Жанр: Юмор
Сука (сборник)
...немецкой шрапнелью изувеченный кирасир, сержант Детуш,
и в этом его странный, пугающий гений, вернул вас во тьму, в
бездонный омут ночи, ваяющей мерзкие хари из клейкого кома
бессмысленных стонов, храпа, мычанья.
Как они схожи, порой просто неотличимы, два хроника, два
антогониста. Один, тот что голос Мармеладова слышит, от шагов
Раскольникова замирает, и второй, в голове которого дикой
какофонией звенят смех Бардамю и кашель Робинзона. Не ума досужие
игры, беллетрестические посиделки, трепотня под чаек - перемежающаяся
лихорадка, галлюцинации, припаки падучей, паранойя, раздвоение личности.
Бред.
Но если не заврались совсем, соединяющие средство и метод,
форму и содержание, то где-то должен быть, не может не открыться в
конце-то концов, общий мучитель. Дух, разум или хромосомная
мутация?
Душа. Черный квадрат, гиблый колодец, физиологическая аномалия,
воспроизводящая наперекор всему - теплу, покою, свету, час за часом
неизменно, сосущее, ноющее, рассудок помрачающее чувство обреченности.
Где вы, Дидро и Руссо, неистовый Виссарион и не менее пылкий
Николай Гаврилович Чернышевский? Таким ли грезился вам гений
атеистической вселенной? Что ему прикажете делать с душой, с кошмаром
мистической значимости лишенным, с неспособностью глаза отвести
от мук ежедневных, немыслимых, отрешиться от боли?
Что? Выдристать!
Да, вот так, по-простому выдавить из себя, как распершее кишечный
затвор дерьмо.
- Как? Как вы сказали? - уверяет биограф, кричал Селин репортеру,
пожелавшему запечатлеть писателя за рабочим столом, - А на стульчаке
не хотите, на толчке не желаете?
Впрочем, акт фантастической дефекации, попытку извержения души назвал
он красиво "Путешествие на край ночи"
"I"
Notre vie est une voyage
Dans l'hiver et dans la Nuit
Nous cherchons notre passage
Dans le Ciel ou rien ne luit
"/I"
Ни проблеска на небе, ни искорки в душе. А за спиной звякает очередная
цепочка, щеколда, засов.
"I"
Она готова была меня выставить хоть сейчас... Ничего удивительного...
C'etait regulier... Именно потому, что тебя раз за разом выпроваживают
в ночь, ты в конце концов окажешься-таки там, где надо, говорил я
себе... C'est la consolation...
- Мужайся... Courage, Ferdinand... - все повторял я, все подбадривал
себя... Потому как раз, что везде тебе указывают на дверь... a force
d'etre foutu... ты обязательно поймешь, увидишь, черт возьми... что же
пугает их всех... всех этих козлов, там за краем, в конце, на донышке
ночи...
"/I"
Он кокетничает, опять кривляется, по своему обыкновению,
Луи-Фердинанд, он знает, лучше всех знает, что же кровь леденит, сушит
гортань и лишает сна, когда в иррациональном мраке персональной
вселенной аукается душа.
Смерть. La Morte. Небытие.
А бессит, заставляет его фиглярничать и гнусно хихикать всеобщее
нежелание переживать этот страх. Пройти его коридорами, ощутить каждую
выемку, выступ, прикоснуться к каждому камешку бесконечного лабиринта
и у холодной скользкой стены последнего тупика убедиться:
Черви, черви... asticots...
Ни до, ни после ничего нет. Только вот это - легких дрожащие
розовые пупырышки, день и ночь чавкающие кишки, голову болью
разламывающие мозги - шкура, кости, мясо.
Да!
А значит и нет иного смысла и оправдания бытия кроме логики чувства
и правды тела. Слушать и созерцать. Лежа на солнцем согретом берегу
обмелевшей Гаронны под звуки аккордеона ощущать, смаковать,
наслаждаться каждым оттенком радости и каждым нюансом боли. Вкусить,
испытать, позволить плоти все, что только может она под равнодушным
сводом небес на всегда готовой в лоно свое принять земле. И тогда,
после этого не страшно будет уже, не больно умереть на солнцем согретом
берегу обмелевшей Гаронны под звуки аккордеона.
