Жанр: Юмор
Попугай, говорящий на идиш
...ми дает каждому, по паре десятков долларов. Когда Луис берет на дело нелегальных
иммигрантов, расчет проходит спокойно, без эксцессов. Но если он вынужден прихватить
парочку нью-йоркских негров-наркоманов, которых никто больше на работу не возьмет, тогда
при расчете случаются скандалы, и однажды Луиса крепко побили, отчего у него с тех пор шея
плохо поворачивается вправо.
Деньги, что ему правдами и неправдами удается оставить себе, такие мизерные, что за все
годы жизни на такой опасной улице его ни разу не пытались ограбить. Уголовный мир знает
Луиса. Часть своего дохода он получает от экономии на материалах. Негры, истратившие на
наркотики свои последние центы, по ночам таскают для Луиса из пустых домов радиаторы
парового отопления, уцелевшие доски с полов, оконные рамы.
Луис по-своему щедр и даже любит своих земляков-постояльцев. Сделав удачное дело, он
не поскупится и принесет домой парочку бутылок израильского вина "Кармель", купит в
арабской лавке на Бруклин-Хаите настоящего кофе с горькими зернами кардамона, и они
втроем закатывают пир на третьем этаже, рассевшись на кровати хозяина. Поют на иврите
израильские песни, и тут араб Махмуд обставляет Луиса, потому что Луис не знает новых
песен, а только старые, времен еще до создания государства Израиль. Они дружно ругают
американскую пищу, наперебой доказывают друг другу, что израильские помидоры не чета
здешним, а уж о винограде нечего и говорить. Что же касается кофе, то уму непостижимо, как
такой богатый народ может глотать гадость, называемую "регулятор кофе", которую в Израиле
даже кошка бы пробовать не стала.
Размякнув от вина и слегка обалдев от чрезмерно выпитого арабского кофе, крепкого, как
динамит, Луис начинает разглагольствовать о политике и причинах своего несогласия с
Израилем, тряся морщинистой, как у индюка, шеей. .
- Вы, мальчики, не поверите, а я все своими глазами видел. И никогда не прощу этого
социалистам, будь они хоть сто раз евреями. Они нас, правых, боялись больше, чем арабов. И
когда мы, "Эцель", из Америки доставили в Израиль, где каждая винтовка была на вес золота,
целый корабль с оружием, Бен-Гурион выставил пушки на пляже и потопил "Алталену". С
оружием и с людьми.
Я стоял на тель-авивском пляже рядом с Менахемом Бегином, можете его спросить, и мы
оба плакали. А что было делать? Поступить как они и начать резню? Евреев против евреев? Нас
бы тогда совсем арабы задушили. Я махнул на все и уехал. И был прав. Вы сами знаете, до чего
социалисты довели нашу бедную страну. Иначе бы вы не сбежали. А как обидно! Какая могла
быть страна! Жемчужина! Изумруд! Бриллиант!
И тут выяснялось, что даже Махмуд тосковал по Израилю. А уж о Дане и говорить нечего.
Он часто во сне с умилением видел грязную заплеванную тель-авивскую автобусную станцию
- тахану мерказит А то вспоминал шоссе Тель-Авив - Иерусалим, вьющееся среди
невысоких холмов Иудейских гор, покрытых сосновым лесом, высаженным здесь руками
первых поселенцев. По этому шоссе, будучи в армии, много раз перегонял свой танк,
поставленный на плат-форму автотягача, и сам сидел наверху на броне и, как король, оглядывал
окрестность.
Свои проклятия социалистам Луис завершает тостом в честь Америки - страны, где,
правда, невкусные помидоры и кофе - на смех курам, но где перед каждым открыты большие
возможности. И тут же, близоруко щуря глаза, спрашивает:
- Посмотрите, мальчики, я плохо вижу, там не крыса бегает?
Чтоб зацепиться за Америку, надо жениться на американке. Это самый верный путь.
Каждый нелегальный иммигрант это знает. Был момент, когда Дану казалось, что он уже у
цели. Луис подрядился сменить электропроводку в магазине одного еврея в Квинсе и послал
туда Дана, потому что Махмуд умел выполнять работы по дереву и бетону, а Дан знал
электротехнику и слесарное дело. Работа была пустяковая, и Дан справился с ней за полдня.
