Жанр: Юмор
Сука (сборник)
..., после изгнанья дочери таксидермиста и
скорняка из школы высокоморальной третьей.
Противна стала балаболка Лере, неприятна, и все тут,
после того, как чуть ли не сейчас же по возвращении из
ссылки деревенской на дне рождения свиньи безмозглой под
бульканье напитков разноцветных вдруг выяснилось, что это
не кто-нибудь, а именно она, Малюта, не удержала своего
малыша за мелкими зубами и рассказала, Боже мой, кому?,
дочурке Старопанского, жидковолосой Светке, поведала на
ушко, чем занимается отличник из десятого с баскетболисткой
из девятого на черных матах в зале темном. Та доложила
матери, которая, естественно, за долг гражданский посчитала
необходимостью нарушить клятву, обещанье не сдержать,
вначале было данное. Рагневался, ножищами застучал
Старопанский Егор Георгиевич - директор школы образцовой,
но в интересах дела общего себя взял в руки, на цыпочках, как
шиш, как тать по коридору узкому прошел, и к щелочке
дверной припал.
Ага!
Тихушники, темнилы, молчуны и надо же, попались.
А вот Симу с Иркой никто ни разу так и не застукал. Еще бы,
поди попробуй ухватить, поймать летящий с горки к черту, в
огне, в дыму, гудящий и свистящий паровоз, карету скорой
помощи, пожарную машину, воронок. Во всяком случае едва
ли до того момента, как год назад в июне ключ Ирка получила
(дабы готовиться к экзаменам грядущим без помех) от той
родительской малины на Арочной, в одном и том же месте
безумной парочке случалось подряд два раза охать, чмокать и
кусаться.
Ну, а в июле пузырем столичной белой, который Сима
выставил на пластик красный столика кухонного (ах, мама, где
ты, мамочка, метавшая на ту же скользкую поверхность
ежесубботне все без разбора, и бутерброды с черною
зернистой, и пирожочки с печеньем домашние) закончилась у
Димы Швец-Царева и у Малюты Иры жизнь кочевая, началась
оседлая. То есть все настоящее пришло к родимым, и
блевотина, и похмелье, и триппер, Симой привезенный из
Северной Пальмиры, и выкидыш восьминедельный,
подаренный ему Малютой на Новый год.
То есть красиво жили, без оглядки, студент истфака
университета и первокурсница мединститута. На зависть всем
и кутерьме веселой, казалось, вечной, конца не будет никогда,
однако нечто нехорошее, определенно, приключилось зимою
этой.
Иначе говоря, народ глазастый, любознательный,
сметливый, чу, начал замечать - все чаще, регулярней в
одиночку или в компании Валерки хитрой Додд Малюта Ира,
буркала залив, заправив баки, нализавшись, косая
скандалистка, дура, красиво пишет кренделя лихие по этажам,
по лестницам развратной "Льдины", а Сима же предпочитает
свой "Жигуленок" белый парковать под тополями набережной,
с мордатыми дружками новыми ему приятней зубы скалить,
толковать, заплевывать болгарскими бычками высокое
крылечко ресторана "Томь".
Что ж, в самом деле, нам памятная встреча, которая
закончилась бумажкой, разлинованной похмельными
каракулями потерпевшей, была первой приятной
неожиданностью с момента расставанья драматического
мартовского.
Да, господа, девятого числа, еще мимозы не увяли,
"Лаванда горная" не выдохнулась в квартирах рыцарейгусаров,
вообразите, утром, когда еще теплые и духовитые от
брудершафтов множества граждане страны огромной на
кухнях сумрачных глушили чай простой целебный, подонок
Сима лишь чудом подругу зренья не лишил, заехав вместо
глаза падле в ухо, после чего покинул ее гостеприимные
хоромы, тяжелой дверью так пугнув известку на площадке,
что бедная рассыпалась по лестнице, по всей площадке
разметалась смешными звездочками жалкими.
А началось все, Боже мой, в феврале с того, что
Швец-Цареву просто глупой шуткой, причудой идиотки
пьяной показалось. Ну, да, а чем еще прикажете считать
внезапно выраженное Малютой недоделанной желание
пройтись однажды под белою фатой рука об руку с одетым в
тройку черную, неотразимым Симой по солнечной аллее
липовой героев, дабы у Вечного огня, шурша парчой, шелками
подвенечными, на гладкую плиту букетик гвоздик
азербайджанских положить?