"I"
Ferme tes jolis yeux, car les heurs sont breves...
Au pays merveilleux, au doux pays du re-e-eve...
"/I"
Но люди заставляют себя и других прятаться и убегать. Убивать,
насиловать, калечить. Нюхать ипрскую грязь, разящую пеплом, порохом
и сортиром, госпитальные простыни марать кровью, гноем и спермой,
водочными миазмами одуряющим потом, мочой и блевотиной заливать
пароходные палубы и стены колониальных бунгало.
Унижение.
Ужас и страх - только это оставлено, дано в ощущениях, вычленено
из бесконечной гаммы жизни.
- Суки, падлы, ублюдки, - хрипит Селин иступленно, - Вы сдохнете,
все равно сдохнете, все до единого. Ваша злоба, ваша привычная опьяняющая
подлость, она, в сущности, смешна, она не спасет, не защитит, под
гадким илом, грязью и мраком ее, в тине темной души ждет, ждет своего часа,
чтобы явиться, предстать во всей жабьей красе, хотите вы того или нет,
правда.
Бесполезно.
Трагедия человечества в отсутствии воображения.
"I"
... Когда его нет, воображения, смерть - это пшик... peu de chose...
У полковника же оно... d'imagination... отсутствовало начисто... и все
несчастья его... a cet homme... проистекали от этого, а наши в
особенности...
"/I"
Только воображение, его холодная испарина, способно соединить людей
не в кошмаре еженощного сомнамбулизма, а наяву, в кошмаре, ужасе
и непотребстве будня. Не предрассветную взвесь света и тьмы разорвать
диким криком, а в угрюмую ясность дня вломиться, волной всеобщего озноба
всколыхнуть поверхность земли, пронзить отчаянием одиночества и
обреченности.
Именно потому, что нет мудрого Судьи в небесах, именно потому, что
разменял он свое величие и ехидство на подлость и низость бесчисленных
орд себе подобных, лишь ужас, лишь адреналиновый столбняк кошмара может
прочистить безумным мозги, разрешиться мигом покоя и облегчения.
Вздрогните, обомрите, гады, хоть раз в жизни!
Хрен-то там!
"I"
Отсюда с верхотуры, можно было орать все, что вздумается. И я
попытался. Ох, как я их всех ненавидел Ils me degoutaient tous...
Но лицом к лицу с ними, при свете дня очко у меня играло сделать это,
здесь же, наверху, я ничем не рисковал.
- На помощь! Au secours! - заорал я, единственно только ради того,
чтобы увидеть, какое это произведет впечатление. Никакого... rien que
ca leur faisait... La vie... суета у них, у людей, отняла все...
От своего собственного шума они оглохли... ils n'entendent rien..
Им на все наплевать. И чем больше город, чем выше, тем безнадежнее
и тоскливее всеобщее безразличие... Je vous les dis moi... Я пытался
пронять... Игра не стоит свеч.
"/I"
Скрыться, сгинуть, исчезнуть...
Врет одержимый, сам себя гипнотизирует. Не выходит душа, не отделяется
от тела, не отпускает и не щадит.
Неврастения, безумие, крик - вечны.
И опять он всем покажет поганый язык, харкнет, помочится. Не с
сорокчетвертым стихом Иоанова благовествования, не с акафистом, не
с песней возвышенной воскрешения еще раз выскочит на помост. Явится
непристойные делать коленца, с гнусным, похабным рассказом о смерти,
рассказом о десятках, о сотнях, тысячах смертей будет стараться
взбесить, разъярить себе подобных.
Но не обломится ему. Ужаса очистительный ветерок не передернет
плечи. Не спасти ему никого.
И самому не найти избавления. Потуги гнусные, анального прохода
сокращения не помогут. Не высрать ему, не выдристать никогда свою
боль. Не дойти, не добраться, не распластаться сверхчеловеком за краем
ночи.
Такие дела.
