Жанр: Юмор
Попугай, говорящий на идиш
...лестницы. В руке он держал скрипку и смычок. Вынул другой рукой из кармана сложенный
вчетверо носовой платок и положил его на Левое плечо. Потом на платок легла дека скрипки, а
на деку-подбородок скрипача.
Я подвинул стул, приготовившись слушать, и тут увидел первого настоящего масона.
Каменщика. В фартуке. Правда, в руках у него был не мастерок, а большой медный поднос,
густо уставленный стаканами с чаем. И был это не каменщик, а, скорее, каменщица, потому что
все половые признаки, как-то: широкий, отставленный зад, большие груди, нависавшие над
фартуком, а также прическа и серьги в ушах - утверждали, что это женщина. За исключением
черных усов на верхней губе, внушавших сомнение.
- Каменщик? - шепотом спросил я моего соседа.
Он оглянулся и хмыкнул.
Буфетчица. Понесла чай американским братьям. Русским братьям в последнюю очередь.
Скрипач поднял смычок, его седые брови трагически заломились, и глаза наполнились
скорбью. Мы все затаили дыхание, настроились на печальные еврейские мелодии русского
композитора Дмитрия Шостаковича.
Смычок лег на струны и взмыл вверх, издав жуткий скрипучий звук, какой издает
несмазанное колесо. У скрипача округлились глаза, а мы все повернули головы к подножию
лестницы. Звук исходил не из скрипки, а оттуда. Толстая буфетчица, балансируя на вытянутых
руках подносом с чаем, ступила на нижнюю ступеньку и замерла сама, услышав исторгшийся
из-под нее треск и визг сухого дерева.
Скрипач сделал еще одно движение смычком, и снова скрип лестницы перекрыл
инструмент в его руках: буфетчица сделала второй шаг.
И дальше точно в такт движениям смычка переставляла ноги по лестнице буфетчица, и
мы слышали только скрип и стон ступеней под ее весом. Когда она преодолела последнюю
ступеньку, наполнив помещение особенно режущим звуком, скрипач тоже сделал последний
взмах смычком, потому что по партитуре он дошел до финала, и, отставив скрипку, глубоко
поклонился публике, лоснясь вспотевшей лысиной. Из всех нас он единственный слышал
мелодию. И то в уме. Мы, клянусь честью, ничего, кроме скрипа лестницы, не уловили.
Уже покидая старинный дом масонской ложи "Бней Брит", мой сосед виновато покосился
на меня и сокрушенно вздохнул:
- Еврейские мелодии.
ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛА
- Весь мир - антисемиты, - сказала тетя Соня, и в ее еще ясных и выразительных,
несмотря на преклонный возраст, глазах не промелькнуло ни тени сомнения. - Они нас не
любили, не любят и никогда не будут любить!
Под словом "они" тетя подразумевала весь мир, все его население. За небольшим,
крохотным исключением.
- Но исключение только подтверждает правило. - В бескомпромиссном взгляде тети
Сони еще мерцали остатки ее прежнего, от молодых лет, темперамента.
Мы сидели в ее очень чистой и с хорошим вкусом обставленной квартире, в самом сердце
Парижа - чудесном Пасси, в двух шагах от Трокадеро, а там уж рукой подать до Эйфелевой
башни.
Неплохое местечко выбрала тетя Соня для проживания. Дай Бог каждому еврею такое.
Правда, тогда бы это был бы уже не Париж, а Бруклин. И первой бы оттуда уехала тетя Соня.
Называть тетю Соню тетей было явной натяжкой с моей стороны. Какая она мне тетя? У
моего отца был двоюродный брат, а у него, как у каждого приличного человека, есть жена. Так
вот эта жена приходится тете Соне дочерью ее покойного мужа от первого брака. Тетя Соня
какое-то время подвизалась в роли ее мачехи.
Какое это имеет отношение ко мне? Я ее с тем же успехом мог называть не только тетей,
но и дядей. Благо под ее еврейским носом вились весьма заметные, с серебристой сединой, усы
- мечта гусара и верный признак страстной, темпераментной натуры.
