Жанр: Юмор
Придите, любящие
..., - сказал он. - вон за окном их целый табун. И все на звезды пялятся.
- Нет, не на звезды. В наше окно...
Он вскочил, подбежал к окну, выглянул. Пустой двор, черное небо, голубой снег.
- Никого нет, - сказал удовлетворенно. - Все спят. Даже мальчики-идеалисты.
- Нет, они не спят, - возразила она. - На улицу не выходят. Лежат по койкам,
молча страдают.
- Вот видишь, - сказал он. - А я не дома.
Она не ответила. Он быстро натянул штаны, накинул пиджак:
- Пойду. Может, и правда не спит кто-нибудь...
На улице он постоял, прислушиваясь, потом побежал вокруг дома. И снова повезло -
кто-то шел навстречу, курил. Ковалев попросил сигарет, взял несколько штук и
бегом вернулся в тепло. Сел к ней на матрац, привалившись к стене. Закурил.
- Не спит? - спросила она.
- Не спит.
- Бедный...
Он сказал:
- Ты так сказала, что мне теперь стало стыдно. Ну, за то, что я такой
счастливый...
- А ты сейчас счастливый?
- А ты разве нет?..
Она помолчала.
- Я представляла себе счастье иначе.
- Когда представляла? В детстве?
- В детстве. Знаешь, я ведь училась во вспомогательной школе.
Он удивился:
- Где-где?.. Для умственно отсталых, что ли?
- Угу. Для отсталых... Два класса закончила там. Потом, правда, доучивалась с
нормальными.
Он погладил ее по голове, заглядывал в глаза, слушал. Она рассказывала, как
училась в "нормальной школе". А папа у нее был большой начальник. Главный
инженер в крупной строительной конторе.
- Собрания у нас в школе репетировали. Мне досталась роль юной пионерки. Я
должна была возмущаться теми, которые отказываются от общественных поручений. Я
сказала, что не буду учить эту роль. Наша классная с пионервожатой
говорят: ну, поищем для тебя что-нибудь другое. Я говорю - не надо, не хочу.
Вообще выступать не хочу. Они говорят: подумай, чего ты несешь? Я разозлилась
и говорю - вы сами подумайте! Они обиделись. Но папу моего боялись - он же
начальник. В этой школе нам многое прощалось. Один мальчик на перемене
выбил другому глаз из рогатки - из маленькой такой, проволочной. И ему все
простили - папа его начальником был. А того, что без глаза остался, в другую
школу перевели. У него папа был маленьким начальником. Ну, тогда-то я мало
что понимала, просто "выступала" много. Где по глупости, где из вредности. Они
мне слово - я им два. Я и отличниц не любила, знала, что они стукачки, и однажды
на совете отряда об этом сказала. Мне интересно было - как наша завуч себя
поведет? Тогда такая должность была, знаешь - завуч по внеклассной работе. Она у
нас вроде политрука была. Она ничего, терпела. И потом терпела, когда я нашей
математичке на уроке высказала все, что о ней думала. А думала я о ней, что она
без вранья жить не может. Меня к директору вызвали. Чтобы покаялась, а я не
покаялась. На совете дружины отличницы-артистки захлебывались от возмущения: "Ты
же наш товарищ! Как ты могла?..". И завуч: "Дочь ответственного работника,
уважаемого в городе человека...". А за мной тогда уже много чего числилось, -
все это, оказывается, не пропадало, в папочку складывалось. "Как тебе не
стыдно??" - кричали мне. А мне было стыдно, стыдно. Но только не за себя, а за
них за всех. Мне бы покаяться, но я взбрыкнула. "Нашла коса на камень", - как
моя любимая учительница сказала. Она единственная за меня была до самого конца.
Я так и стала думать: да, нашла коса на камень. Камень - это я. Потом к
прокурору вызвали. Тогда прокуроры школы курировали, появлялись раз в неделю,
лекции читали. И у нас был свой прокурор - солидный такой дядечка, лысый, с
портфелем. А я-то - соплюха, пятиклассница. Он мне: покажи-ка, что у тебя в
портфеле. Я говорю: вы права не имеете. А он: много ты знаешь про права, про
права все знают, а про обязанности надо напоминать. И портфель выхватил, начал
из него на стол в учительской все вытряхивать. "Так. А это что?". "Журнал". "А
какой журнал, знаешь?". "Знаю. Его папа в обкоме покупает". Журнал-то
безобидный, не помню уж, "Шпигель", что ли. А в журнале - красавицы в
мини-бикини. "Так вот чем ты на уроках занимаешься! - этот дядька кричит. - И
другим девочкам показываешь, да? А может, и мальчикам тоже?" Тут я портфель
взяла и по лысине его - хлоп! Жаль, портфель легкий был, пустой. Он как взвился:
"Ну, сейчас я тебя увезу куда следует!" К телефону кинулся и кричит кому-то:
"Немедленно пришлите машину!" А сам-то даже номер набрать впопыхах забыл! Думал
- я не замечу. Но я заметила, хотя все равно испугалась. Маленькая же...
Портфель схватила - и бежать.
- А отец что же? Мама?
- У отца новая жена была. Красивая, молодая. Она ребенка ждала, ей волноваться
вредно было. А отец что? Когда до него все это доходить стало - поздно уже было,
я уже завелась. Он на меня закричал, ногами затопал, потом по голове стукнул.