"I"
Он плакал... Il pleurait... Он дошел до конца, до предела, как
все и до, и после него. И оказался один... tout seul... там, где
идти уже некуда. Конец... le bout du monde... Твое горе, несчастье,
оно сказало свое последнее слово... ne vous repond plus rien...
теперь лишь путь назад, к людям, какие уж они ни есть. Выбирать не
приходится в этот миг, потому что даже для того, чтобы заплакать...
pour pleurer... всего навсего, нужно вернуться туда, где все начинается,
вернуться к ним.
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как после бури, выброшенные
на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на
нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что
его так любят.
Славная, чудесная Молли, я хочу... je veux... если ей случится,
не знаю уж где, это прочесть, чтобы знала она, я нисколько не
изменился, я люблю ее и буду любить... toujor a ma maniere...
когда захочет, она может приехать сюда... ici... мой хлеб и мою
неведомую судьбу разделить. Если стала уродиной, не беда. Мы и так
уживемся... Nous nous arrangerons... Я столько ее красоты ношу в
себе, такой живой, такой яркой, что этого хватит нам двоим лет на
двадцать, не меньше, до тех пор, пока живы будем...
"/I"
Вот так.
Чирикнуло птичкой аксант-эгю нежное женское имя Селина. Проплыл
в небесах облаком, тучкой, хищный акулий, словно с портрета безглазого
певца революции Николая Островского срисованный профиль доктора
Детуша, и наша бутылка осталась початой, стаканы неопустошенными,
пошлости несказанными, глупости несовершенными.
Лишь горит румянцем лицо, лишь глазам мешает закрыться резь и
звенит голова, полная истошного, дикого крика. Ничего удивительного.
"I"
Куда как труднее, куда как мучительнее дается нам, в сравнении
с дефекацией, речь.
"/I"
1992
*) выражение "Экскрементальный фестиваль" заимствовано у Курта Воннегута
и помимо всего прочего, знак искренней признательности шутнику из Индианы,
коему автор обязан не одним лишь только знакомством с безумным миром
of one nazi sympathizer.
kartinki.txt 100664 1751 1751 336266 6710403426 11744 0 ustar sova sova Сергей Солоух
КАРТИНКИ
короткие истории
Вете Акатовой и Розе Ветровой
Взволнованно.
КРЫЖОВНИК
Серьезный человек в щелочку не подглядывает, буква зет, поза членистоногого,
фииии... Да и что увидишь, ценой переохлаждения нежного копчика и
нарушения кровообращения нижних конечностей? По большей части,
лишь трепет неясных крыл, да нечто розовое без выраженной половой
принадлежности. Нет, только лежа, среди смородины и крыжовника,
на е5, или, положим, f4, любительской доски пайковых соток.
- Павел!
Зачем отзываться, и выдавать стратегически верно выбранную позицию
военно-полевой раскладушки, скрип-скрип, в самый разгар прополки
ранней моркови соседскими барышнями? Или это кабачки? Не важно. Ботаника,
в данном случае e pluribus unum, лишь ласковый хлорофил фона.
- К Бычковым, наверно, пошел.
Конечно, куда же еще, убыл ремонтировать оранжевый "школьник" со
звонком, ловкостью слесарного гения поощрять двигательную активность
бычковского потомства.
Легкий ветерок шевелит набедренный сатин Павла Ильича Рабинкова,
старшая, все-таки старшая, думает он, выбор немыслимо труден, бессмысленен
и решительно невозможен, но сладок концентрацией и сосредоточением.
Ммммм. Молочная спелость против сахарной зрелости.
- Козел, этот старый пес, сосед, - скороговоркой поддерживает Катя
бойкий ритм удаления маленьких противных листочков, - ты представляешь,
вчера предложил подвезти от остановки.
- Вместо двухсот метров, километр околицей?
- Да, в его старых вонючих "Жигулях".
Не такие уж они, положим, и вонючие, думает сестра, но козел, это точно.
- Ну вот опять, целый кусок пропустила, куда торопишься?
- Ленка, ты ворчливее матери.
