Жанр: Юмор
Попугай, говорящий на идиш
...хнарей и солдат из БАО. Технари
были в замасленных грязных комбинезонах. Солдаты в стеганых телогрейках и бушлатах не
первого срока, в дырах и пятнах. Поэтому, когда протолкался вперед позже других добежавший
командир полка, от волнения он не нашелся, что сказать, и строго прикрикнул на своих:
- Что за вид! Не солдаты, а черт знает что! Хорошенькое мнение составит о вас
противник.
А "противник" по массивной фигуре и двум Золотым Звездам на кителе определил, что
этот человек и есть самый главный на аэродроме и от него теперь зависит его судьба, и впился
глазами в рыхлое, в складках, лицо полковника. Софронов из-под строго нахму- ренных
бровей мельком глянул на немца и криво усмехнулся:
- Пацан. Летать не умеешь.
И протянул ему широкую мясистую ладонь:
- Ну, здравствуй, летун... коль пожаловал в гости. Немец обеими руками облапил его
руку и не отпускал, пока кольцо солдат и технарей не грохнуло беззлобным хохотом.
Молчать! - еще больше растерялся полковник Софронов. - По нашему русскому
обычаю гостя нужно перво-наперво накормить.
И через весь аэродром пестрой гурьбой двинули к летной столовой. В центре - совеем
ошалевший немец. Справа - Саша Круг, так и не снявший парашюта и шлемофона. Он был
выше немца и положил ладонь на его плечо, словно придерживая добычу и этим давая всем
понять, что это его, Саши Круга, добыча. Но в го же время Сашина ладонь на плече у немца
была вернейшим знаком совсем не враждебного, а, скорее, фамильярного отношения к
пленнику. Слева топал, тяжело отдуваясь и сопя, тучный полковник Софронов, озабоченный
тем, как дальше поступить с немцем, ибо с такой ситуацией ему приходилось сталкиваться в
первый раз.
В столовой немца усадили между Сашей и Софро-новым. Любопытных технарей и солдат
не пустили на порог. За столом разместились только офицеры, летчики и, конечно, начпрод
капитан Фельдман, тоже до обалдения взволнованный случившимся и метавший глазами
молнии на нерасторопных подавальщиков.
Кто-то из офицеров немножко кумекал по-немецки, и его усадили напротив, чтобы
переводил. Тогда же узнали имя немца - Вальтер, и все по очереди назвали себя и при этом
обменялись рукопожатием. Немец сидел распаренный, потный, со счастливым и глупым
выражением на веснушчатом лице.
Его накормили от пуза. Начпрод достал из тайников вкуснейшие вещи, какие хранились
для особого случая: копченые телячьи языки в американских косерв-ных банках, семгу,
которую летчикам в подарок привозили рыбаки-поморы, и даже красную кетовую икру с
Дальнего Востока.
Немец объелся и облился. Но пока он еще мог сидеть на скамье, подпираемый плечами
соседей, Саша с помощью переводчика, а больше жестами пытался втолковать ему, какие
промахи он по неопытности допускал в небе и как и каким способом он, Саша Круг, заставил
его впустую израсходовать весь боезапас, а уж заставить его сесть было делом плевым.
Немец на все согласно кивал головой и глупо, по-пьяному, ухмылялся. А когда Саша,
тоже крепко подвыпивший, вдруг помрачнел и с паузами, тяжело выдавливая слова, поведал
Вальтеру, почему он его посадил живым и бежал потом с пистолетом, рассказал, что случилось
с его семьей, немец, хоть и пьяный, перестал улыбаться, брови его горестно полезли вверх, и он
припал к Сашиному плечу и стал тереться щекой. Саша обнял его, похлопал по спине. А
начпрод капитан Фельдман, у которого был американский фотоаппарат с магниевой вспышкой,
заснял их в этой позе. Мрачно набычившегося Сашу и раскисшего, развесившего губы
Вальтера.