Хозяин, очень довольный качеством, пригласил Дана обедать к себе домой. Как потом
выяснилось, не только поэтому. У хозяина была дочка на выданье, а такой еврейский парень из
Израиля, с такими золотыми руками, мог оказаться неплохой партией для нее. И для Дана это
было то, чего он искал. Не красавица, но вполне симпатичная. И папа, который поможет на
первых порах.
Дан после этого обеда дважды был у них в гостях и вечерами ходил с ней смотреть кино
на Квинс-бульвар. Он ей нравился, и оставалось сделать лишь предложение. Но именно тогда
черт дернул ее за язык, и она созналась ему, уверенная, что это обрадует его, что мечтает уехать
из Америки в Израиль, и даже свадьба ее будет там. Потому что она хочет, чтоб ее дети не
стали хиппи, как это сейчас модно в Америке, а выросли нормальными, полноценными
евреями. На третье свидание Дан не явился.
Сегодня, в Судный день, Дан не знал, куда себя девать, и отправился в Манхэттен
побродить по Пятой авеню и поглазеть на витрины. У него была мысль сходить в кино, но это
обошлось бы в четыре доллара, а просто погулять по самой богатой в мире улице не стоило
ничего. А еще здесь была возможность повстречать кого-нибудь из земляков, потрепаться,
отвести душу, а может быть, и получить дельный совет.
На Пятой авеню было особенно заметно, как много сабр махнули рукой на Израиль и
свили себе неплохие гнездышки здесь, за океаном. Продавцы в магазинах, особенно почему-то
там, где идет торговля радиотоварами и поношенными джинсами, разговаривали по-английски
с бронебойным ивритским акцентом, а уж в желтых такси каждый третий шофер был бывшим
израильским парашютистом или танкистом. Луис, горько усмехаясь, уверял Дана, что если
прочесать весь Нью-Йорк, то здесь можно укомплектовать из дезертиров парочку
парашютно-десантных и танковых дивизий для Израиля.
Летом Луис привел сюда Дана, на Пятую авеню, потому что был День Независимости
Израиля, и нью-йоркские евреи отмечали этот день большим парадом. Сотни оркестров в
чудной маскарадной униформе времен Наполеона маршировали по центру Манхэттена,
сотрясая воздух "Хавой-Нагилой" и "Злотым Иерусалимом". А между оркестрами шли
бесконечными толпами еврейские дети и старики, помахивая израильскими флажками и
полизывая мороженое. Они шли весь день по Пятой авеню, и казалось, что кроме евреев в этом
городе вообще никого нет, если не считать негров и пуэрториканцев, которые вообще
неизвестно как сюда затесались.
А на тротуарах стояли любопытствующие зрители с очень знакомыми физиономиями.
Целыми семьями. И разговаривали между собой исключительно на иврите. Как и Дан с Луисом,
это были исключительно беглые израильтяне, и по случаю Дня Независимости они тысячами
выползли из всех щелей огромного Нью-Йорка и, заполнив тротуары Пятой авеню, ликовали
вместе с американскими евреями, славя далекий Израиль, но в марширующие колонны не
совались - это было бы уж совсем неприлично.
- Ну, скажи, не цирк? - брызгая слюнями, сатанел Луис, стараясь перекричать
оркестры. - Эти, кто никогда не поедут на Ближний Восток рисковать своей шкурой,
демонстрируют любовь к Израилю на безопасной Пятой авеню, и им аплодируют бежавшие
оттуда мужественные евреи. Цирк! За который мы еще заплатим!
Дан прошел сегодня Пятую авеню с 42-й улицы до Сентрал-Парка и двинул обратно, но
пока не встретил знакомых среди фланирующих вдоль зеркальных витрин пешеходов.
По Пятой авеню в Судный день густо шли автомобили, и к этому трудно было
привыкнуть. В Израиле в этот день замирала вся страна, и самый отчаянный безбожник не то
что в Иерусалиме, но даже в декадентском Тель-Авиве не отважится в этот день сунуться на
улицу в автомобиле.