Тыльная сторона ладони оставляет на лбу пыльную сороконожку. Замарашка,
как была замарашкой сестрица, так и останется.
Со стороны малинового плетня, из-за дальнего, поросшего какой-то
куринной мерзостью, угла огорода плывут отзвуки полуденного боя
кремлевских курантов, "Маяк", ать-два, равнение на звезды, на рубин
с электричеством внутри.
Четыре часа дня, скоро Катька засобирается на автобус, которым приедет
сын Рабинковых Андрей. Андрюшка - хрюшка, мягкая игрушка.
Врешь, врешь, врешь, ну, Андрюшка, ну, свинюшка, ну, еще туда-сюда,
ну а мягкая игрушка, это просто ерунда.
- Знаешь что, твой папаша пристает к Катьке, и за мною нагло подсматривает.
- Это месть за мое счастливое детство у щелочки китайской ширмы. Обратная
сторона Эдипового комплекса. Актуализация сублимации.
- Андрюха, ты болтун и очкарик.
- И жид. Скажи, жид пархатый.
- Жид пархатый, жид пархатый.
- Ну, вот, придется теперь тебя наказать.
- Накажи меня, пожалуйста, my dear Andrew, my sweet boy.
- Да уж, придется, я вижу, с первого раза не доходит...
Девушки добивают грядку и разгибаются, Боже мой, Павел Ильич смеживает
веки, так даже лучше, этот несносный нейлон, дедерон и полиамид, дурацкие
тесемки и лямки, от которых лишь белая рябь полнолунья в глазах, воображение
сдувает, уууу-уф, и уносит, уносит... Клен, ты мой цветущий, ты, почему,
братишка, весь в разноцветных лоскутках и похож на елку в самый комариный
сезон? Волею-с Павла Ильича Рабинкова.
- Ку-ку, ку-ку, - от изумления начинает икать тупой организм кукушки
в ближней роще.
- Павел, ты, никак, уснул здесь в тенечке?
А? Да, слегка, нормальное состояние интеллигентного человека на
природе, легкая дремота, неосознанная необходимость, что поделать,
вакация...
Полуокружья ушей и щечек Марии Петровны светятся розовой четвертью
спектра.
- Павел, ну сходи, пожалуйста, к Бычковым, мы же обещали Алле.
- Мария, не знаю, что и делать, третий класс, в пятый пойдет, детина,
а все путает семь на восемь с девять на шесть.
- Павел, может быть, позанимаешься с Алешей?
Отчего же, конечно, восемь на семь, нет проблем, хотя доценту кафедры
Аналитической геометрии логика велосипедных биссектрис, блестящих
многоугольников и упругих плоскостей ближе и роднее таблицы, которую
запомнить надо подобно чудному мгновенью. Увы, серебряную стрекозу
курочит сам Бычков, кандидат энтомологических наук с наклонностями
живодера.
Павел Ильич облачается в дачные брюки и университетскую тенниску.
Калитка поет на перенесших все невзгоды зимы и весеннее непостоянство
петлях.
У ограды стоит младшая из соседских барышень. Невероятно соблазнительные
горошины легкого сарафана пытается сдуть и рассеять по плодородным
окрестностям неугомонный сельский ветерок.
- Здравствуйте, Катерина.
- Добрый вечер, Павел Ильич.
Интересно, чертовски интересно, не испытыват ли девушка затруднений,
проблем, скажем, в теории комплексного переменного? Павел Ильич
объясняет всегда увлекательно и с необычайным воодушевлением. Alas,
девица выбрала вечный постквантум перфектум романо-германской
филологии, унылые суффиксы в отрыве от животворящего корня.
- В этом платье Вы выглядите на ять.
- Спасибо.
С пригорка видно шоссе, непрерывная погоня белого за красным от лузы
к лузе разнообразных поворотов. Через полчаса приедет Андрей и станет
выпрашивать ключ от машины.
- Пап, ну, где же мне еще учиться, как не на прудах?
- В автошколе.
- Там инструкторами малопривлекательные менты в кожанных куртках.
Понятно. И все-таки, может быть, младшая?
