неадекватно реагировал язык запойной Ирки.
- А разве некрасиво? Мне локоны идут.
Жила Марина рядом с институтом. За рощей
кировской березовой, резную русскую листву которой
воспитанники детсадов днем сотрясали криками безумными, а
вечерами, готовясь к бою, молча раздвигали угреватыми
носами учащиеся школ и ПТУ района. Два шага, идти минут
пятнадцать.
Итак, сережки, два колечка, цепка. Еще одна невольно
нам открылась слабость, цветок в букете, малинки чудные
пупырышки в мисочке с черными дробинами смородины.
Любила девушка округлость пальцев пухленьких
подчеркивать и шеи белизну, ключицы мягкие изгибы
оттенять продукцией пошлейшей ювелирной.
Причем, имея деньги на изведение, пусть не литрами,
но все же порчу крови продавщицам магазина специального
"Кристалл", в котором рядом с бархатом витрин,
соседствовала кожа портупеи постового с "Наганом" на
шнурке, предпочитала Ирка золотишко брать, ну, скажем, у
Маринки Воропаевой. Сомнительного, будем откровенны, да,
происхождения цацки, зато куда дешевле и в кредит. То есть с
задатком, а то и без него, и с длительной рассрочкой, это уж
как правило.
Собственно этим-то и заманила Воропаиха.
- Да, ну, не важно даже, мне бы только знать, что ты
возьмешь. А деньги хоть когда, на той неделе, если сможешь
половину, а остальное в июне можно даже.
- Лишь бы понравились тебе, - повторяла она, ведя
тропинкой рощи городской Малюту к дому. Туда, где
щеголихи, в крахмальных кружевах березы, сдавали караул
одетым в робы серо-зеленые б/у, высоким тополям, к полоске
пыльного, щербатого асфальта с названьем улица Лазо.
Как-будто ничего живет Маринка, когда к ней не
заявишься - в квартире никого, фатера вроде бы, что надо,
однако, фиг, гульнуть по-настоящему нельзя, ибо под вечер
неизменно, на гвоздик свой повесив респиратор и душ приняв
с казенным мылом, мать Воропаихи приходит, мастер
режимного завода "Авангард". Сегодня, впрочем, сечь стрелки
часовой клюющий носик не было нужды:
- А выпросила два дня отгулов и к сестре уехала в
Новокузнецк.
Все удивительно сходилось, одно ложилось к одному,
и не спешить с деньгами можно, и есть бутылочка
"Ркацители-, и мать уехала надолго. Как странно. Не смущает
гладкость? Или нормально? Ешь да пей, иди, если ведут?
Короче, видя, что на мозги Ируси полужидкие
рассчитывать нельзя никак, знак ей послало Провиденье
милостиво простой и грубый. Когдя подружки проходили под
черными балконами панельного урода номер 9 по улице Лазо,
к седьмому направляясь, пальчики детские разжались и
пакетик полиэтиленовый, наполненый неаппетитной взвесью
пемоксоли в растворе порошка стирального, с четвертого
(двенадцать метров разгоняться) этажа под ноги Ирке ухнул.
Жах!
И освежил ей юбку, блузку и лицо.
Ой, мама.
Вот тут бы кинуться наверх, заставить стуком,
страшными угрозами бандитов малолетних дверь отпереть,
дождаться папы с мамой (или найти их в кухне у соседей), и
страшный закатить скандал, чтоб экзекуции суровой
насладиться справедливостью.
А после, на часы вглянув, товарке бросить:
- Давай уж завтра.
И на автобус, на автобус.
Не тут-то было, секунды даже не дала Марина
развинченному организму Ирки для отработки правильной
реакции.
- Ой, это алкашей отродье, ублюдков пара всем
известная, - схватила за руку подругу, - брось, бесполезно с
ними связываться, пойдем, пойдем, сейчас, мгновенно
состирнем и выгладим. Ни пятнышка не будет.
Вот так, благое дело, и то во зло себе способно
безмозглое созданье обратить. В общем, когда бесшумно, за
платяным шкафом от зеркала голубенького хоронясь, два чина
младшего командного состава милиции-заступницы к ней
сбоку подобрались и руку больно заломили, поставив в позу
малосовместимую с понятием о гордости и чести девичьей, на
ней, на глупой, не только золото чужое имелось тут и там, но и
костюмчик новый финский воропаевский.