А в Нью-Йорке хоть полно евреев, больше, чем во всем Израиле, но город все же
нееврейский, и в Судный день по нему автомобили гоняют не в меньшем числе, чем в любой
другой день.
День выдался теплый, но в щели между небоскребами небо заволакивали серые тучи. У
многих, кто прогуливался по Пятой авеню, были в руках сложенные зонтики. Даже негр с
бегающими глазками, незаметно сующий на углу прохожим мужчинам розовые листочки с
приглашением посетить ближайший публичный дом, тоже держал свернутый зонтик под
мышкой. Он сунул такой же листочек и Дану. Казалось, все прохожие смотрят на него и
осуждают его за то, что он из тех, кто пользуется продажной любовью. А Дан и не собирался
этого делать. Был он для таких затей просто брезгливым, да и тратить нелегко заработанные
деньги на это считал унизительным для мужчины. Взял бумажку машинально, потому что негр
сунул в ладонь.
Пройдя блок, он, отвернувшись к стене, развернул бумажку. На ней были нарисованы
сочные женские губы. Дразняще полуоткрытые. И стояла цена. 10 долларов. Немного. Даже
ему по карману. Тем более что он собирался сходить в кино и раздумал. Значит, четыре доллара
сэкономил. Остается лишь добавить шесть.
Дан рассмеялся. Никуда он, конечно, не пойдет, а вот сейчас найдет урну для мусора и
выбросит розовый листок. Он глазами поискал урну. Прохожие разворачивали над головами
зонты. Дождевые капли стукнули Дана по носу, побежали по шее за воротник.
У него не было зонта, и он ускорил шаг. Свернул за угол, увидел, что люди прячутся под
большой навес над входом в здание, и протиснулся между ними. Дождь с шумом забарабанил
над головой.
На дверях подъезда были наклеены такие же розовые листки, какой он сжимал в кулаке, с
женскими полуоткрытыми губами, и предлагалось подняться на второй этаж и нажать кнопку
звонка. Только и всего.
Дождь заладил надолго, и автомобили, шмыгая мимо, поднимали фонтаны брызг, обдавая
укрывшихся под навесом. Дан толкнул дверь и, не оглядываясь, пошел по лестнице,
перешагивая через две ступени. Вот и дверь с наклеенными розовыми листочками. Он быстро,
словно за ним гнались, нажал кнопку звонка. Загудел зуммер изнутри, и дверь медленно
открылась. Дан прошел и услышал за спиной звук захлопнувшейся двери. Первое ощущение
было, что он попал в западню. В длинном узком коридоре он увидел окошечко кассы,
немолодую женщину в нем, мирно вязавшую спицами что-то из шерсти.
- Десять долларов, - отложив вязанье, сказала она.
Дан порылся в карманах и отсчитал десять долларов. Она взяла деньги и положила перед
ним картонный билет, размером с автобусный, добавив ломтик жевательной резинки.
- А это зачем? - удивился Дан.
- Подарок фирмы, - усмехнулась она.. - Не хотите жевать - оставьте.
Дан взял билет и жевательную резинку и двинул дальше по коридору, куда кассирша
указала ему кивком головы.
Коридор перешел в тесный холл, и тут Дан увидел девиц. Их было пять. Они сидели на
скамье, полуодетые, в купальных костюмах, густо и вульгарно накрашенные. Две негритянки с
длинными худыми ногами и большими грудями, жирная, с рыхлыми бедрами немолодая
пуэрториканка и две белые. Напротив них на скамье сидели двое мужчин, должно быть,
клиенты, такие же, как Дан. Немного скованные, с зажатыми в пальцах билетами. Они искоса
поглядывали на девиц, а те вообще не обращали на них внимания.
Негритянки курили сигары и о чем-то разговаривали вполголоса, пуэрториканка пила
кока-колу из банки. Одна белая читала книгу в мягком переплете.
Дан нерешительно присел на скамью возле мужчин, и тотчас же его сосед, пожилой,
неопрятно одетый негр, встал и подошел к пуэрториканке, протянув ей билет. Даже не взглянув
на него, она взяла билет, поставила на скамью недопитую банку кока-колы и пошла вперед,
вихляя широкими бедрами. Негр поспешил за ней.