Даже в безобидный, ничего не значащий разговор за обедом она вкладывала столько
пылкой энергии, что невидимые магнитные волны устраивали бешеную пляску над моей
головой, а серебряная ложка с супом начинала светиться в моей руке.
Я был в Париже в первый раз, денег у меня было - только не умереть с голоду, и мне
дали телефон тети Сони в надежде, что она не оставит меня без внимания. Я позвонил ей
неделю назад, и из телефонной трубки на меня хлынул водопад родственных чувств,
завершившийся приглашением на обед, настоящий еврейский домашний обед, который я, по
мнению тети Сони, уже не помню, конечно, как пахнет.
И вот я обедаю на севрском фарфоре, серебро вилок и ложек непривычно подрагивает в
моих пальцах, хрусталь люстры давит своим весом на мои плечи, а тетя Соня сидит напротив,
пожирает меня своими любвеобильными родственными глазами и получает от этого большое
удовольствие.
- Ну где ты ел такое? - сверкает очами тетя Соня. - Ну, признайся честно... То-то!
Ешь, ешь, не стесняйся. Мы, евреи, все родственники друг другу. Остальной мир - наши
враги. Они нам не могут простить, что мы на свете живем.
Твое счастье - ты не жил в Париже под немецкой оккупацией. Ты не смотри на их
улыбочки. У этих французов. Внешне они вежливые, а что кроется под этим? Ты не знаешь - я
знаю.
Немцы издали приказ - всех евреев депортировать. Куда? Теперь-то мы знаем - в
Аушвиц, в газовые камеры. Что ты думаешь, у этих французов от расстройства пропал аппетит
и кто-нибудь отказался от ужина в положенное время? Мы остались одни, наедине со своей
несчастной судьбой.
Правда, один француз зашел. Наш жандарм. Предупредить, что завтра в 12.00 я вместе с
детьми должна быть на сборном пункте, и если он к этому времени застанет нас дома, то
собственноручно доставит туда. Сукин сын! Двадцать лет знакомы и приходит меня пугать.
Честно признаться, не такой уж он был сукин сын. Даже наоборот. Сделал намек:
убирайтесь куда глаза глядят, завтра будет поздно. Можно сказать, он нам жизнь спас. Но таких
среди них - единицы. Исключительный случай.
Мне намек не нужно было дважды повторять. Через полчаса мы испарились. Бросив все
как было. Ключи швырнула соседке. Бери, мол, пользуйся. Такая мадам Буше. Из обедневших
аристократов. Ты же знаешь, как они нас любят?
Но эта мадам была исключением. Попадаются иногда такие. Когда мы через несколько
лет вернулись в Париж, эта старушка, божий одуванчик - пусть земля ей будет пухом, она
умерла от истощения, - отперла нам квартиру, и я глазам своим не поверила: все стояло как
было, даже ни одной серебряной ложки не пропало, и цветы в горшках политы и не завяли. Ты,
кстати сказать, ешь суп этой ложкой, которую мадам Буше сберегла. А ведь могла продать. И
неплохо питаться. Попадаются такие. Но она - исключение.
Я брела по Парижу со своими детьми и не знала, куда спрятаться, как выскочить из этого
проклятого города, где французы сидят в кафе и кушают, а я умираю от страха и не знаю, что
делать. Кругом немецкие патрули, проверяют документы, одним словом, конец.
Останавливается возле нас грузовик с фургоном. За рулем - бандитская морда в
немецкой форме. Коллаборационист. Предатель. Пошел к ним на службу, чтобы грабить
безнаказанно таких, как я.
Но, как видишь, я сижу перед тобой и кормлю тебя обедом. Потому что этот подонок был
исключением. Он быстро сообразил, кто я, в каком положении и что ищу. Усадил меня с детьми
в фургон, навалил сверху пустые ящики - я вся потом в синяках ходила, пропади он пропадом
- и через все немецкие заставы, у него был пропуск, вывез нас из Парижа.