- Закрыла, закрыла, - взвыла за спиной, согласно
уговору, плану, запричитала, заголосила Маринка, крыса, тля,
сама каких-то пять минут тому назад устроившая грандиозную
примерку, - у мамки в комнате закрыла и обокрасть хотела.
- Ты че, совсем? - шуршало горло скрученной,
униженной Малюты.
- Ой, помогите, помогите, - трясла льняными
кудельками Воропаиха, не реагируя на клокотание и шелест,
еще бы, ей так по-дружески, доступно эти двое в форме
объяснили накануне, вчера буквально, что за торговлю
краденым статья есть в уголовном кодексе двести восьмая, и
предусматривает в случае, когда в деяньи этом промысел
возможно усмотреть, срок, детка, от пяти и до семи.
- Воровка мерзкая, паскуда.
Короче, получилось. Получилось, скрывать не станем.
Не зря топтали травку утро целое, березовым дышали
ароматом рощи два мента, не то посуду собирали, не то
грибочки на супец.
Итак, уже к одиннадцати часам имел Андрей
Дементьев на руках три документа.
А. Гражданки Воропаевой Марины Викторовны
заявление о грабеже.
Б. Протокол допроса задержанной с поличным на
месте преступления Малюты Ирины Афанасьевны, студентки
курса первого мединститута.
и
В. Бумагу, которая свидетельствовала, безусловно,
сомненья, мучавшие девушку последние два дня,
галлюцинации, виденья, бред, оставили ее, хвала Создателю,
сон разума несчастного (без лишней суеты, поездок, встреч и
неизбежных возлияний) вдруг разрешился абсолютной
ясностью, внезапным осознанием содеянного, глубоким
сожалением и искренним раскаянием.
То есть, пусть снова под диктовку, но рукой тверезой
на сей-то раз Малюта Ира изложила, сиреневой приятной
пастой мотивы, побудившие ее оговорить, оклеветать солдата
срочной службы Диму Швец-Царева.
"... из чувства мести, ревности и с тайным намереньем
шантажировать в дальнейшем его и членов семьи указанного
молодого человека, для получения денежного выкупа..."
Да-с, ловко. Ну, а то, что девушка в теченье вечера
ему четырежды пыталась съездить по мусалу, значенья, в
общем, не имеет. Ведь не попала же, шалава.
ЖАНИС
А в это самое время свадьба пела и плясала всегонавсего
в двухстах пятидесяти километрах к западу. По
Красному проспекту города Новосибирска, по главной,
расцветавшей, зеленевшей артерии его, законам физиологии
нормальной вопреки плыли веселые и шумные отбросы
общества, участники вокально-инструментального ансамбля
популярного "Алые", ну, безусловно, "Паруса". Передовой
отряд эстрады молодежной изрядно укрепленный
поклонницами из числа аборигенов, горланя, па выделывая
несусветные, на полквартала растянувшись, все ж
продвигался, тем не менее, к заветной цели, гостинице на
берегу реки великой "Обь".
Тон в авангарде задавал блондин наружности
разгульной, но приятной, двух барышень за шейки с
нежностью придерживая (беленькая справа, черненькая
слева), он хрипом удалым вечерний воздух волновал,
подмигивать при этом успевая и той, что семенила, и той, что
шла вприпрыжку:
- Всевышний, купи мне
Газ двадцать четыре,
Друзья на колесах,
А я пилю пехом.
- И ножки, - подхватывал сзади еще один, лохматый,
живописный, отставший малость с дамой, пусть одной, но
боевой наредкость, умудрившейся уж две из трех возможных
молний кавалеру расстегнуть:
- И ножки устали, и нет больше сил,
Я жду в эту среду
Большой черный "Зил".
Гуляли добры молодцы, гудели, напитки по усам
текли. Кричали:
- Горько, - по случаю, не больше и не меньше,
бракосочетания руководителя прославленного коллектива,
композитора и пианиста, заряд несущего бодрящий оптимизма
социального и в жизни, и на сцене, Самылина Володи. Да,
правильно, красавца белокурого с физиономией не первой
свежести.
Буквально в день отлета, за пару часиков всего лишь
до первой дозы, полфлакона этого турне сибирскодальневосточного
Владимир распростился с жизнью
холостой, то есть вступил в законный брак с буфетчицей из
клуба Трубного завода, смешной малышкой (имевшей, тем не
менее, необычайно развитые выпуклости млекопитающего
теплокровного), что незаметно за последние полгода,
колбаской укрепляя силы музыкантов между репетициями,
сменили джинсики сорокчетвертого, на юбочку сорокшестого,
ее на платьице сорок восьмого, а к лету (о-го-го) уже
строчился сарафан совсем невероятного размера.