К концу обеда немца пришлось тащить волоком из-за стола. Возле столовой у
автоцистерны он упал на колени, и его стало выворачивать наизнанку. Летчики снисходительно
и понимающе смотрели. Полковник Софронов, румяный от выпитого спирта, хмыкнул:
- Слабы...
А Саша вступился:
- Мальчишка... Какой с него спрос?
Вечером на аэродром прибыли офицеры СМЕРШа. Контрразведка. Из Мурманска.
Прибыли за немцем, который спал безмятежно в офицерском блиндаже на койке Саши Круга.
Саша спал на пороге блиндажа и сказал, что этот немец его и никому его не отдаст, " а если им,
контрразведчикам, так позарез нужен немецкий летчик, то пусть они попробуют посадить
самолет, а пилота взять живьем.
Сашу уговаривали, грозили. А он - ни в какую. Сам полковник Софронов вступил с ним
в переговоры и тоже не уломал,
- Мой немец, - упрямо повторял Саша. - Не отдам.
- Пьян, - как бы извиняясь, развел руками Софронов. - Проспится - пожалеет.
Так и ушли контрразведчики ужинать, ничего не добившись.
Наступила ночь. По-прежнему было светло. И солнце не ушло за горизонт, а висело
низко-низко бледным размытым пятаком. И тускло поблескивали вокруг аэродрома каменные
бока "бараньих лбов".
Капитан Круг уснул, не раздеваясь, присев у порога блиндажа. Контрразведчики, стараясь
не шуметь, обошли его и, разбудив ничего не понявшего спросонья Вальтера, увели. Когда
проходили мимо спящего Саши, немец узнал его и рванулся. Но ему зажали рот и скрутили
руки за спиной.
Вальтера увезли в Мурманск, допросили и отправили в лагерь военнопленных,
разместившийся за колючей проволокой в тундре на окраине города Мончегорска. И стал
Вальтер, как другие немцы, обычным пленным. В серой безликой колонне водили его конвоиры
на работу: чинить дороги в тундре, посыпать осевший от таяния грунт щебнем и добывать
щебень, раскалывая тяжелым молотом серые камни-валуны.
Стояли белые ночи. На вышках даже прожектора не включали. Часовым все видно как на
ладони. И когда другие пленные спали на двухэтажных нарах в бараке, Вальтер выходил
наружу и бродил в призрачном свете вдоль столбов с колючей проволокой, вызывая
недовольные окрики часовых.
Он вглядывался в тундру, в узкую грунтовую дорогу, глубокие автомобильные колеи на
которой уходили к неясному горизонту. Вглядывался, будто ждал кого-то. Ждал и дождался.
Однажды, когда лагерь спал, а Вальтер, как всегда, вышел к проволоке, он увидел на
Дороге подскакивающий на ухабах грузовик. А когда автомобиль приблизился, Вальтер
просиял и запрыгал, как мальчишка. В кузове, опершись локтями на крышу кабины, стояли,
покачиваясь, три русских летчика, и в одном из них Вальтер сразу узнал капитана Круга.
Летчики, бренча орденами и медалями на кителях, переговорили с лагерным начальством,
и Вальтера выпустили к ним за проволоку. Они даже обнялись, как старые друзья, а так как
переводчика с ними не было, объяснялись восклицаниями и жестами.
Сели в кружок на камни. Друзья развязали вещевые мешки, достали съестные припасы,
вспороли ножами консервные банки, из бутылки по кругу глотнули разведенный спирт.
Вальтер тоже глотнул и захлебнулся, зашелся кашлем. Летчики с хохотом стучали кулаками по
его спине и объяснили, чтоб ел, не стесняясь, а то ведь совсем дойдет на лагерном пайке.
На прощанье насовали ему в карманы консервов, плиток шоколада и парочку луковиц-что
в тундре является особым деликатесом.
На той стороне проволоки, словно учуяв запах пищи, столпились выползшие из бараков
пленные в серо-зеленых шинелях внакидку.
- Ешь сам! - строго наказал Вальтеру Саша Круг. - А этим гадам - ни кусочка!
Он окинул злыми глазами пленных за проволокой.
- Понял? Иди и лопай! Скоро еще приедем. Жди!