Маленький мостик Павел Ильич едва ли не перепрыгивает, невидимая
жизнь земноводных будит приятные мысли о том, как осенним утром, шурша
резиной о траву, он пойдет с корзиной за лисичками.
Младший Бычков, Алеша, сидит на крыльце и молотком правит обод переднего
колеса. Над ним шевелится на прищепке полосатый аэроклубовский носок,
в траве валяются пропеллер и трещетка, не хватает пилотских очков
и перчаток с раструбами.
- Павел Ильич? - бухает с веранды.
- Я, Алла. Здравствуйте.
- Здравствуйте, извините, не могу к вам выйти, блины.
- Очень жаль, - радостно отзывается Рабинков и усаживается на крашенное
крыльцо рядом с сосредоточенным мальчишкой.
- Алексей, а девочки у вас в классе есть?
- Угу.
- Хорошенькие?
- Одна.
- И чем же она милее других?
- У ее брата есть лишние наклейки динозавров и она обещала уговорить
его сменяться на мой альбом Али-баба.
Все в нежных перышках и голубых прожилках на вечернем небе плодятся
облака. Павлу Ильичу хорошо видно, как на соседнем участке две бодрые
пенсионерки пытаются сладить с покосившейся изгородью. Летят в крапиву
пуговицы и шпильки, морщины, бородавки и веснушки подмигивают из
самых неподходящих мест. Нет, лучше забудемся с таблицей Пифагора,
чертившего гвоздем неунывающие медианы на тысячелетьями просеянном
песочке древних Сиракуз.
К себе Павел Ильич возвращается верхней дорогой вдоль рощи. Мелкая,
мягкая пыль делает пальцы за полумесяцем обрубленного носа сандалет
похожими на мелюзгу невовремя выкопанного картофеля. Этот путь вокруг
тем хорош, что на той стороне овражка, по пологим кочкам склона обычно
гоняют на великах переростки. Лихачат, кувыркаются и хохочут, не
обращая внимания на плотоядные тени, там, наверху между берез.
Сегодня ни одной девочки. Два белобрысых подростка, смахивающих
на толстоногих щенков. Один наблюдает, второй примеривается к маленькому
трамплинчику, пятки в землю, руки на руле всегда готовой поучаствовать
в членовредительстве "Камы", ни смеха, ни визга, ни солнышка уже оформившихся
конечностей.
- Папа, я возьму машину?
А почему не бисеклет? Сколько поэзии, черт возьми, в катании юного
и прохладного на раме, в этом шуршаньи детской щетины о шелк, и птичьих
ласках носом, норовящим клюнуть то ухо, то шею?
- Хорошо, если пообещаешь в Береговой больше не заворачивать.
- Нет, только на пруды. Искупаемся и обратно.
- Ладно, ладно, можешь не торопиться.
На веранде осы уже подступаются к ужину, пиво, привезенное Андреем,
теплое и пахучее, лить его надо со знанием дела, неспеша, по белой стеночке
туристического пластика.
- Марина, тебе наливать?
- Да, я сейчас.
Выход к столу, всегда выход к столу, даже если он накрыт походной клеенкой
со следами черного циркуля горячих кастрюль.
- Ну, как там Леша?
- Одаренный мальчик, но лучше ему учиться музыке.
- Почему?
- Там вплоть до самой консерватории можно не выходить за пределы четыре
на четыре.
Езда по летним косогорам на коротконосой "копейке" похожа на морскую
прогулку. Может быть, поэтому так и тянет сорвать с себя все лишнее
и окна открыть?
- Андрей, слушай, ну, неужели они не догадывались, ну, никогда не замечали,
что ты, маленький пакостник, там за ширмой...
- Честно?
- Честно.
- Однажды я уснул возле нее на полу и меня полоротого купидона утром
застукал отец.
- Выпорол?
- Нет, в субботу повел в магазин и купил лук со стрелами.
- Андрюха, ты болтун и очкарик.
- И жид, скажи, жид пархатый...
После нескольких стаканчиков ячменного варева это происходит всегда.