Скользя робким взглядом по оставшимся проституткам, чтоб выбрать, кому вручить
билет, Дан задержался на той, что читала книгу. Она была молода, немногим более двадцати, и
в ней уже намечалась склонность к полноте. Груди распирали купальник, а на боках заметна
жировая складка. Лицо круглое, с маленьким носиком и пухлыми детскими губами. Волосы
темные, кудрявые, до обнаженных плеч.
И вдруг его глаза словно укололись обо что-то. С ее шеи свисал на тонкой цепочке и
прятался между холмиков грудей серебряный Маген-Давид, шестиконечная звезда Давида. Она
была еврейкой.
Даже не успев осмыслить, зачем она ему, Дан торопливо, чтоб его не опередили, подошел
к ней и протянул билет. Она оторвалась от книги, взглянула снизу ему в лицо, кивнула и,
заложив книгу закладкой, сунула ее в сумочку и повела Дана за собой. Туда же, куда
пуэрториканка увела негра.
По обеим сторонам коридора располагались крохотные кабинки, с фанерными стенками,
не дотягивавшими до потолка, и поэтому каждый звук был явственно слышен. В кабинах
проститутки принимали клиентов, и оттуда доносилось мужское сопение, плеск воды,
приглушенный говор.
Дан вошел вслед за своей избранницей, покачивавшейся на высоких каблуках, в ее
кабинку. Там помещался матрас, положенный на кирпичи, стул, ведро и пластмассовый тазик
на полу. На стенке была прибита крохотная полка, уставленная парфюмерными банками,
флаконами, прижатыми большим рулоном бумажных полотенец.
- Разденьтесь, - сказала она, не взглянув на него, и Дан уловил крепкий ивритский
акцент.
Она вышла, прикрыв дверь, и вернулась с ведром воды, когда он сидел на матрасе голым.
На шее у Дана на тонкой цепочке висел такой же, как у нее, Маген-Давид, только не белый,
серебряный, а желтый, золотой.
Она скользнула по нему ленивым взглядом и глянула ниже живота:
- Вы... откуда?
- Оттуда же, откуда и вы, - ответил Дан.
- Я из Тель-Авива.
- Я тоже. Рамат-Ган.
- Сюда насовсем?
- Не знаю.
На большее у нее не хватило любопытства.
Она поднесла к его коленям тазик с теплой водой, деловито помыла ему член и вытерла
бумажным полотенцем. Потом опустила купальник, вывалив две крепких круглых груди, и
сняла его с одной ноги, оставив висеть на другой. Дану она велела лечь на спину и, присев
рядом, спросила:
- Как будем? В рот? Или туда? Дан, помедлив, сказал:
- В рот.
Она взяла его член рукой, подавила и прищурила глаза, стала рассматривать головку, не
выйдет ли наружу гнойный симптом венерической болезни.
"Ого, - подумал Дан, - она еще, оказывается, близорука. Должно быть, стесняется
носить очки".
Удовлетворенная осмотром, она глянула ему в лицо:
Только предупреждаю. Глотать не буду. Сегодня я пощусь.
Дан чуть не рассмеялся.
- Зачем же ты вообще вышла... на работу в такой день? Раз для тебя это важно...
поститься?
- График составлен заранее. А в Бога я не верую, соблюдаю только традицию...
Она сделал глубокий вдох и чихнула, забрызгав Дану живот.
- Слушай, - приподнялся Дан, - мне уже ничего не хочется.
- Извиняюсь. Простудилась вчера. Нос заложило. Вы уже жалеете, что меня выбрали?..
- Ну, на что это похоже? - сказал Дан беззлобно. - Какая же ты проститутка?
Обыкновенный еврейский шлимазл... чихает клиенту на живот.
- Ну, вы же свой человек? - улыбнулась она.
- Значит, меня можно так обслуживать?
- Знаете что, - сказала она, - я сейчас все устрою. Передам ваш билет одной черной
девице, она вам все сделает. А мое время уже кончается. Мне собираться пора. Вы согласны?