И грузовик с тремя летчиками в кузове укатил в тундру, залитую неживым светом белой
- ночи.
С тех пор Вальтер, как на пост, выходил каждую ночь к проволоке. Даже часовые на
вышках смотрели, куда и он, на дорогу. Они-то, часовые, первыми увидели грузовик.
- Эй, фриц! - закричали они Вальтеру. - Твои едут!
За кабиной грузовика на сей раз стояли только два летчика. Не было капитана Саши
Круга. И в кабине рядом с водителем место пустовало.
Летчики сели на камни, стали развязывать вещевые мешки. А Вальтер беспокойно
спрашивает что-то по-немецки, и они хоть ни слова не понимают, а догадались сразу, что он
интересуется, почему не приехал Саша Круг.
- Нет Саши, - вздохнул летчик. - Сгорел. Сказано было по-русски. Но Вальтер понял.
Понял и застыл. Потом медленно отодвинул от себя консервные банки, поднялся с земли и
пошел, сгорбившись, к проволочной ограде. Припал к столбу лицом и не шевелился.
Над ним стояла белая полярная ночь. Нечеткий, неживой свет был разлит над тундрой, и
"бараньи лбы" тускло отсвечивали базальтовыми боками.
ОСВЕДОМИТЕЛЬ
Встречали вы еврея с такой кондовой русской фамилией Полубояров? Фамилией, которая
сразу вызывает в памяти нехорошие ассоциации: казачьи чубатые рожи на горячих храпящих
конях, гоняющие саблями несчастных евреев по кривым улочкам местечек в черте оседлости.
Фамилией, от которой за версту разит погромом. Чем-то антисемитским.
Я знал еврея с такой фамилией. Аркадий Полубояров - московский художник-ретушер, в
основном специализировавшийся на портретах вождей, по чьим упитанным и строгим лицам он
проходил рукой мастера, придавая им несколькими легкими штрихами и точками более
представительный и торжественный вид.
Работенка не пыльная и довольно денежная. Потому что спрос на портреты вождей, так
же как и на сахар и на хлеб, в Советском Союзе никогда не иссякает, а, наоборот, постоянно
возрастает, и Аркадию Полубоярову всегда был обеспечен его бутерброд, даже с колбасой, а
порой и с икрой.
Особенно прочно закрепился он на своем месте после одного случая, из-за которого в
кругах московских газетных репортеров и фотографов при появлении Полубоярова пробегал
уважительный шепоток: - Он открыл глаза Брежневу.
Вождю советского народа. Главе СССР. Среди бесчисленных добродетелей которого
любовь к евреям как раз не числилась.
И кто открыл глаза ему, ведущей мировой фигуре, перед которым трепещут иностранные
премьер-министры и последние уцелевшие на земле короли? Аркадий Полубояров, тихий и
совсем неприметный еврей. Он и в политике-то не смыслит ни шиша, и, как человек достаточно
пуганый, не очень-то и норовит что-нибудь в ней понять.
И тем не менее открыл глаза Леониду Ильичу Брежневу не кто иной, а Аркадий
Полубояров. Открыл единственным способом, доступным ему. И никому другому. За
исключением, пожалуй, еще нескольких профессиональных ретушеров, но их, на счастье, не
оказалось под рукой в тот самый нужный момент, когда взошла его, Аркадия Полубоярова,
звезда.
Брежнев где-то закончил очередную речь, и у допущенных к высокой трибуне на
дозволенное расстояние газетных фотографов, как на грех, засветилась в аппаратах отснятая
пленка, и лишь с одного чудом уцелевшего кадрика удалось отпечатать сносную фотографию
выступающего перед народом вождя.
Все на ней выглядело пристойно. И даже вставные челюсти смотрелись как настоящие. За
исключением одного. Глаз. Когда фотограф щелкнул камерой, Брежнев моргнул, и на
единственном пригодном к печати снимке получились закрытые, как у покойника, глаза.