Догадайся немцы, кого он везет, его бы тут же пристрелили. Ты не поверишь, он оказался
на удивление приличным человеком. Довез нас до деревни, и когда я хотела ему заплатить, - у
меня еще были деньги, - ничего не взял. И даже обругал меня неприличными словами, при
детях, что не характеризует его с лучшей стороны. Бог с ним! Я его простила.
Теперь представь себе наше положение. Мы одни, среди этих антисемитов-крестьян. Без
документов, без денег, они скоро кончились, и без хлебных карточек, "а питание в войну было
нормировано, и без карточек ничего не купишь. Ложись и умирай! Что я пережила с детьми,
рассказать - не поверишь.
Мы прятались в деревне на чердаке и только ночью спускались в дом к хозяевам. Они нас
подкармливали. Попались хорошие люди. Нам повезло. Среди сплошных антисемитов
нарваться на таких людей! Это было, конечно, исключение. И они, и их соседи. Они все знали и
никуда не донесли. Даже подбрасывали что могли: десяток яичек детям, кусочек сыру, кружку
молока. И на том спасибо. Пронюхай немцы про нас - их бы по головке не погладили. Но,
слава Богу, кошмар кончился- Париж свободен. Мы вернулись домой. Наша консьержка, ну,
привратница, очень удивилась, что мы живы. Противная баба. Правда, назвать ее антисемиткой
я не могу. Когда я захотела приготовить детям покушать, а газ не работал, она мне сказала: -
Возьмите ваш уголь в подвале.
Ты можешь себе представить, сохранила мой уголь. Попадаются и такие, скажу я тебе. Но
это исключение.
Ты впервые в Париже. Слушай меня. Не очень им доверяй. Не развешивай уши. Они все
- жуткие антисемиты.
И тетя Соня стала участливо расспрашивать меня, в каком отеле я остановился, что ем и
сколько плачу за это. К себе, хоть в ее большой квартире, кроме нее, никого не было, жить не
пригласила. Я сказал ей, что в отеле не живу, у меня для этого нет денег, но по счастливому
случаю бесплатно ночую в одной французской семье. Я с ними познакомился в поезде по
дороге в Париж, и они уговорили меня пожить у них.
Удивительно, - пожала плечами тетя Соня. - Тебе просто повезло. Исключительный
случай. А вообще, не будь ребенком и не строй иллюзий - кругом одни антисемиты, и этому
никогда не будет конца.
МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ
Что такое морская болезнь, вы знаете? Уверяю вас, симптом этой болезни
- отнюдь не желание выйти на морские просторы. А скорее, совсем наоборот. Это когда
вас тошнит от моря. То есть от морской качки. Нормального сухопутного человека, когда он
стоит на качающейся палубе, а качается палуба оттого, что на море поднялись волны, и они
играют кораблем, как игрушкой, и вы перестаете понимать, где пол в каюте, а где - потолок, и
какая стена - правая, а какая -
левая, вот тогда все внутренности нормального сухопутного человека начинают проситься
наружу, его тошнит немилосердным фонтаном, и матросы, убирая за ним все, что он съел еще
на твердой земле, ругаются непристойно, как это умеют делать только матросы, и их тоже
начинает мутить.
Следовательно, нужны волны, нужен шторм на море, чтобы вас поразила морская
болезнь.
Ну, а что вы скажете, если я опишу вам случай, когда люди заболели морской болезнью
при абсолютном штиле, когда море было гладкое, как моя лысина, без единой морщины на
поверхности воды, как на хорошо отутюженной скатерти. А людей тошнило и на палубе и в
каютах, и они дружно блевали на все предметы, которые попадали в поле их мутного зрения, и
друг на друга тоже, как говорится, на брудершафт.
Такого не бывает с нормальными людьми, скажете вы, и я с вами спорить не стал бы. Но
ведь я говорю о евреях. А жизнь еврея разве можно назвать нормальной? И если называть ее
нормальной, тогда объясните мне, неразумному, что такое жизнь ненормальная?