- А сколько тебе платят?
- За каждый билет пять долларов.
- Значит, ты потеряешь пять долларов?
- Для своего человека не жалко, - и улыбнулась ему снова просто и по-дружески.
- Ладно, - согласился Дан. - Веди черную. А потом ты куда пойдешь?
- Может быть, к подруге...
- В кино не хочешь?
- Можно и в кино.
- Тогда жди на улице.
Негритянка быстро управилась, сделав все, что положено, и снова помыла Дану член,
подставив тот же тазик с остывшей водой.
Когда он вышел на улицу, дождь уже кончился, но ручьи еще бежали вдоль тротуаров.
Она стояла в плаще, с черным зонтиком под мышкой и улыбалась ему. Дан взял ее под руку, и
они пошли на Пятую авеню.
- Меня зовут Тамар, - представилась она. Дан тоже назвал себя.
- Шрам на ноге, это у тебя с войны? Мой брат был парашютистом... А ты?
- В танке.
- В танке - это плохо, - вздохнула она. - Горят заживо.
- Иногда, - согласился Дан. - Кто у тебя там остался?
- Мама и два брата. Я пишу маме, что учусь и работаю... посылаю ей доллары... и она
рада за меня... Если б знала... Ты меня не презираешь?
- За что?
- Ну, что я этим занимаюсь...
- А разве дома у нас мало проституток?
- Но сегодня такой день, - вздохнула она. - Мама постится... И братья... Весь
Израиль... Ни одной машины на улице... А здесь...
Они свернули на параллельную Мэдисон-авеню и придержали шаг у большой синагоги,
из открытых дверей которой доносилось знакомое пение кантоpa - щемящий душу еврейский
плач в Судный день. На их родном языке-иврите. И от этого повеяло домом.
- Зайдем, - показал глазами Дан. Она кивнула.
Они поднялись по ступеням в обширный зал с люстрами. На скамьях сидели с
молитвенниками в руках нарядные американские евреи: мужчины и женщины. Здесь была
реформистская синагога. Дан взял со скамьи черную ермолку и надел на макушку. Они стояли
у колонны, в проходе.
Кантор пел хорошо. Со слезой. Выговаривая слова на иврите с легким американским
акцентом. От этого на них повеяло чужбиной, и они оба остро почуяли, как далеко они от дома.
Во всей синагоге только для них двоих иврит был родным, а не наспех заученным языком.
Но кантор пел все-таки хорошо. С настоящей слезой в голосе. И слезы потекли сначала по
румяным щекам Тамар, а потом появились и у Дана.
В Судный день надо плакать.
ОЧКИ
Когда, не без доли хвастовства, я сказал одному моему знакомому доктору из Тель-Авива,
который и сам, и его жена, и его пятеро детей - все поголовно носили очки и расставались с
ними лишь когда ложились спать, что, мол, вот я в свои почти пятьдесят лет ни разу не
утруждал свою переносицу роговой оправой очков и представления не имею, как выглядит мир
через выпукло-вогнутые стекла, тель-авивский доктор посмотрел на меня с грустью и
прискорбием.
- Это все от гремучего невежества, - кротко сказал он. - После сорока лет всем нужны
очки. Хотя бы для чтения.
И сунул мне в руки книгу с нормальным, не очень мелким шрифтом, предложив почитать
вслух в присутствии всей его очкастой семьи.
Я раскрыл книгу где-то посередине, вытянул руку на всю длину и устремил свой взор, как
музыкант в ноты, расставленные на пюпитре.
Докторова семейка, сверкая стеклами очков, дружно прыснула со смеху, заглушив мою
попытку прочесть вслух первую фразу.
- Вот видите, - сказал доктор. - Вы держите книгу, как кокетка зеркальце. Через
годик-другой вам не будет хватать и длины руки, чтоб что-нибудь увидеть в книге.
Дальнозоркость, дорогой мой. Идите и смело заказывайте очки.
И даже порекомендовал мне магазин в Иерусалиме, где можно заказать очки совсем
недорого и с полной гарантией, что хоть что-нибудь я с их помощью увижу. В этот магазин я
отправился не один, а с женой. Она не намного моложе меня и, конечно, держит книгу за версту
от глаз.