Мороз продрал по коже редакторов газет при виде этого снимка. Речь Брежнева идет в
очередной номер, а фотографии докладчика нет. Редакторы явственно чувствовали, как из-под
их ягодиц ускользают редакторские кресла.
И тогда настал звездный час Аркадия Полубоярова.
Случилось гак, что он безо всякого определенного дела толкался в редакции самой
главной газеты и услышал стоны из редакционного кабинета. Узнав, в чем дело, он попросил
разрешения взглянуть на портрет "спящей красавицы". Фотографию положили дрожащими
руками пред светлые очи ретушера и застыли в ожидании приговора. Судьба редакторов была
сейчас полностью в руках этого еврея, с которым они даже не считали нужным здороваться,
когда натыкались на него прежде в редакционных коридорах.
Аркадий Полубояров пожевал толстыми вялыми губами, от чего они прижались к кончику
его длинного носа, и сказал слова, потом облетевшие всю газетную Москву:
- Я открою ему глаза.
Редакторов прошиб пот. Один из них, большой антисемит, по уверениям свидетелей,
публично обнял Аркадия, прижал к своей жирной груди и даже всхлипнул.
- Он заперся в лаборатории, откуда попросил всех удалиться, и все высокое начальство
толпилось в коридоре, затаив дыхание и предупреждающе цыкая на каждого, осмелившегося
приблизиться к двери, за которой колдовал их спаситель.
Надежда на спасение была самая минимальная. Что может сделать ретушер? Ну,
подбелить зубы. Убрать морщины. Но открывать закрытые глаза?
На следующий день во всех газетах вместе с речью Брежнева появился его портрет с
открытыми глазами. И никаких следов подделки. Шедевр ретушерской работы. Благодарное
начальство тут же выписало Аркадию двойной гонорар и из премиального фонда отвалило
денег на поездку на курорт.
Этим все и ограничилось. Когда он вернулся с курорта, обгорев на южном солнце, с
шелушащимся, как молодой картофель, розовым носом, начальство снова перестало узнавать
его и, сталкиваясь в редакционных коридорах, забывало, как и прежде поздороваться. А теперь
возвратимся к тому, с чего начали. Откуда у еврея такая, мягко выражаясь, нееврейская
фамилия? Полубояров! Откуда имя Аркадий- понятно. Это слегка модернизированное
еврейское имя Абрам. Таких Аркадиев в России - пруд пруди. Но Полубояров ни из какой
еврейской фамилии не сделаешь, сколько бы ты ни мудрил. Такой в ней прочный русский
парень.
Гадать нечего. Это, конечно, была не его, Аркадия, фамилия. Его отца Абрама
Перельмана люди знали именно по этой фамилии, и в документах он был записан черным по
белому - Перельман. И Аркадий, пока не женился, таскал на себе, как гроб, эту очень уж
еврейскую фамилию. Хотя и без фамилии по его черным меланхоличным глазам и длинному
семитскому носу ни у кого, даже у малограмотных дворников, его еврейское происхождение не
вызывало сомнения.
Жил в Москве шофер. Обыкновенный русский парень. Алеша Полубояров. Ничем не
выдающийся. Крутил баранку своего грузовика, зарплату аккуратно отдавал своей жене Клаве,
а что перепадало сверх того - утаивал и пропивал в компании своих же шоферов.
И духом не ведал Алеша Полубояров, что станет родоначальником целой семьи
Полубояровых, с которыми у него никаких кровных связей не было и быть не могло.
Первой получила эту, довольно редкую в нынешней России, фамилию его законная жена
Клава. Выйдя замуж за Алешу, она, естественно, сменила свою девичью фамилию Кургапкина
на более представительную мужеву - Полубоярова.
Сам Алеша, в жилах которого играла казачья кровь, выпив, любил дать волю рукам. Клаву
он поколачивал регулярно. В каждую получку. А иногда и до.
Когда же, будучи на взводе, он не мог отыскать спрятавшуюся у соседей Клаву, то
начинал приставать к посторонним. И те уж колотили его. Однажды, по пьяному делу, ему
проломили автомобильной ручкой череп, и Полубояров отдал Богу душу в 1-й Градской
больнице, так и не приходя в сознание.