Короче, записались, поцеловались, обнялись и
полетели - Анюта к маме, простынки на пеленки рвать, а Вова
гастролировать, медовый месяц, как никак.
Ля-ля-ля-аа! Ля-ля-ля-аа!
На славу отдыхал народ. Два гитариста, басист с
косицей, барабанщик в кепке, саксофонист, трубач, три
вокалиста и прочий персонал, включая двух рабочих сцены -
Аркашу Выхина и Ленчика Зухны.
Жив! В пьяной драке нож хулигана жизнь юную не
оборвал после того, как краля подлая хмельная над чувствами
поэта надругалась, ему в лицо швырнув куплетик гнусный.
Но, впрочем, кровь все же пролилась. Глаза залила
теплая водителя второго таксопарка города Южносибирска.
Не понял широколобый,с кем жизнь свела.
- Заправишь? - спросил его, сидевшего, курившего, о
чем-то говорившего с таким же чебуреками затаренным
козлом, нелепый псих с трясущимися синими губищами:
- А шел бы ты... - ответил коротко, не поворачивая
чана, шеф.
- Вот деньги, - пытался Леня в приоткрытое окошко
сунуть последнюю несвежую купюру.
- Не понял? На хер, парень, на хер...
И тут соединилось все, и день, и жизнь, и мелкие
обиды, и большие, и воздух - божественный ночной эфир
сменил внезапно состоянье агрегатное, стал жидким, липким,
едким, вязким и, задыхаясь, Зух согнулся у облупившегося
булочной угла, поднял бесхозный, от дома отвалившийся
обломок кирпича и с ловкостью необычайной для художника,
мечтателя, идеалиста, пустил кусок шершавого в синь
лобовую бурчавшей мирно "Волги".
Хрясь! Шварк!
- Ублюдок! Ты ж убил, подонок, человека.
- Поймаю! Все равно поймаю! Стой!
Попробуй. Двор, площадка детская, щель между
гаражами и будкой трансформаторной, скрип гравия,
скамейки, вросшие в песок, вонючая и длинная (исписанные
стены) подворотня овощного, проспект Советский - поперек,
склад тары ломаной мясного и мусорные баки "Жаворонка",
вновь гаражи, ограда школьной спортплощадки, кустов
колючих хруст, дерьмо собачье, крышки погребов, сруб,
государством охраняемый, опять свет - улица, бульвар Героя
Революции, стрелою в тень общежития "Азота", дыра в
железных прутьях яслей "Восход", сырой суглинок вдоль
свежевырытой траншеи, карагачей полночный шорох - все.
Дом, подъезд, этаж четвертый, дверь с цифрой 36, едва
рябящей под всех цветов бессчетными слоями краски.
Зухны дышал. Он втягивал в себя весь кислород из
кухни, ванной, из-под двери соседской, из темноты отцовской
комнаты незапертой, весь-весь до капельки вбирал последней
и, выпустив, молекулам истерзанным в прихожей даже
разбежаться не давал, вновь втягивал, открытым ртом хватал,
хватал...
И вдруг остановился, замер, рука по стенке чиркнула
и сполз на пыльный половичок...
Ш-шшшшш.
Но, нет, не умер, не умер, пороком врожденным
сердца от армии избавленный искатель истины и правды.
Через полчаса уже стоял у изголовья спящего в носках и
брюках на кровати неразобранной отца и выворачивал
карманы родительского пиджачка. Семнадцать рубчиков с
копейками (улов довольно скромный) - все, что осталось от
вчерашнего аванса. Своя десятка, немного серебра -
тридцатник, в общем.
Пошел к себе. Взял сумку польскую потертую с
ремнем через плечо, а положить в нутро клеенчатое нечего.
Две пленки, прошлогодняя готовая, и новая (вторая копия),
вокал пока что не записан. Гитара у Димона, распятие продал.
Да, продал, вспомнил, единственное нищего жилища
украшенье. Подарок урки.
- Держи, мля, тезка. Тебе. Молиться станешь -
вспомни обо мне.
А Леня и не собирался, и не умел. Просто держал на
самом видном месте, между кроватью и столом, войдешь и
первое, что видишь, крест, на зло их комсомольским флагам,
грамотам, значкам. Просто пусть знают, я не ваш.
Да, продал. Продал, но не отдал. И не отдаст.