- Ты че, совсем плохая, ты думай головой, мы же двух
дней с тобой не проживем.
- Ну и что, зато у всех отвиснет и опустится, когда мы
лихо по Весенней на "Чайке" с бубенцами проплывем.
Пинцет, короче, дальше некуда.
И тем не менее, идея не в пример иным прожектам
ума лишенной Ирки на завтра не оставила несчастную. Увы,
уж слишком сильное на слабые коровы чувства впечатление
произвела женитьба двоюродного брата Симы Андрея
Ковалева, сыночка генеральского, и Ленки Костюшевич,
дочурки главврача больницы областной. По папкиным чинам
и бабкам, решила наша слабоумная, им с Симой уж нечто
просто грандиозное положено.
Свихнулась, в общем, ни о чем другом не могла ни
говорить, ни думать. И, главное, если бы лишь одного только
Симу испытывала на прочность, так нет же, помелом мела на
всех углах, стучала боталом, несла, трепала, и дело стало
представляться многим едва ли не уже решенным.
Ну, ладно, дружков, подружек зубоскальство, намеки
тухлые, смешочки Сима, возможно, смог бы пережить, но,
черт возьми, параша гнусная, переходя из уст в уста, волну,
водичку стала гнать, и общая их лужа полудетская внезапно
вышла из камышовых бережков. Иначе говоря, седьмого
марта мать Симы, Лидия Васильевна, работавшая, как назло, в
одной системе просвещения народного, что и родительница
Ирки, сыночка привычным чмок-чмок-чмок в висок за розы
поблагодарив, спросила:
- А почему так получается, Димочка, что мы с папой о
чем-то важном, происходящем в твоей жизни, узнаем
последними и от чужих людей?
М-да, удивительно ли, что после беседы семейной, за
сим последовавшей восьмого, Сима надрался мерзко в
компании чужой, а утром с бодуна великого зашел к под
ожидание напрасное приговорившей три четочка лапе и, сняв
синдром четвертой, отвесил ей, обмен эпитетами веско
завершив, отменный, но неточный справа.
Ну, все. Расстались навсегда.
Казалось бы, но вот вчера, в кафе, он так
(определенно, нет сомнений) заревновал, заволновался. Почти
киску снял свою с коленей Иванова старшего, стащил
комплектность частей знакомых, боеготовность излюбленных
стал проверять, клешнею шарить там и сям, поить винцом,
звать "мордой" и "говехой", - короче, был готов припасть,
вернуться в лоно, но то ли недожала Ирка (слюнявым
кончиком шершавым недогуляла по уха Симиного
загогулинам), то ли переборщила (напрасно в холле висла на
Юрце, своими липкими в его развязные, мокрые все норовя
попасть), ошибку, в общем, сделала, досадно просчиталась,
фу, и в результате всецело, душой и телом не смогла
любимому отдаться, ибо, увы, была дружками Швец-Царева
по-справедливости, по-братски на двоих раскидана сначала в
помещении, а после на свежем воздухе весеннем.
Как будто бы конец. Прости-прощай.
Но случай (право же, счастливый) шанс новый
подарил внезапно. Да, да, конечно, доставленная утром по
месту жительства все в той же шинели, службой траченной
мусарской, Ирка была уверена, могла поклясться, что поведет
ее мерзавец под венец, и очень скоро.
Просто деваться ему теперь некуда.
Ха-ха.
- Ну, уж теперь-то, парень, старая карга тебя точно
посадит.
Ах, как смеялся, цыкал, хрюкал Вадик с очередным
успехом братца Митьку поздравляя безголового.
Хорошо ему, ловко устроился, летает самолетами
Аэрофлота девять месяцев в году, во Львове наберется, над
Волгой пролетая, отольет, в Тюмени примет, а в
Комсомольске-на-Амуре все аккуратно, до копейки выложит
во что-нибудь фаянсовое, белое, вернет, и снова в форме, в
ажуре, на фиг, давай, давай, по новой разливай. Лафа, ни глаза
за ним, ни указа ему, ни хвостов у него, ни долгов, эх, кто бы
Симку сделал врачом футбольной команды первой лиги.
Да хоть бы и второй.