Но сначала скажу пару слов, о каких евреях идет речь.
Это не какие-нибудь евреи. Это - немецкие евреи. Конечно, не те настоящие немецкие
евреи, которые выглядят и ведут себя как немцы, больше, чем сами немцы. Такие в Германии
почти не сохранились. Их, а вернее, их потомков еще можно встретить в Израиле или в
Америке. Они дисциплинированны и точны и даже, когда праздно гуляют, похожи на
марширующих солдат.
Немецкие евреи, о которых пойдет речь, разговаривают на ломаном идише в полной
уверенности, что это и есть немецкий язык. Если бы Гете или, скажем, Шиллер сохранили слух
на том свете, они перевернулись бы сейчас в гробу, и не единожды, услышав, как порой
разговаривают по-немецки на улицах Западного Берлина, Мюнхена, Франкфурта-на-Майне и в
маленьком городе Оффенбах, где концентрация таких евреев особенно насыщенная.
Евреи эти стали немецкими совсем недавно. А до того они были русскими, советскими
евреями- и другими себя не мыслили. На еврейских кладбищах городов и местечек западной
части России, если эти кладбища чудом убереглись от рук антисемитов и не сровнены
бульдозерами, на этих кладбищах покоятся их предки на десять поколений назад.
В Германии, как известно, Гитлер провел капитальную чистку евреев и сделал свой
фатерланд "юден-фрай", то есть свободным от евреев. Но разве может какая-нибудь страна
долго прожить без евреев? Это исключено. Аборигены почувствуют себя как-то неуютно,
обойденными судьбой. Скажем, если очень чешутся руки и мучительно хочется кого-нибудь
бить, колотить, резать, а в стране, хоть ты вой, нет ни одного еврея, то ведь придется бить своих
собратьев, а это лишает битье аромата, той необычной услады, какую доставляет треск
еврейских черепов.
Свято место пусто не бывает.
Сразу после войны, когда очищенная от евреев Германия лежала в руинах и еще не
выветрила запаха пожара, там уже появились первые евреи. Польские. Из тех, кого почему-то
не успели дорезать в Польше. И они от своих польских антисемитов, ставших коммунистами,
побежали к немецким, стыдившимся вспоминать, что они были фашистами.
Много лет спустя поднялись со своих мест русские, советские евреи. Поднялись куда? В
Израиль. На историческую родину.
Из Советской России никого не выпускают. Как из тюрьмы. Нет, вру. Из тюрьмы все же
выпускают, когда истекает срок заключения. В СССР все население: и русские, и украинцы, и
татары томятся в пожизненном заключении. Только для евреев сделали исключение - так
силен был соблазн избавиться от них. И они поехали в Израиль, обобранные до нитки, но
шальные от счастья, что хоть головы смогли унести.
Выскочив на свободу и оглядевшись по сторонам, кое-кто смекнул, что в Израиле живут
одни евреи, а в Германии евреев почти нет. Страна же процветает даже больше, чем Америка.
Так почему же еврею не вкусить хоть немножко от немецкого процветания? И рванули в
Германию. Не спрашивая разрешения.
Германия не очень охотно пускала к себе евреев, хотя захлебывалась от любви к евреям и
от чувства вины перед ними за прошлое. От евреев, пожелавших стать немецкими гражданами,
требовали, чтобы они подтвердили документально или под присягой свидетелями, что они хоть
какое-то отношение к Германии имеют. Скажем, в жилах течет немножко немецкой крови...
Или ты вырос в атмосфере немецкой культуры.
И евреи из Житомира и Киева, Минска и Одессы врали напропалую, выдумывая
небылицы, и приводили свидетелей, готовых подтвердить все, что угодно.