На, выкуси, приятель. Ищи-свищи.
Еще он взял на кухне полбуханки хлеба и пару
луковиц соседских (в мешке их много - не заметят). Записок
не писал и не присаживался на дорожку, дверь щелкнула и
радужным пульсирующим нимбом в подъезде лампа встретила
сороковаттная.
А на улице все повторилось. Игла пронзила, прошила
почку, легкое, стальная беспощадная, и носик высунула у
ключицы. И чем дышал Зух целый час? Как насекомое,
наверно, пупырышками, бугорками, порами, к скамейке
пригвозженный под желтыми плафонами, шарами
сливочными Советского проспекта.
Ау, братва! Вон он, сечешь, у клуба, там, разлегся,
развалился на левой, сука, видишь? Ату, его! Мочи ботинками
- рант пластиковый, ключами гаечными - зуб железный,
белобилетника, косящего, шлангующего. Получи!
Никто не тронул. Милиция проехала разок, но
озабоченная чем-то совсем другим, не тормознула даже. А
огоньки зеленые шныряли по хлебному проспекту Ленина,
похоже. Не посылали граждан, жаждущих забыться, а спрос
насущный удовлетворяли, и между делом, между прочим,
ловили диспетчера ночного ды-ды-ды, докладывавшего
сколько понадобилось швов, чтобы стянуть в рубец багровый
раскроенную камнем шкуру.
- Да как он выглядел, скажи хоть?
- Ох, не запомнил Шура, высокий, говорит, и волос
длинный.
- Ну их полгорода таких.
В конце-концов поднялся и пошел, доплелся,
дотащился до голубого на заре автовокзала. В пять тридцать,
раньше всех, машина уходила в Энск, на ней, закрыв глаза, и
ноги подогнув, словно счастливый, не ведающий горя
эмбрион, Зух и уехал.
И словно вырвался, два приступа за вечер, таких, что
раз в три года только до сих пор напоминали, торопись, твой
век недолог, а путь длинен, иди, иди, иди, это
предупреждение, последнее, но ясное, беги. И убежал, ноги
унес, спас душу и бренное вместилище ее, четыре с лишним
часа летел над гладью, битумом политой, словно обрел
счастливо и заслуженно ту линию, потерянную в океане на
пути от берега до берега Великого, подхватил и снова вел на
Запад, снова вел, пространство рассекая, вспарывая, и музыке
внимал, что заполняла пустоту. Соединяя несоединимое, два
голоса стелились за спиной - Бобби МакГи и Мегги МакГилл,
слов только, как ни старался, и этой песни не расслышал.
И все. Четыре часика всего лишь чистоты и ясности
во чреве автобуса, в позе плода. Но, не дано было родиться
снова, распалась нить, затихла песня давным-давно, давнымдавно,
ну, а судьба жестока к живущим грезами, ее железной
воле вопреки.
- Зух! Леня! - сомнамбулу по Красному проспекту
кочумавшую окликнул кто-то, лег тенью, путь загородил и
ящик пива, динь-динь-динь, поставил под ноги.
- Аркаша... - разъехался, распался слабый кокон, и
шнобель Ленин явился на посмешище, открылся белу свету.
- Вот встреча! Надо же... - пред беглецом с поклажей
легкой стоял Аркадий Выхин в куртке тертой, таких же дудках
и тенниске с цветочком лилии - три лепестка. Аркаша-лабух,
распущенной всем в назиданье группы школьной, уехавший
после десятого к отцу в Москву.
- А? Я? Нет.. так... проездом... а ты?
- Вот с ними, с дядькой разъезжаю, - кивнул Аркадий
головой. Зух бросил взгляд в указанную сторону и вычленил
из кутерьмы весенней безошибочно автобус быстроходный,
сработанный на берегах Дуная (но не на совесть, как
выяснится вскоре, увы и ах). "Икарус", но не красно-белый
межгортрансовский, а сине-голубой БММТ "Спутник" на сей
раз. Нахальный люд в одеждах праздничных, кучкуясь у двери
открытой, напиток пузырящийся вливал в гогочущие глотки.
- "Алые Паруса".
- Играешь с ними?
- Нет, аппарат ворочаю, отец пристроил...
Тут бы расстаться:
- Ну, давай, - отплыть, отчалить, окунуться снова в
души таинственной глубины, чтоб среди водорослей и рыб
понять течений, сумрака и света деликатную природу и
смыслом преисполнившись, явиться, вынырнуть спокойным,
цельным, неприступным.