Елы-палы, а ведь мог бы, мог бы и не врачом,
лепилой, костоломом-костоправом, сбоку-припеком,
бесплатным приложеньем быть. С великим Разуваем рядом на
острие атаки, в штрафной площадке у ворот гостей, на жухлой
травке стадиона "Химик", вполне, а что?, он мог бы, Дима
Швец-Царев, с мячом красивым мастериться.
- Делай, Сима!
- Швец, мочи!
И неизвестно, кто бы тогда кому отстегивал широким
жестом тачки битые за полцены.
- На, Митяй, катайся, Разуваев себе шестерку
новенькую отсосал, - Вадька ему, или он Вадьке.
Но не вышло. Старуха, крыса, большевичка, все за
него решила.
- Василий, - Сима помнит, как за столом воскресным
она шары свои лупила, отцу с приятностью мешая рюмашку
водки опрокинуть, - нельзя сдавать рубежей, кто-то должен
продолжать линию, идти по стопам.
- И вообще, - чертила ложечкой на скатерти звезду ли
пятиконечную, серп ли с молотом ( в морщинах вся, как
деревянный истукан с потрескавшимся рылом),- сомнительное
достижение позволить каким-то там газетчикам трепать без
толку наше имя.
Это она о статье, заметке в "Сибирском
комсомольце", какой-то фуфел Симу после российского
турнира надеждой спорта и футбола вдруг вздумал объявить.
Конечно, сыграли они отлично, ничего не скажешь, первое
место в подгруппе, второе в финале. Нормально.
Да только что с того? Когда, как дупель ухмыляясь,
явился Сима и огорошил Семеныча, отца родного:
- Все, ухожу, отбегал, - тот не сказал ему ни слова.
Понял мужик, что не его ума это дело.
- Ну, заходи, не забывай, - пожал плечами и пацанов
пошел гонять.
Проклятая бабка.
Тогда она еще в бюро сидела, старейшим членом
была, культурой-мультурой помыкала, старуха в буденовке,
сама себе и конь, и шашка.
Что ж, в самом деле, бабушкой оболтусу и негодяю
Симе Швец-Цареву приходилась не какая-нибудь там контра,
двурушница, низкопоклонница, перерожденка, нет, нет,
пламенная, несгибаемая, твердая, как сталь, которую кует,
кует, и все не может на орало перековать железный
пролетарий, революционерка.
А внук, мерзавец, ее подвел. Всю семью опозорил.
Дядя московский, Антон Романович Швец-Царев - инструктор
общего отдела из дома, громадой серой сползшего с Ильинки
на Варварку, хоть и курирует Алтайский край, Бурятскую
АССР и область Новосибирскую, но кто его не знает, не
уважает сыночка старшего Елизаветы Васильевны, дядя по
тете Свете - Вилен, Вилен Андреевич Ковалев, генерал с
адмиральскими звездами на голубых игрушечных погончиках,
и на трибуне, и на телеэкране всегда на своем месте - не
хочешь, а увидишь, ну, и отец Василий, тоже фигура, Василий
Романович, секретарь крупнейшей в области организации
передового пролетариата, крестьянства трудового и
интеллигенции народной.
Люди, в общем.
А он, Сима, шестнадцатилетний недоумок, взял и
пропил комсомольские взносы.
Да, года три тому назад впервые потребовала
Елизавета Васильевна отправить подлеца на исправление в
одно из подчиненных зятю учреждений. Ах, какие бабуля на
него, красавца зеленоглазого, надежды возлагала после того,
как бросил Сима свой мяч дурацкий гонять с утра до вечера. И
товарищи ему в школе доверие оказали, и райком в резерв
охотно записал, а Дмитрий, Василия сын, Антона племянник
... Невероятно.
И тем не менее.
Ээээх! Широта душевная подвела, наклонности
ухарские, характер компанейский.
- Мужики! - морозным утром объявил второй день
безнадежно на мели сидевшим собутыльникам.
- Ништяк! Вечерним пароходом ожидайте! - сказал и
укатил на рейсовом, исчез в разрыве белом, прорехе между
раскинувшими мохнатые, игольчатые лапы стволами леса
строевого.
Уехал в десять, а в четыре вернулся в вихре снежном,
лихо, гаденыш, скот, на тачке, на такси.
У-у-у-ух! Водяры ящик. Мать чесна!