Очковый магазин с фамилией владелицы мадам Вильнер на вывеске мы нашли именно
там, где он был обозначен в записке тель-авивского доктора, на углу улицы Шамай. Там, где
сбились в кучу все кинотеатры Иерусалима и вечером протолкаться живому человеку
абсолютно невозможно.
Мы пришли туда утром. Потому что мы не туристы из Америки и знаем, куда и когда
можно ходить в славном городе Иерусалиме. Например, площадь Сиона мы вообще стараемся
обходить. Террористы рвут бомбы только там и нигде больше. Возможно, из-за названия.
Площадь Сиона. Они очень не любят это слово. Сион. Сионизм.
Один чудак, я об этом своими глазами, правда еще до очков, в газете читал, умудрился
дважды подорваться на площади Сиона. Первый раз, когда взорвался холодильник, полный
динамита. Этого малого хоть и не убило, но довольно крепко трахнуло. В госпитале он
провалялся полгода. А когда выписался, в первую очередь пошел прогуляться вы думаете
куда?.. На площадь Сиона. За все полгода, пока он отлеживался в госпитале, там ни одного
взрыва не было, но стоило ему ступить на ту самую площадь, как тут же взорвался заряд,
побольше первого, и наш чудак с новыми ранениями вернулся в госпиталь, откуда отлучился
всего на час.
Улица Шамай - это не площадь Сиона, хотя оттуда рукой подать. Мадам Вильнер,
седенькая аккуратная старушка в очках с такими толстыми линзами, что ее глаз разглядеть
невозможно, приняла у нас заказ, терпеливо и вежливо ждала, пока моя жена из сотни выбрала
себе очень игривую оправу, и велела прийти послезавтра за очками. Деньги попросила вперед.
- Знаете, - сказала она, оправдываясь, - мы живем в таком городе и в такое время, что
не знаешь, что будет завтра.
Мы ушли с квитанциями в кармане, и нам в спину мигали тысячи пар очков в самых
неимоверных оправах, аккуратно и со вкусом разложенных в зеркальных витринах магазина
мадам Вильнер.
Назавтра утром я совсем по другим делам оказался неподалеку от улицы Шамай и
услышал такой взрыв, что чуть не оглох, и у меня уши до сих пор будто ватой заложены. Я
побежал вместе с толпой к месту происшествия, с треском скользя по осколкам стекол из
выбитых окон. Догорал автомобиль, где была заложена взрывчатка, на тротуарах ползали
раненые. Один из них щупал окровавленными пальцами осколки оконных стекол и вопрошал:
- Где мои очки?
И тогда у меня екнуло сердце. Я вспомнил магазин мадам Вильнер. Магазин, как пишут в
газетах, оказался в самом эпицентре взрыва. Его разнесло так, что от витрин остались груды
стекла, обгорелые доски и еще какой-то хлам. Даже вывеска с именем владелицы валялась
разбитая на противоположном тротуаре.
На следующий день моя жена собралась за очками. Я объяснил ей, что произошло на
улице Шамай вчера, но моя жена сразила меня своей логикой:
- Если мадам Вильнер жива и не в госпитале, то мы по нашим квитанциям хоть получим
обратно деньги.
На улице Шамай уже убрали обломки, и очень довольные подвалившей работой
стекольщики, как ласточки, суетились в пустых оконных рамах на всех этажах. Витрины
магазина мадам Вильнер были закрыты фанерными щитами, но двери были распахнуты, и на
пороге стояла она сама, глядя на божий свет через толстые линзы своих очков.
Она взяла у нас квитанции и сказала: - Очки готовы. Можете их получить.
Исчезла в обугленном нутре магазина и вынесла нам две пары очков, тех самых, что мы
заказали, и даже не забыла вручить нам кожаные сумочки для хранения очков: черную, строгую
для меня и красную, кокетливую - для жены.
Заходите, если обнаружите дефект, - улыбнулась она нам вслед. - Наша фирма работает
с гарантией.