Я утром проснулся
И понял, что умер,
Что нет меня больше
И мне хорошо.
Не вышло... А, может быть, кто знает, как раз и
получилось, и Проведение тут вмешалось, чтоб он не
потерялся на дороге, ведущий в никуда, не обнаружил пустоту
и впереди, и сзади, а навсегда остался здесь с надеждой
чудной, верой в существование мечты.
Так или иначе, четыре с небольшим часа было
отпущено ему.
- Никак, увидел земляка? - племяннику Владимир
подмигнул, лишая на ходу гигиенического целофана
"Столичных" пачку.
- Дядя Володя, это... ну, помните... я пленку вам
крутил... вы еще говорили, кое-что взять можно было бы...
попробовать. Ну, помните. Она Мосфильм?
- А, ну, ну, ну... я партизан, я шпион...
Итак, первая бутылка напитка слабогазированного
была опростана прямо на месте, благо у ног услужливо и
терпеливо конца беседы дожидался ящик из голубого
пластика.
А следующая уже в автобусе.
"Кавказ" рванули после того, как заявление Зух
написал зелеными чернилами на беленьком листочке из
блокнота администратора "прошу принять меня..."
- Давай, счас месячишко покантуешься рабочим, а
дальше видно будет.
К вечернему концерту уже такие смеси сердце Лени
омывали, что в грим-уборной он гитару взял чужую и запел, и
странным образом сей перфоманс подействовал на банду,
слаженно и без забот привыкшую шагать от первого аккорда к
третьему, оп, кругом марш:
Дружба - огромный материк,
Там молодость обрел старик
И к юноше там вновь и вновь
Приходит чистая любовь.
Вообразите. Один заставил палочками буковыми
жить, волноваться крышку черную от ящика дорожного,
другой сестрицы басовые толстые светиться, вздрагивать и
замирать, а третий поддакнул, подтянул, дыханьем обогрев
стальные лепестки губной гармошки:
Я утром проснулся,
Я утром проснулся,
Я утром проснулся
И понял, что умер.
И Леню хлопали и по плечам, и по спине, и кто-то
волосы ему взъерошил, а после трубач схохмил удачно, и снял
несвойственный и даже вредный коллективу чересчур
серьезный стеб. Короче, потянулись со смешками за кулисы.
- Пора, народ, - в общем, никто не видел и не слышал,
как колобком пытался выкатиться, выпрыгнуть в стульчак
немытый плюхнуться желудок, да горло рваное мешало.
Пам! Пу-бу-бу, пу-бу-бу, пу-бу-бу! Па! Та-та!
И отключился. Вернее, себя запомнил у изъеденного
серебра общественного зеркала, над головой малиновый
излом уж электричество не силится до желтизны
шестидесятисвечовой раззадорить, раскалить, а на лице, на
коже застыли капельки воды, не смачивая серую, по голубой
не расстекаясь.
И нет меня больше,
И нет меня больше,
И нет меня больше,
И мне хорошо.
А ночью снова жрал, давился, а заглотив, плевал
угрюмо, цедил слюну паучью и слушал лажовщиков,
старавшихся известным и безотказным способом избавиться
от странных и ненужных чувств, которые он, Леня, своим ад
либитумом предконцерным навеял невзначай. Ну, то есть с
удалью, кою не занимать, похабству предавались
сентиментальному. Полузабытые мелодии безумной юности
своей насиловали грубо, скопом, свистя и улюлюкая, словами
повседневными, тупыми, пошлыми.
Мы идем, блин, шагаем в коммунизм,
Задом наперед, иеллоу субмарин.
Днем, когда у стойки с гвоздями медными тоскливые
и тягостные сумерки пивком прохладным разогнал, томившее
и мучавшее полночи и полутра нечто неосознанное внезапно
понятным, ясным побужденьем оказалось.
Уйти! На что ты соблазнился, дурень? На что свой
шанс, свой зов сменял? Уйти! Уйти от них, уйти от всех.
Сегодня... Обязательно!
Продолжить путь. Мелодию движения опять
поймать... Еще немного выпить, съесть, что это? желе из
клюквы, стрельнуть десятку и привет. Ту-тууу!
Всевышний, купи мне
Крутую педаль.
Шумел камыш, деревья гнулись, шалман катил по
Красному проспекту, и пелось, и плясалось, Боже мой, как
никогда, ах, может быть неплохо, что рвутся у автобусов
ремни какие-то резиновые, быть может в этом есть какой-то
смысл.