Пустил по ветру, сучий потрох, копейку
идеологическую отряда юных ленинцев полутаротысячного,
двухмесячную дань со школы номер двадцать шесть, фьюить,
не в комитет вышестоящий снес, а в "папин мир".
Короче, до конца каникул недельных обеспечил
компании своей беспутной, непрерывность гарантировал
кругооборота жратвы в природе, возвратно-поступательное
движение салатов зимних, винегретов, каш, щей и зраз - всего
того, чем потчует обыкновенно хлебосольный "Шахтер
Южбасса", угощает на отдых съехавшихся к елке школьников
и школьниц.
Да, провинился, оступился. Но скандал-то зачем было
устраивать? Весь мир оповещать? Закланья требовать,
колесования, лишенья семенных желез? Зачем? Деньги-то все
равно вернул.
- Молчи, болван, - отец был краток.
Как он уговорил, уломал старую грымзу, одному
только Богу известно. Но обошлось. Лишили тихо-мирно
Симу права носить значок с головой золотой, а через полгода
также незаметно, без шума лишнего и помпы малиновый
вернули.
Не дали ходу, спустили, в общем, на тормозах,
замяли.
И просчитались, напрасно ведьму не послушались, не
вняли. Особенно хорош, признаться надо, дядя Виля оказался,
как он веселился, какие пузыри пускал тем летом, мент, на
даче.
- Купец, - орал, сверкая самоварными резцами, -
идешь купаться, нет?
М-да.
Хотелось бы, конечно, полюбоваться на грубую,
бугристую, всю в пятнах, точках, как перезревший корнеплод,
физиономию Вилена Андреевича вот этой уже осенью (одним
глазком хотя бы), когда в могильном сумраке мерцающих
унылым лаком стенных панелей кабинета его негромким
голосом, но внятно и отчетливо проинформировали. Все трое
из задержанных по делу об ограблении квартиры вожака
областного комсомола, зятя Степана Кондакова, Игоря
Цуркана указывают дружно на Швец-Царева Дмитрия
Васильевича, охотно на себя неблагодарный труд продажи
краденого взявшего.
Еще бы.
Хм. Но удовольствие метаморфозу наблюдать,
внезапность превращения свиных моргал в собачьи буркалы
имел, увы, один-единственный на белом свете человек,
старший следователь управления внутренних дел, майор
Виталий Россомахин.
- Так ты знал, что ворованное или не знал? - вопрос
тяжелый выкатывался, ухал из дядькиной утробы и накрывал
волной горячей, липкой башку поникшую племянника.
- Я спрашиваю?
Сима, Сима, имел свое дело, репутацию, какуюникакую
клиентуру, раз в месяц летал с ветерком, с веселой
песней в Новосиб, брал партию синек, сдавал, не слишком уж
заламывая, оптом все в Южке, и горя не знал.
Зачем ты, бедолага, связался с этой аппаратурой "два
магнитофона японских двухкассетных "Шарп" и радиола
"Грюндиг", ФРГ", как в заявлении именовал утраченное
гражданин Цуркан, что ты наварить на всем на этом
собирался, зачем обещал в Н-ск свезти и сдать надежным
людям?
Эх, если бы вот так, не лая ему в темечко, а под
рюмочку, стаканчик, да с шуточкой, да с прибауточкой, посвойски,
признался бы, наверно, Сима дядьке, рассказал бы, а
может быть, и показал бы, но нет, по-родственному в этот раз
не получалось и идиот несчастный лишь бормотал угрюмо:
- Не знал, не ведал, обманули...
В тот же вечер он, словно Тимур, герой и
бессребренник, юный друг милиции, с кривой улыбкой
перекошенным хлебалом, кнопку звонка у свежеокрашенного
косяка нажал и внес в прихожую огромную картонную
коробку из-под сигарет без фильтра "Прима".
- Вот, - сказал, глазами чистыми сияя,- взгляните. Тут
предлагают купить. Не ваше ли часом?
Не помогло.
- Под суд! В тюрьму! - сурово требовала
хранительница великих традиций, заветов нерушимых,
зверюга-бабка, председатель областного комитета ветеранов
войны и труда.
- В колонию особого режима.