ЖЕНЩИНЫ ИЗ ЦФАТА
Что остается в памяти после войны? Не знаю, у кого что, а мне после войны Судного дня
помнится лишь жуткий непрекращающийся шум. День и ночь. И никакой паузы, никакой
передышки.
Поверьте мне, на фронте было слишком шумно не потому, что дело происходило в
Израиле, а евреи, как известно, не из тех, кто разговаривает очень тихо. Это было бы полбеды и
даже четверть беды.
Страшный шум, от которого было впору с ума сойти, происходил от того, что бои на
Голанских высотах велись на участке шириной в несколько десятков километров, а огневых
средств, и притом самых мощных калибров, понатыкали в этой тесноте так много, что их бы
хватило на целый фронт в Европе во время второй мировой войны.
Четыре тысячи танков грохотали и скребли друг друга железными боками на этом пятачке
и палили из всех отверстий, пока не вспыхивали факелом и экипажи не сгорали заживо. А если
к этому добавить ракетные установки, минометы, которые, как известно, тоже не имеют
глушителей звука, и сотни дальнобойных орудий главного калибра, то даже ребенку станет
ясно, что вздремнуть хотя бы часок в этом аду солдату с самыми крепкими нервами не
удавалось.
Где уж тут уснуть, когда рядом бухают тяжелые орудия, и не поодиночке, а по три-четыре
вместе, залпом, и от каждого такого выстрела из ушей начинает сочиться кровь. Потому что
воздух детонирует с такой силой, что барабанные перепонки не выдерживают. Вся
артиллерийская прислуга и все, кто находятся поблизости от орудия, при выстреле затыкают
пальцами уши и широко раскрывают рты, чтоб уравновесить давление воздуха на барабанные
перепонки.
Но это помогает как мертвому припарки. И кровь течет из ушей по пальцам. И все мы, что
живы остались, после войны смущали собеседников, по несколько раз переспрашивая каждую
сказанную ими фразу. Поэтому над нами часто смеялись. И мы тоже смеялись. Потому что
лучше быть живым и немножко глуховатым и смеяться сколько душе угодно, чем сохранить
слух, но сложить голову и, естественно, не иметь возможности ни разу рассмеяться.
Одним словом, проходили дни и ночи на Голанских высотах, и от постоянного шума мы
ни разу не поспали и совершенно очумели.
Поэтому, когда нашему подразделению был отдан приказ передислоцироваться с
Голанских высот на Синайский фронт, мы взвыли от радости. Наконец-то поспим. В пути. Пока
с севера на юг пересечем весь Израиль и всю синайскую пустыню до Суэцкого канала. Это
добрых семь-восемь часов дороги в абсолютной тишине, мягко покачиваясь на рессорах.
Можно сойти с ума от одного лишь предвкушения.
К нам подогнали пассажирские автобусы и стали быстро грузить. Я попал в автобус из
Иерусалима. На нем еще оставался номер прежнего довоенного маршрута. Девятый! Господи!
Сколько я на нем ездил. Девятка идет мимо моего дома от горы Скопус до улицы Кинг
Джордж. Когда я сел и погрузился в мягкое сиденье, я почувствовал, что в нем еще не остыло
тепло от моего тела с тех мирных времен.
Мы влезли в автобус с личным оружием и боеприпасами, сбросили на пол каски, как по
команде откинули на спинки сидений головы с небритыми заросшими лицами и уснули, словно
в обморок упали.
Не знаю, сколько мы спали, мне показалось, что лишь одну минуту, как всех нас вырвал
из глубин сна многоголосый женский крик. Поначалу мы ничего не могли разобрать. Автобус
стоял в каком-то городе, окруженный толпой женщин. Потом оказалось, это город Цфат, в
Галилее, в часе езды от наших прежних позиций. Цфат - город религиозных евреев. Здесь
всегда тихо и дремотно, как в синагоге.
На сей раз нас разбудил шум посильнее того, от которого мы избавились на Голанских
высотах. Разговаривали одновременно и не сдерживая голоса сразу сто еврейских женщин из
Цфата. Не только нас, они могли бы и мертвого разбудить.
Очень недов
Поділитися у соцмережах