Мне рассказывали об одном малом, настолько обуянном страстью стать немцем, что он
клятвенно заверил германские власти в том, что его мама, его еврейская мама, во время войны
была изнасилована немецким офицером (не солдатом, а офицером!) и он явился на свет
результатом этой любовной интрижки. Посему он просит считать его немцем и дать паспорт
Федеративной Республики Германии. Этот полунемец даже не удосужился повнимательнее
заглянуть в свои документы, где значился возраст матери. По этим документам явствовало, что
она, бедняжка, во время войны была почти младенцем, и если бы немецкий офицер как-то
умудрился ее изнасиловать, то уж, по крайней мере, зачать и произвести на свет такого скота
она никак не смогла бы.
Мне скажут, что надо быть черт знает кем, чтобы еврею захотеть жить в Германии после
того, что там произошло с евреями. Ну, а жить на Украине, где украинская полиция резала
евреев, не дожидаясь приказа, а для душевного удовольствия? Или в Польше, где всю черную
работу по ликвидации евреев взяли в свои руки местные громилы?
Если так смотреть на вещи, то, пожалуй, на всей земле не найдется места, где еврей может
жить не смущаясь.
Так что можно жить и в Германии. Благо страна богатая и чистая. И паспорт дают почти
сразу. А паспорт немецкий чего-нибудь да стоит.
Россию покидают, имея билет в одно направление. О возвращении обратно не может быть
и речи. Ни туристом, ни в гости, ни по телеграмме о смерти ближайшего родственника.
Советскую Россию покидают навсегда. Без права въезда обратно.
Почти у каждого еврея там осталась родня. Порой и папа с мамой. Одних не выпустили по
причине их ценности для России. Другие сами никак не могли решиться. Мол, могилы предков,
земля, на которой вырос... Ну и что с того, что евреи здесь не в чести? А где их особенно
любят? Живут и без взаимной любви. Увольняют с работы? Детей не принимают в
университет? Но пока еще, слава Богу, не режут, не убивают на улицах. И ломались семьи
надвое, разлучались люди на срок, уму непостижимый.
Проходит год. Два. Три. И вдруг мучительно захочется их увидеть. Но... Нельзя. Визу не
получишь. Сиди и тоскуй. Довольствуйся письмами, полными невнятных намеков, и
лихорадочными телефонными разговорами, которые слушают чужие и недружественные уши.
С немецким же паспортом, оказывается, бывший советский еврей может ступить на землю
своей бывшей родины. Ей-богу! Бывают же на свете чудеса!
Сначала этот слух показался настолько фантастическим, что никто всерьез его не
воспринял. Потом стали возникать подробности, уже внушавшие кое-какое доверие.
Оказывается, какая-то немецкая туристская компания организует рейсы по Балтийскому
морю с короткими однодневными стоянками в польских и скандинавских портах. А также с
заходом в советский порт Рига. Там пассажиры сходят на берег и знакомятся с городом. А к
ночи возвращаются на пароход.
В такой туристской поездке не требуется виз. И в Ригу можно въехать без визы. А раз не
нужно визы, то не нужно предъявлять советским властям подробных анкет с указанием места
рождения и времени убытия из страны прежнего проживания. Следовательно, никто не может
догадаться, что ты бежал оттуда. А то, что ты еврей, в немецком паспорте, в отличие от
советского, не записано.
Воистину открылась неожиданная возможность хоть на один денек заглянуть в страну,
где родился, и повидаться с теми, кого там оставил. Теперь задача была в том, чтобы родные в
точно указанный день из разных концов России стянулись в Ригу и к прибытию парохода уже
стояли в порту. Не как встречающие. Упаси Бог! А просто как зеваки, как любопытная публика,
пришедшая поглазеть на иностранцев. Это по советским законам не возбраняется.
Когда же туристы сойдут на берег, то пускай немцы идут себе на здоровье с гидами
осматривать исторические достопримечательности Риги. Бывшие советские евреи, которые с
немецкими паспортами выгрузятся в порту, хорошо знают эти достопримечательности, и они
их волнуют как прошлогодний снег. Эти люди, отойдя немножко от порта, бросятся в объятия к
родным, которые будут дожидаться за углом, как в засаде. А дальше ресторан... икра...