Уже и следствие закончилось, и имя Симкино ни в
каких показаниях, ни в материалах не значилось, не
фигурировало, а комиссарша все лютовала, махала саблей и
орошала пузырящейся слюной неплодородные пространства
квартиры сына младшего Василия.
- Никакой ему пощады. Гниль вырвать с корнем.
Заразу растоптать в зародыше.
И опять, и вновь отец его, дубину, спас, вытащил,
короче, в армию отдал, пристроил в спортроту МВД.
- Ничего, - за ужином немного принял, подобрел, -
хорошая строка в биографии не помешает.
Угу.
Да, видно, без толку. Судьба, похоже, у Симы веселая
девчонка, подстилка с варенниками-губами, грязнуля в
короткой юбочке, в чулочках-сеточках, никакого с ней сладу,
никакой на нее управы.
Пальчиками мягонькими, теплыми закрыла ему веки и
дышит в шею.
- Люся? - угадывает дурачок, - Милка? Ты, Катька,
что ли?
Фиг-то там! Братан Вадим.
Га-га-га! С известием приятным.
А, впрочем, что за ерунда, какие глупости, собачья
чушь. У него же, у Симы, алиби есть, ну, да, конечно, и
свидетели.
Итак, все. Табличка с неблагодарно съеденным углом
"Аттракцион закрыт на обед" исчезает, убирается, фигура хоть
ущербная, но геометрическая, правильная, отваливает,
пропадает, куда-то вниз уносится с прощальным кувырком (
на полку?, на пол?) хлоп, и месяц, ясно-солнышко, Житухи
щербатое мурло всплывает, светится, лоснится, щурится за
стеклышками будочки служебной. Вздрагивает железный
остов карусели, бодаются вагончики веселых горок, качели
звяканьем задорным откликаются. Ток дан, поехали, ура!
- Люба, - орет в прихожей Сима, под вешалкой ногою
шаря, рожа со сна еще измятая, одна рука в рукаве, другая
тычется в подкладку куртки, бьется комсомолка, то в карман
попадает, то в дыру под ним, - где мои ботинки, Люба, черт
возьми?
Ох, не зря, не напрасно он ей сегодня привиделся,
голубчик, под утро явился черный, весь в щетине, надо лбом
густая жесткая, на подбородке редкая колючая, а на щеках,
так, пушок детский, и страшно, и жалко.
- На, - выносит из ванной еще блестящие от влаги.
Хрясь, разодрал-таки чухонский шелк по шву до
пояса.
- Митя! Неужто так пойдешь? Давай зашью.
Какой там. Вылетел, выскочил, унесся, и вдруг ...
звонок. Господи, спаси и сохрани, все к одному, какой знак-то
нехороший. Вернулся.
Ключ выронил, потерял, от жестянки своей, в
папашин тапок фетровый прямиком угодил.
- Да вот же он.
Даже в зеркало не глянул, не посмотрел. Захлопнул
дверь и был таков. Ну, жди беды. Ой-ой-ой.
Спакуха! Все будет тити-мити.
Неисправим, неисправим. Положительно,
определенно.
Итак, выруливает, урчит мотор, газует Сима, ну, если
только от двери до двери, от сиденья до кровати пяток,
десяток километров на своих двоих проделавший за год
потомок никудышный рода славного. Едет, а ехать-то, проще
плюнуть, сморкнуться, дольше ждать, пока с неглавной
Ноградской на основную 50 лет Октября автобусы-гармошки
выпустят.
Но прибыл. Свистнул снизу, балконная, горячий
солнца шар ему в лицо катнув, уходит внутрь дома дверь, и в
майке, полуголый, в проеме кирпичном возникает живойздоровый
Юрка Иванов.
- А, Симка, ну, поднимайся, че стоишь.
Друзья, корешки, сидят как люди напитком из солода,
из ячменя отборного желудочно-кишечный услаждают тракт,
закусывая рыбкой - вся "Правда" в чешуе.
- Садись. Хлебни малеха. В картишки перекинемся.
- Какие картишки, лыжи-кран. Тут такая папа-мама.
- Ну, ну, - качают головами братья, у одного в руках
подлещик, полбока съедено, а у другого - замученный на
солнышке рек обитатель пресноводных - башки уж нет.
- Заявление, говоришь, написала, двустволка, сука.
- На тебя катит, шалава, тварь.
- А я же... я же там... да вы-то знаете, блин, мужики... я
там и близко не был.