Осталась в Москве молодая симпатичная вдова Клава Полубоярова, в девичестве
Кургапкина. Кроме фамилии ей осталось от мужа, как бы в наследство, пристрастие к вину, что
позже на суде фигурировало как одна из причин ее развода с Аркадием.
Аркадий, которого женщины не очень баловали своим вниманием, женился на Клаве к
немалому удивлению своих знакомых. Это был явный мезальянс. Хоть в рабоче-крестьянском
государстве классовые различия были ликвидированы еще в революцию 1917 года и все
граждане объявлены равноправными, женитьба газетного работника, то есть журналиста, даже
если он всего лишь ретушер, на простой официантке, да еще с пристрастием к выпивке, никем
не воспринималась как равный брак. Тем более Аркадий еврей, а у Клавы фамилия какая-то
подозрительно антисемитская.
Но именно эта фамилия больше всего в Клавином приданом привлекла сердце Аркадия. В
ЗАГС он вошел под руку с еще трезвой Клавой, как Аркадий Перельман, а вышел оттуда с ней
же под руку, но уже Аркадием Полубояровым. Он взял фамилию жены. Это практикуется
весьма редко, но законом не возбраняется.
И стал Аркадий абсолютно русским человеком. Если бы не физиономия, предательски
выдававшая его происхождение. Да запись в паспорте, в пятой графе, отвечающей на вопрос
национальность, коротким, как плевок, ядовитым словом: еврей.
Люди, с которыми Аркадию доводилось общаться, диву давались, откуда, мол, у еврея
такая редкая русская фамилия Полубояров! Известен был под такой фамилией лишь генерал
танковых войск, прославившийся во вторую мировую войну. В победных приказах
Главнокомандующего генералиссимуса Сталина, которые торжественно транслировались на
всю страну по радио, почти каждый день отмечались танкисты генерала Полубоярова.
У военных от столкновений с Аркадием зарождалось нехорошее подозрение о далеко не
чистом происхождении прославленного русского генерала, и они иногда дотошно
допытывались у Аркадия, в каком родстве состоит он со своим знаменитым однофамильцем. На
что Аркадий, себя за дурака не державший, отвечал неопределенно пожиманием плеч и
скромным потупленным взором. Мол, не хочу вдаваться в подробности, а также примазываться
к чужой славе. Понимайте так, как сочтете нужным. А лучше всего: замнем для ясности. Умный
поймет, а глупому знать нечего.
Разведясь с Клавой, Аркадий сохранил за собой фамилию Полубояров. А женившись во
второй раз, хоть и фиктивно, одарил этой фамилией еще одну женщину, которая стала
числиться по всем документам, в том числе и в выездной визе на предмет отбытия из СССР на
постоянное жительство в Израиль, гражданкой Полубояровой.
Но об этом потом и подробней, потому что и сам Аркадий считает историю второго и
фиктивного брака самой мрачной страницей своей жизни.
Пожалуй, главной страстью всей жизни этого человека было постоянное неутомимое
желание хоть чем-то выделиться из серой массы, обратить на себя внимание, привлечь интерес
окружающих. Любым способом. Случай с закрытыми глазами Брежнева, которые он распахнул
на читателей советских газет, совсем недолго щекотал самолюбие Аркадия и был известен
лишь узкому кругу журналистов. Миллионы читателей даже и не догадывались, какой
операции были подвергнуты глаза Главы государства, и тем более не знали, кто эту операцию
совершил.
У кого-то были военные заслуги, и об этом свидетельствовали ордена и медали,
надеваемые на грудь по праздникам. Аркадий этим не мог похвалиться. Кто-то съездил в
заграничную командировку и в узком кругу рассказывал удивительные истории о тамошней
жизни, чего в газетах никогда не прочтешь, и такого рассказчика слушали с разинутой пастью и
круглыми от восторга и зависти глазами. Аркадия за границу ни разу не пустили, и поражать
воображение слушателей было, соответственно, нечем. Кто-то, наконец, был красив и
неотразим, и вокруг него штабелями лежали расколотые женские сердца. Аркадий же никак не
мог причислить себя к славной когорте сердцеедов.