У всех аппарат есть,
А я на бобах,
Пока в сердце джаз, а в душе рок'н'ролл,
Пошли мне за верность новый Ле Пол.
- Лень! Ну, че ты там отстал? - Аркаша обернулся.
План забирал, прикалывала кочубеевка, тень школьного
товарища куда-то утекала, рассыпалась бисером и капельками
ртути впитывалась в рябой ночной асфальт.
- Да дай же ты отлить спокойно человеку, - обнял и за
собой увлек Вадим Шипицын, клавишник с брюшком, - вишь
мучается полчаса уже, бедняга, угол ищет, закоулок. Догонит.
Фиг вам! Фиг вам! Вот только бы немного воздуха,
совсем чуть-чуть... железо, отпусти, три раза за два дня, ведь
это ж десять лет моих, зачем же сразу, несправедливо так...
обидно... шик-шик-шик... немного, горсть всего лишь дай в
ладошку наскрести внезапно заиндевевшей ночной мути,
вдохнуть разок... Свет, больше ничего, небесный,
ослепительный... И в мягкую землицу лбом вмял Зух мелкую
траву, и сумку судорожно к животу прижал.
Патрульные, найдя его под утро с распятием,
приклеенным к пупу, беззлобно ухмыляясь, посочувствовали:
- Что, не помог?
- Смотри, вроде бы тощий, а тяжелый.
Володя же Самылин не стеснялся. Он, предварительно
у дам (у левой и у правой) прощенья попросив, извлек свирель
из закромов вельветовых и стал, под визг девиц, и хлопать
успевавших, и разбирать вслух буквы непривычные, писать
парной струей на пыльном тротуаре.
- Жа... нис..
Ой, мама!
- Жоп... лин...
ВЕЧЕР
Что ж, дискотека удалась.
Кузнец сиял, светился и даже пах шампунем
"Яблоневый цвет" и туалетною водой "О'Жен". Ему пожала
руку дама телевизионная.
- Не ожидала, скажу вам честно, такого
профессионализма не ожидала, ну, хоть сейчас записывай, -
фантастика, а девушка, помощник-ассистент, соседка, даже
осталась на второе отделение.
Осталась полномочным представителем Фортуны,
удачи, дома разумных, деловитых граждан посещающей не в
расслабляющем как разум, так и чувства, костюме
неприличного фасона, а в строгом синем с пуговками
медными, зовущем к собранности, самоограниченности и
самоусовершенствованию.
- Будь готов!
- Всегда пожалуйста!
Осталась. Украсила танцульки Валера Додд.
Во-первых, Кира попросила, а, во-вторых, идти
девице, в общем, оказалось некуда. Спешить, бежать и даже
ехать.
- Об этом вся Культура говорит.
- Давно?
- Да, уж недели две, наверное.
Конечно, можно было бы и в "Льдинку" закатиться и
весело отпраздновать событье историческое. Раз вся Культура
ее замуж выдает, грех не отметить это дело. Девичник
полагается невесте, ну, а затем мальчишник, дабы
впоследствии не горевать о том, что упустила вот, когда
могла. Но на винте пройти по залу и на колени плюхнуться,
пусть рот разинет Иванов какой-нибудь, не поздно никогда.
Лишь бы напитки по фужерам разливали и без, и с
пузырьками.
Но если... Хотя, какие могут быть сомненья...
- И что же?
- Ничего, он женится, а мать на скорой в областную
увезли.
Тогда есть вариант другой. Пусть не на первом, на
втором, на третьем, не завтра, ну, так послезавтра все же
автобусе за три с полтиной туда уехать и взять. Взять
напоследок эти глазища синие, ресницы золотистые, ну, а
оставшееся, ради Бога, берите, пользуйтесь, я ведь не жадная.
- Привет, Алешка! Не горюй!
Или вообще не надо ничего, ведь понимала, разве нет,
еще тогда, когда обветренные губы милого царапали лицо под
фонарями ледяными, это конец. И продолженья ждать не надо.
А дивные слова, объятья, руки? Были, и все. Приятное
воспоминание, не больше.
А если чувствам вопреки во что-то верила, надеялась
и снам значенье придавала, приметы собирала глупые, так хаха-ха.
Чудес на свете не бывает. Есть, ты же сдавать ходила
биологию, ты вспомни, гады. Подонки просто и гнусные
подонки.
- Вы знаете, Валера, я, когда утром в де
...Закладка в соц.сетях