Сухие сыплются ошметки на мятую газету, в стаканах
оседает, на гранях пытаясь удержаться, пена.
- Чего уставились, - противная, набухнув вмиг,
соскальзывает капля крупная, располовинивая Симу струйкой
от шейного до тазового позвонка.
- А?
Кадык Павлухи отсчитывает бульки.
- Да мы-то что, - из пасти вынимает кусочек нежный
позвоночного усопшего Юрец, - а мы, хрен его знает, был ты
там, Сима, или нет.
- Мы-то сами, - второй кивает, - вчера с утра до вечера
у бати горбатили на даче.
Ух.
И от пивного освободившись кома, так смачно,
громко перед репой Симы губами делает:
- Пык-пык.
Козлы! Вонючки! Это их Сима кормил, поил, товар
им самый лучший отдавал, считай задаром.
Паскуды!
Но, нет, не обагрилось кровью поле брани. Увечий,
телесных повреждений, влекущих стойкую утрату
трудоспособности Создатель не допустил, героической 110-й
не дал разбавить позорную 117-ю.
Да и Швец-Царев, всем известно, с расстояния в
полшага заехать точно пьяной бабе и той не может, а братья
(вонючки, в самом деле) ему за спину длани заведя, то есть
возможность полную имея красавца расписать по полному
разряду, разумно (и в этом не откажешь сволочам) не стали
оставлять на нем свидетельств дружеской беседы.
- Ну, че? В хайло или по рогу? - глумливо младший
прыгал перед ревущим, но бессильным из клейких пальцев
упитанного Иванова-старшего запястья вырвать Симой.
- Да между ног ему. Кирзач надень батянин, я
подержу, - не суетиться Юрчик предлагал, легко справляясь с
тощим футболистом, лягнуть его в надкостницу бессовестно
пытавшимся.
Но, повторяю, цел остался Сима, в конце концов всего
лишь был пинком, ударом голой пятки грамотным за дверь
отправлен, в подъезд, на волю.
- Я удавлю вас, говнюки, - как идиот ломился Сима
обратно, назад, стучал ногами, кулаками в нормальную, еще
плененными однажды европейцами соструганную и
навешанную дверь.
- Перестреляю, как собак.
Ха, подумать можно.
Короче, вырвал с мясом, с древесной пылью на
шурупах, звоночка кнопку, лишил контакта разъемы медные,
об пол шарахнул дрянь пластмассовую, о шашечки
копеечного кафеля, заверил грязным полукругом каблука и
вниз по каменным ступенькам пролетов лестничных, к
машине двинулся, плюясь и устилая путь общеславянскими
корнями, то есть словами, от сердца шедшими.
Хлопает дверца цвета "сафари", проснувшийся
стартер похмельной дрожью оживляет безумный драндулет,
поехали.
Куда?
Точить ножи, затворы смазывать?
Ну, нет, мысль эту оставил Сима, точнее, она сама,
под крики психа, уханье двери, прискорбный полимера писк
преобразилась, растеклась по дереву, перескочила от братьев к
Ирке, прошлась от уха к уху колесом, рондат, фляк, сальто с
переворотом отменно выполнила, в воде зеленой угрюмого
"оно" на краткое мгновенье скрылась и вынырнула со словом
"Сыр" в кривых зубах.
В общем, возможным счел повременить с братишками
Симак, поставил галочку, загнул по-свински ушком уголок,
закладку вставил и задвинул ящик. Решил сосредоточиться на
главном, историк неудавшийся, на Ирке, на Малюте, а
частности, детали "разъяснить" потом, впоследствии.
Иначе говоря, внезапно новая открылась перспектива
Швец-Цареву, и одного знакомого он захотел немедля
повидать, не то чтобы близкого, но рюмочку случалось
пропускать за одним столом, однажды дело даже назревало
общее, какой-то общий намечался интерес, однако, сорвалось
(но, впрочем. ничьей в том не было вины, так обстоятельства
сложились), короче, надумал Сима поговорить, потолковать,
покалякать с Олегом Сыроватко.
Скуластым малым, с которым в том году его Виталька
познакомил Коряков в "Томи", в бедламе вечной пьянки.