Он был довольно высок, но сутул. Толстогуб и длиннонос. И, в довершение ко всему, на
верхней губе у него торчала бородавка довольно значительных размеров, и с таким украшением
нужно было обладать большой дозой мужества, чтобы отважиться протянуть свои губы даже
для поцелуя. Аркадий этим мужеством не обладал.
Он избрал самый простой и доступный ему путь к славе. Молчание. Намек. Загадочность.
Так вел он себя, когда его фамилия Полубояров вызывала в памяти у людей ассоциации с
прославленным военачальником. Не подтверждал, но и не отрицал. Томитесь в мучительных
догадках.
Но генерала Полубоярова помнили лишь отставные военные. Людей помоложе и, в
особенности, женщин этим не взволнуешь. Нужно было что-нибудь действующее сильно и
неотразимо.
И Аркадию показалось, что он нашел это средство.
В Советском Союзе ни для кого не секрет, что самая большая власть в стране не у
правительства, а у КГБ - Комитета государственной безопасности, который явно и тайно
неусыпно следит за каждым гражданином и, как лучами рентгена, прощупывает всю его жизнь.
Судьба каждого в СССР находится в руках таинственного и страшного КГБ, официально
называемого весьма романтично - щит и меч революции.
Аркадию понравилась идея понежиться в лучах жуткой славы этого страшилища. Он стал
намеками и недомолвками слегка приоткрывать свои связи с некоторыми ответственными
лицами из этой организации. С которыми он будто бы на короткой ноге и принимаем в их
кабинетах запросто, без доклада.
Люди слегка бледнели, когда улавливали смысл его намеков, и начинали тщательно
взвешивать каждое слово, произнесенное при нем, и лихорадочно вспоминать, не сболтнули ли
чего-нибудь лишнего в прошлом.
- Никакого ослабления гаек не ожидайте, - произносил он таинственно и бросал взгляд
на дверь, не подслушивают ли чужие. - Гайки завинтят еще туже... Предполагаются большие
аресты... Среди творческой интеллигенции.
Он старался произвести впечатление. И производил. Люди замыкались. Всячески
норовили избегать его.
А он-то предполагал, что, догадавшись о его связях, они станут искать его дружбы и
покровительства, чтобы в трудный момент (а кто застрахован от такого в СССР?) Аркадий
Полубояров замолвил за них словечко где следует и уберег от больших неприятностей.
Неприятности Аркадий навлек на себя. Он попал в КГБ. Но не в том амплуа, в каком
силился предстать перед окружающими. Его вежливо пригласили на допрос. Вернее, на беседу.
Так это в последние, более либеральные годы называется в этом учреждении. И, как
мальчишку, высекли за то, что он своей безответственной болтовней компрометирует славные
советские органы государственной безопасности, и в подтверждение того, что эти органы зря
казенный хлеб не едят, показали ему пухлую папку с донесением обо всем, что он болтал.
Слово в слово. Как стенографический отчет.
Он задрожал как осиновый лист, быстро-быстро припоминая все ужасы, слышанные им
или читанные украдкой в нелегальной литературе, гулявшей по рукам в Москве, о пытках и
истязаниях, которым подвергают в подвалах этого дома всякого, попавшего сюда не по своей
воле.
- Виноват, виноват...- залепетал он.
- По глупости все... Фантазии меня, знаете, посещают...
- Мы умеем лечить от таких фантазий.
- Не сомневаюсь... Но... я заслуживаю снисхождения... У меня заслуги...
- Какие заслуги?
- Я открыл глаза Брежневу. - Что-о-о?
Аркадий, путаясь и сбиваясь, пытался поведать им о звездном часе своей жизни, но его
оборвали на самом интересном месте.
- Не смейте касаться грязными руками имени, священного для каждого советского
человека. Ясно?
- Ясно и понятно, - непослушными холодеющими губами вымолвил Аркадий.