шампанское... и все тому подобное, что можно достать лишь за иностранную валюту. И
разговоры... разговоры... разговоры... Перемешанные с поцелуями и слезами. Без устали и без
перерыва. До самого последнего мига, пока не нужно будет возвращаться на пароход.
Родных надо заранее предупредить. Сообщить, когда им следует быть в Риге и, подавив
волнение и слезы, изображать в порту праздношатающуюся публику. Послать телеграмму?
Выдать властям секрет. Письмо? Все письма из-за границы прочитываются там, где следует.
Заказать международный разговор по телефону? Подслушивают.
Ну и пусть слушают, пока не лопнут барабанные перепонки. Не обязательно говорить
открытым текстом. Для чего существует эзопов язык? Намек? Слава Богу, евреи не самые
тупые люди на земле, и у них в мозгу извилин, по крайней мере, не меньше, чем у других
народов.
Значит, не откладывая в долгий ящик надо звонить. Потому что билет уже заказан и
пароход отчаливает через парочку деньков.
Зазвенели звонки в московских, киевских и одесских квартирах. И разговоры были
разными, но чем-то похожими на близнецов. Через треск помех, через сопение
подслушивающих операторов.
Выглядело это примерно так:
- Алло! Алло! Мама?
- Смотря чья? Кто это говорит? Твой сын. Не узнаешь?
- Не может быть! Яша?
- Мама, я сам знаю, как меня зовут. Здравствуй. И слушай внимательно, что я тебе
скажу.
- Яшенька, солнышко, откуда ты? Ой, у меня сердце разорвется от радости. Я слышу
твой голос...
- Ты можешь не только услышать меня, но и увидеть.
- Как? Ты шутишь?
- Слушай и старайся понять.
- Что понять?
Ты меня увидишь, если будешь в Риге такого-то числа.
Ты приедешь в Ригу?
- Ну, зачем такие вопросы? Слушай и запоминай. Будь в порту. Там много красивых
пароходов. Ведь ты любишь смотреть на пароходы? Так вот: один пароход будет называться
"Карл Моор".
- Карл Маркс?
- Какой Карл Марко? Тебе говорят русским языком- Карл Моор.
- Яшенька, я не пойму, кто такой Карл Мо... черт выговорит... Ты с ним подружился?
- Карл Моор - то, понимаешь, герой пьесы Шиллера...
- Герой Советского Союза?
- Нет. Герой пьесы Шиллера "Разбойники".
За тридевять земель, из-за "железного занавеса", доносится глубокий вздох:
Хорошенькое дело... с кем ты там связался. А это... не опасно?., с этими... с
разбойниками?
- Мама! Я ни с кем не связался. Так называется пароход.
- Именем разбойника? Боже мой, куда тебя судьба занесла.
- А ты думаешь, именем Карла Маркса назвать пароход-это лучше?
Пауза, Подслушивающие дяди начинают сопеть гуще.
Затем примирительный голос мамы:
- Что мы с тобой спорим, Яшенька? Каждая минута стоит Бог знает сколько, а деньги
легко нигде не достаются.
Так ты поняла, что я хотел тебе сказать?
- Ничего не поняла, Яшенька.
Теплоход "Карл Моор" отправился в круиз по Балтийскому морю с немецкой
пунктуальностью точно по расписанию и без единого непроданного билета. Все каюты корабля
заполнены пассажирами, в ресторане невозможно отыскать свободный столик, на палубе
толпами прогуливаются туристы. Среди немецких тевтонских лиц густо были вкраплены
еврейские физиономии с извечной мировой скорбью в глазах, хотя все настраивало на
праздничный лад.
Впереди за несколько сот километров балтийских вод грезилась Рига и дорогие лица
оставленной в России родни. И даже не очень благоприятствовавшая погода - волнение на
море не могла понизить тонуса. Никто из русских евреев не страдал от морской болезни:
сказывалось радостное возбуждение от предстоящей встречи. Некоторых немцев, правда,
подташнивало. То ли от бортовой качки, то ли от непривычного зрелища такого обилия
семитских лиц и не вызывающих добрых воспоминаний звуков русской речи.