- Это Сыр, Сыр, - на ухо начал горячо шептать и к
столику плечом, бедром, так незаметно стал поддталкивать,
туда, в уютный закуток, где в сполохах багровых
пульсирующей басовой струны светился зуб.
А Сима, хотя к тому моменту практически всю норму
свою вечернюю уже успел принять, заметил тем не менее,
едва лишь сел за скатерть белую, и шрама рваную бороздку
под губой, и маленькую синюю корону, как солнце с лучиками
детскими, в укромном месте на фаланге среднего с той
стороны, что безымянным, рабом, шестеркой бессловесной
прикрыта от взглядов посторонних обыкновенно.
- Проблемы будут - не стесняйся.
- Зарезать Ивановых можешь?
Ну, нет, нет, Господь с вами, это так, глупость,
мелькнула, конечно, в голове, в запале, в азарте детском и в
нечто путаное, не вполне еще понятное, но дельное,
определенно, превратилось.
- Ээ... короче, баба... елы-палы... без лишней только
суеты... того... но, чтоб наверняка... без нюансов... не
посоветуешь?
Сыр! Вот кто Симе нужен. Он-то знает точно как и
чем ее прищучить, подкараулив завтра утром у рощи по
дороге в анатомичку, а может и поможет сам, нет, вряд ли,
скорее даст кого-то из своих лбов, не важно, факт то, что
завтра она свою дурацкую бумажку пойдет и заберет.
На мелкие, мельчайшие, все в тараканчиках
лишенных смысла букв порвет кусочки и пустит по ветру под
хохот, гогот, хрюканье и кашель сиплый Симы.
- А теперь иди сюда!
Всего-то навсего.
Но, черт возьми, в полупустой, лишь соусом мучным
говяжьим пахнущей "Томи" не оказалось Сыра. Сима, винцом
болгарским балуясь, прождал его до пяти, после чего смотался
в "Солнечный", там угостился "Айгешатом", но взглядом по
залу, в котором кухни ароматы в час сей соединялись с
синевой прогорклой табачных заводей, напрасно шарил ШвецЦарев,
вернулся в "Томь", где железы танцующих уже
работали вовсю, ингредиент последний добавляя тонкой
струйкой в коктейль миазмов заведения привычный. Не
появился.
Каждый день с завидной неизменностью сидел Сыр
там, в своем углу перед графинчиком с прозрачной
жидкостью, и в черных его хрусталиках ногами кверху плавал,
толкался, с ума сходил, сгорал в мерцании полярном
безумный зал.
Но сегодня, именно сегодня, тот круглый столик
маленький табличка "не обслуживается" одна лишь украшала.
"Южбасс"? Махнул туда. Последняя надежда.
И в холле, в дверях столкнулся с братом.
- Значит, не знаешь, как без шума ее заставить забрать
телегу? - за ухо Симе струйку дыма мутного пустив, с
ухмылкой скотской, Вадя рассказ балбеса заключил.
- А ты что, знаешь?
В ответ, все также гнусно скалясь, брат колечко
выпустил красивое, полюбовался нестойким бубликом из
тухлой окиси "ВТ" и тихо, тихо произнес:
- Пять тысяч, Сима.
ВЕЧЕР
Итак, горели фонари, шары, наполненные желтизной,
сходились где-то там, во мраке межпланетном (должно быть,
над троллейбусным кольцом), парили, зигзагом, вереницей
уходя вдоль бесконечного ночной порой Советского
проспекта в никуда. Под ними по серому с наждачною искрой,
еще прохладному, весеннему асфальту под взглядами
мооровских ударников и передовиков, бессменно обреченных
бдить на стендах пять на три среди еще нетронутой косилкой
зеленстроевской травы молоденькой газона разделительного,
по правой строне красивой улицы с домами желто-красными
брели - угрюмый юноша и длинноногая девица. Оба
нетрезвые.
Опять. Впрочем, сегодня Валера Додд вполне, так ей
самой, во всяком случае, казалось, владела, управляла
организмом, расслабленным слегка лишь телом, по крайней
мере, контролировала положение свое в пространстве. И тел
иных стремительно несущихся на битых "Жигулях" или же,
чем черт не шутит, на своих двоих, возможными параболами,
кривыми, огибающими, траекториями интересовалась. То
есть, известной бдительности не теряла, посматривала,
ресницы вскидывала, поводила но
...Закладка в соц.сетях