Павел Ильич из сумеречной веранды входит в комнату, сандали он оставляет
на половичке у стены. Мария Петровна домывает посуду, она не сопротивляется,
только отходит чуть-чуть, делает два мелких шажка влево, чтобы тазик,
над которым танцует пар, не мог ненароком поучаствовать в процессе.
Павел Ильич в такие минуты решителен и грубоват, на пол падает юбка,
звеня какой-то рассыпухой, забытой в накладном кармане, потом гребешок,
на ум приходят, некстати совершенно, две сегодняшние пенсионерки.
Павел Ильич закрывает глаза, сейчас, сейчас, дилемма, сумятица желаний
сама собою разрешится, ну же... коса, две кругленькие булочки под
синим треугольником, пара лямочек с узлом между лопаток - старшая,
старшая, старшая, аршая, аршая, шаааая, яяяяяяяяяяяяяя.
Мария Петровна целует его в лоб.
Пережевывая гравий, к дому подкатывает беленький автомобильчик.
Андрей. Павел Ильич бросает взгляд за синее стекло, силуэты, муть
и неопределенность, ничего, он улыбается.
Ночи в июле очень, очень короткие, как звук о.
ИОНЫЧ
Днем это самый скучный угол в округе. Здесь не роятся даже простейшие
и легчайшие из крылатых и пучеглазых организмов, не бьются головами
о рифленые стены, не собирают на крылышки пушистую ржавчину с труб.
Опостылело за зиму все неодушевленное, все механическое и утилитарное,
плавь солнце бочку на крыше, сжигай хвосты водопроводные с наростами
кранов, диссоциация рубероида, аннигиляция шифера - легкий пар,
суета зазевавшихся молекул на месте рассеившихся душевых кабинок
и глаз успокаивающий вид низких деревенских построек за изгородью
да сосен, массово восходящих на вершины невысоких холмов. Покой.
Полуденная прострация спортивно-оздоровительного лагеря. Желтые
армейские палатки подобрали юбки и ветерок беспрепятственно перебирает
полоски матрасов. В крайней за столиком четыре спекшихся картежника,
во второй слева - жертва неправильного опохмела, можно читать чужие
письма и шариться в рюкзаках - все на реке.
В двух невысоких корпусах бывшего пионерского лагеря, под крышами
просторных веранд температура значительно ниже точки кипения и какая-то
часть организованного белка концентрируется здесь. Незначительная,
впрочем.
Пузырями азарта, гоняя в блиц на высадку, оживить стараются староиндийскую
архаику крепконогие физруки. Их торсы, влитые в белые тенниски, свистки
на ниточках между героическими выпуклостями больших грудных мышц,
волю к жизни ослабляют у парочки дежурных из двоечниц, что загнаны
судьбою неразумной зачет по физкультуре получать на лоне родной,
не слишком еще захватанной природы. Мойте, голубушки, мойте старательно,
после сончаса кросс бежать под зелеными по желтеньким пять кэ-мэ.
Густея в прокаленном воздухе из-за горы, с реки наплывает, чтобы зависнуть
над прутиками громоотводов, урчанье механическое, это из города
явился рыбу попугать плоскодонный катер, называемый, подобно половине
всех предметов в данной местности, "Заря". Двенадцать ноль-ноль
ровно, точнее, плюс-минус пятнадцать минут с учетом особенностей
летнего времяисчисления.
На крыльце второго корпуса появляется довольно крупный молодой человек
с округлым лицом, покатыми плечами и слегка волнующим х/б футболки
мякишем непротивного еще животика. Леша Воробьев, студент бывший,
ассистент несостоявшийся, занимающий одну из узких, некогда вожатских
комнат, обжитых ныне малоденежным младшим преподавательским составом,
на правах всеобщего любимца. Ширина его неизменной флегматичной
улыбки не зависит ни от температуры, ни от влажности, лишь от послушности
толстеньких, на дворницкие смахивающих пальцев, которые он через
вечер погружает в пасть с клыками черными и белыми переносного органчика
с педалькой. И если руки, ноги ладят с электричеством, то к концу танцев,
бывает, улыбка даже размыкает его губы, и вылетает что-то вроде звука:
- Хо, - из Лешиной, совсем не приспособленной к продолжительной членораздельной
речи гортани.