- Если бы нам понадобился осведомитель, - сердито сказали ему на прощанье, - мы
поискали бы кого-нибудь поумнее. А сейчас идите! И больше не болтать! О том, что вас
вызывали сюда, тоже. Идите... товарищ Перельман.
Его назвали уже забытой еврейской фамилией, которую он не без основания мог считать
своей девичьей. От этого пахло угрозой. Антисемитским намеком. И Аркадий покинул
неласковое учреждение, мелко дрожа и беззвучно шлепая толстыми губами.
В еще большую дрожь его кинуло тогда, когда одна за другой редакции газет стали
отказываться от его услуг художника-ретушера. Им позвонили откуда следует.
Худо стало Аркадию - дальше некуда. Жить не на что. Пришлось понемногу продавать
свои вещи. Толкаясь в комиссионных магазинах, он неожиданно обнаружил, что в России
большие перемены начались. В еврейских делах. О которых он прежде не задумывался. Да и
вообще старался держаться от евреев подальше. С такой фамилией - Полубояров.
Но когда пришла беда, потянуло и его поближе к своим. А свои-то подняли в стране
заварушку. Хотят в Израиль. На историческую родину. Надоело им быть гражданами второго
сорта в стране, где на всех углах только и кричат о равенстве всех наций. И задали жару
правительству: забастовками, голодными и на полный желудок, демонстрациями у того самого
здания КГБ, что прежде в страхе обходили за версту. Советская власть, которую ничем не
удивишь, удивилась и пустила в ход привычное и всегда верное средство: стала пачками евреев
сажать в тюрьму, а кое-кого даже к высшей мере - расстрелу приговорили. И вдруг оказалось,
что даже это не помогает. Евреи не унимались. А во всем мире заграничные евреи дружно
поддерживали своих советских соплеменников: отпусти, мол, народ мой! И стали отпускать.
Тысячами. Из страны, откуда уехать другим до сих пор немыслимо. Только евреи добились
такой привилегии. К немалой зависти остальных ста наций из дружной семьи советских
народов. Даже ярые антисемиты зашлись от зависти и, изнемогая от желания уехать к чертовой
матери из матушки-России, стали внимательно рассматривать в зеркале свои курносые
физиономии в надежде обнаружить в них хоть какие-то семитские черты. Смешанные браки
снова, как и когда-то после революции, стали модными. Поговорка на Руси появилась:
еврейская жена или муж не предмет роскоши, а средство передвижения. То есть с ней или с ним
- выезд за границу обеспечен.
И Аркадию тоже остро, до коликов в животе, захотелось уехать. За границу. Куда глаза
глядят: Лишь бы подальше от этой страны. Но, конечно, не в Израиль. Какой из него еврей? Да
еще с такой русской фамилией. Лучше всего в Америку. Самую богатую и свободную страну на
земле. Там нет КГБ и евреев, по слухам, не обижают, а даже наоборот - они там живут
припеваючи. Без страха, что кто-нибудь заглянет в паспорт, где жжет глаза графа о
национальности, и покрутит носом: в ваших, мол, услугах, извините, не нуждаемся. Там, в
Америке, и паспортов-то нет. Живи как птичка. На воле.
Что необходимо еврею, чтобы навсегда распрощаться с СССР? Терпение. И вызов из
Израиля. От родственников. Любых. Даже несуществующих. Потому что все евреи
родственники. По несчастьям. Советская власть на эту откровенную липу смотрит сквозь
пальцы. Важно, чтобы формальность была соблюдена.
А как затребовать такой вызов из Израиля? Надо попросить какого-нибудь счастливчика,
у которого в кармане имеется билет в Израиль, чтобы там сказал, где следует, что, мол,
такой-то и такой-то, стопроцентный еврей, просится на историческую родину и лет ему
столько-то и родился он там-то и там-то. Только и всего. Дальше машина заработает сама. А уж
выскочив за границу, не обязательно ехать в Израиль. Можно спокойно податься и в Америку.
Через Рим. Мировое еврейст
...Поділитися у соцмережах