Первым портом, который они навестили, был польский Гданьск, когда-то называвшийся
по-немецки Данцигом. Поэтому у немецких туристов экскурсия по городу вызвала
ностальгическое волнение: кто-то узнал среди красных готических зданий дом, в котором
родился, провел детство и откуда его невежливо прогнали поляки после второй мировой войны.
Евреев Гданьск оставил равнодушными. От города осталось в памяти лишь то, что здесь
баснословно дешево продавалась на иностранную валюту водка, и ее закупили по полудюжине
бутылок и притащили на пароход, предвкушая распитие с родными в Риге.
В Ригу пароход пришел солнечным утром, и панорама города, встававшая навстречу, с
колокольнями и башнями церквей, изумрудно-зелеными от времени и соленых морских ветров,
вышибла не одну слезу у русских евреев, теснившихся у перил и во все глаза пытавшихся
разглядеть людей на причале.
Людей на причале было много, в форме и в штатском. Без радости на лицах, а со
служебно-непроницаемым выражением на них. Капитан парохода "Карл Моор", не первый раз
заходивший в этот порт, удивился таком количеству официальных особ, пришедших на причал.
А далеко сзади за железной оградой, охраняемой вооруженными солдатами, виднелись
скопления гражданской публики, взволнованной и возбужденной и на удивление однородной
по национальному составу - исключительно одни евреи.
У въезда на причал стояли милицейские автомобили и мотоциклы. Кругом мелькало
столько вооруженных людей, что можно было подумать, будто Рига приготовилась отразить
высадку вражеского десанта. Пассажиры хлынули с парохода с немецкими паспортами в руках.
Их пропустили, как сквозь сито, незаметно разделив на две группы. В одну попали
исключительно немцы, в другую - бывшие русские евреи, обладатели немецких паспортов.
Вторую группу тут же оцепили люди в штатском.
Подошли туристские автобусы. Немцы, весело болтая, расселись в них и укатили, сверкая
солнечными очками, вставными зубами и бриллиантовыми сережками в ушах. Евреи тесной
толпой остались на причале.
За железной оградой, почуяв неладное, тревожно загалдели встречающие.
Приехавших евреев молча, как арестантов, погрузили в один автобус, заперли двери, и
молодая, без улыбки, русская девица-гид обратилась к ним на чистом немецком языке, а
водитель с каменными плечами кадрового военного недобро оглядывал своих пассажиров в
зеркальце над ветровым стеклом.
- Дорогие гости, - сказала гид. - Мы рады приветствовать вас в столице Советской
Латвии - городе Рига. Сейчас мы с вами совершим экскурсию по городу, и вы увидите
исторические достопримечательности красавицы Риги. А после экскурсии вернемся в порт.
- Простите, - сказал по-русски, робко подняв руку, как прилежный школьник, один из
пассажиров. - А выйти из автобуса в городе мы сможем?
Ничто не дрогнуло в белесом славянском лице гида. Не удивившись вопросу, заданному
по-русски, она тем не менее ответила на немецком языке:
- К сожалению, из-за недостатка времени мы не сможем предоставить вам такой
возможности. Достопримечательности Риги вы увидите из окна автобуса.
- И обедать будем в автобусе? - раздраженно спросил другой голос по-русски.
- Обедать вы будете на своем корабле, - по-немецки ответила гид. - Мы вас не станем
утомлять экскурсией. Как раз к обеду вернемся в порт.
Наглухо запертый автобус рванул с места, охрана распахнула железные ворота, и среди
сгрудившихся с обеих сторон дороги людей пассажиры успели разглядеть родные лица,
мелькнувшие до боли знакомыми пятнами. Автобус на большой скорости уходил в город. А за
ним, догоняя и отставая, устремилась вереница легковых автомобилей - частных и такси. В
этих автомобилях мчались, как на похоронах, зареванные родственники, заклин
...Поділитися у соцмережах