Сейчас на крыльцо он выносит детскую коляску, креслице на четырех
колесиках с балдохинчиком, прежде чем появится хозяин предмета несерьезного
из металла и синтетики, десятимесячный Митя Воробьев, предстоят
короткие манипуляции с фиксаторами железяк. Пока Леша пощелкивает
ими и позвякивает, цинковая бочка на крыше душевой музыканту то темечко
накроет зайчонком солнечным, то шею обмахнет, то нагло уставится
в крестец, но Алексей на приставания дурацкие внимания не обращает.
Наконец сероглазая мама Люба выводит червячка-наследника, если
не талантов, то музыкальных инструментов точно. Катить сокровище
под шелест песочка погремушек к столовой через рощицу очень приятно.
Все встречные здороваются.
Впрочем, на степень аппетитности обеда всеобщая приязнь влияет мало,
укладывается как-то, молчит, колодой лежать под лапами, клешнями
сосен не мешает, и молодец.
- Бревно? - смеется Люба.
- Угу.
После полутора лет всепогодных сапог мастера трехсменной стройки,
желанье если не спать, то просто не двигаться, необоримое. Вторую
неделю они уже здесь, а на пальцах ни мозолей от весел, ни царапин от
скал. С одной стороны, Митька - пузо круглое с рук на руки перемещается,
а с другой, так замечательно валяться и на спине, и на боку, и под деревьями,
и у реки.
Зря, наверное, ушел из института, вести лабораторки занятие не хлебное,
конечно, но и не потное. А играть, репетировать можно пять, шесть,
семь, как в старой песне, восемь раз в неделю, но опять же Люба, Митя...
Даже открывать глаза не тянет, хотя полюбоваться стоит, конечно,
стоит и хлорофилом, и озоном. Роскошь. Какие-то метелки, стебельки,
листочки жирные под самым носом. Пахнут, приют и корм дают стрекозам,
бабочкам, божьим коровкам.
Ну, что расселась, лети на небко, там твои детки развлекаются в разряженных
слоях атмосферы, бомбовоз пролетел и оставил после себя серп жирного
пушистого следа, то-то потеха нырять в него с головой. Давай, давай,
жарь, лети, глупая.
Митька дрыхнет и Любу сморило. Ветерок ищет какой-то полузабытый
эпизод, торопливо листая страницы ее книги. Если память не изменяет,
там, на пригорке, чуть подальше должна быть малина, медвежья ягода.
Пол-литровая баночка из-под воды быстро розовеет от пупышей-глазков,
а маленькие беленькие косточки приятно между делом перемалывать
зубами. Сверху хорошо видно, как внизу в лагере на несвежий, плешивый
квадрат поля выползают жуки-футболисты. Неразличима лишь булавка,
которая вот-вот заставит их носиться от угла к углу, соударяясь.
Под сосною, чистоплотным деревом, посидеть, что-ли, для разнообразия?
Свисток короток и резок, как зов обомлевшей свиньи.
Каждый матч в сезоне принципиальный, иначе зимой будет нечего вспомнить,
в сентябре не о чем поговорить. Пересохший газон чихает пылью, белый
пузырь ищет кочки, чтобы обмануть безжалостные щечки и подъемы. Дыханья
хватает лишь на обстоятельства места и образа действия. К толчкам,
захватам, активной работе коленей и локтей, судья, мосластый педагог,
как настоящий дарвинист, относится вполне терпимо. И это называется,
дает народу поиграть.
Между тем, экспедиция из числа слабосильных и немощных уже отряжена
за белыми головками, идти не далеко, в Дьяково, два километра туда,
два обратно.
У окошек отрядных спален, выходящих на белое с зеленым, ограду и нужник,
что погружаются за сантиметром сантиметр, и не сегодня, завтра утонут
в волнах крапивы и ивняка, сидят, кросс пережившие, п
...Закладка в соц.сетях