Никогда он меня не бил, и разговаривал, как со взрослой. Всегда, сколько себя
помню. А тут... Ну, хоть бы спросил сначала, узнал, как все на самом деле
было... Я бы ему рассказала. Но он не спросил. Видно, уже пустили слух, что я
ненормальная, и отец тоже на меня странновато посматривать стал. Я после этого в
школу не пошла. Утром говорила, что иду на уроки, а сама - в кино, на утренний
сеанс. В подъездах грелась, по магазинам шаталась. Там подружки нашлись. Мы
курили потихоньку, выпивали. А потом отец однажды пришел домой злой, красный:
"Чтоб завтра в школе была! Я за тебя краснеть не собираюсь!" И снова меня
ударил. Он не злой был, но нервный. А тогда у него, наверное, много своих
неприятностей было. Я в школу вернулась. Сначала все ничего было, а потом -
опять. Разговоры, бывшие подружки за спиной шептались, а одна меня спросила по
секрету, правда ли, что у меня уже мальчики были. Ну, по-настоящему. Я
удивилась, говорю: "Кто тебе сказал?" Она засмущалась. Потом говорит: "Нам
классная по секрету сказала. На классном часе". Я классной на уроке истерику
устроила. Они - врача вызывать. Прибежала наша школьная врачиха, старушка, увела
меня к себе, успокоила. Все головой качала. Я ж не понимала, что они тогда уже
решили меня на комиссию вызвать, для освидетельствования. Я на них на всех рукой
махнула. Прогуливала часто. С новыми друзьями по подвалам ходили, грелись, в
карты играли. Я самой младшей была, меня никто не трогал. Правда, не обижали.
Ну, а потом, к концу учебного года, это все и случилось. Я не помню, я не в себе
была. Меня прорабатывать начали на очередном заседании - уж не помню чего,
комитета комсомола, что ли. И лысый этот там был, прокурор. Он злой на меня был,
и выступал больше всех. Слово за слово - и сказал, что меня пора гнать из школы,
да жаль, мол, некуда. Таких маленьких сучек нигде, кроме колонии, не ждут. Я его
послала. Он закричал, руками замахал, кинулся. И я ему ногой между ног въехала -
меня в подвалах-то научили кое-чему. Потом комиссия была. Там меня и не
спрашивали ни о чем, все, что надо было, сами написали. Так что на следующий
учебный год я уже была в интернате. А в интернате было хорошо... Правда, ты не
поверишь - я, когда хочу хорошее что-нибудь вспомнить, всегда интернат
вспоминаю. Директор там хороший был, добрый дядька, старый. Не очень грамотный,
правда. Но они там, в интернате, все немножко умственно отсталые - и дети, и
учителя. Ну, ясно - всю жизнь с дебилами. А ты знаешь, какие они, дебилы? Они
добрые. Тихие, верные очень. Они самые хорошие люди, только если по-человечески
с ними. Я с одной девочкой дружила, учила ее всему, что сама знала, книжки ей
рассказывала. Она откуда-то из деревни была, ее Анжеликой звали. Родители у нее
алкоголики. А сама она тихая, забитая такая. Молчит, рисует что-нибудь пальцем,
хоть на чем - на столе, на стекле. Стоит, например, у дверей, и водит по ним
пальцем, водит... Никто, кроме меня, не знал, что она рисует. А она цветок
рисовала. Один и тот же. Нет, были там, конечно, и настоящие дебилы. Но в
основном там все нормальные, - думаешь, я одна туда так вот попала? Однажды
комиссия из Москвы приезжала, министерская, экзамены нам тогда устроили. Так
человек пять сразу обнаружили совсем здоровых. Ну, а толку? Перевели их в
нормальную школу - так там их задразнили, даже учителя дураками называли. Они
обратно в интернат просились, бедные. Не понимали, что у них вся жизнь такой
будет... Это ведь - как надпись на лбу: смотрите, я -дурак. Интернат наш в
старых бараках располагался, в них раньше зэки жили, при Сталине. Рядом -
колоколенка разрушенная, там у нас что-то вроде склада было, подсобки. Стены
полуобвалились, на первом этаже есть потолок, а выше -уже нет, одни стены. Мы на
них лазали, играли наверху. А вокруг природа такая красивая, деревня, взгорки,
лес, речка. В отдельном бараке у нас столовая была и кухня. А баню мы сами
строили. Кирпичная, с прачечной, с водопроводом. Директор с завхозом сами и
стены выкладывали. Завхоз тоже дядька хороший был, он у нас вел кружок резьбы по
дереву. У него, знаешь, настоящий талант был, фигуры резал, панно такие на
стены, из дерева - кони скачут. Его мальчишки очень любили, завхоза. А девочек
учили на швей. У нас одна машинка была швейная, старенькая. Учительница по
домоводству ее сама чинила. Старенькая тоже, как и машинка, в очках, кривобокая
такая, смешная, все выкройки нам из разных журналов носила, говорила, что мы
самые модные наряды шить научимся, чтобы даже принцессе какой-нибудь не стыдно
было в наших нарядах ходить. Перед новым годом мы сами костюмы всем шили - и
девчонкам, и мальчишкам. А у нас почти шестьдесят детей было. Мы день и ночь
работали, в очередь к машинке, а большую часть - руками. Настоящие карнавалы
устраивали: шестьдесят костюмов, и все разные, ты представь!..
В окне слегка посветлело. На полу стали таять тени тонких ветвей. Внезапно
зашипело радио, оглушительно забили куранты, заиграл гимн.
- Доброе утро, товарищи! - бодро возгласила дикторша откуда-то
издалека-издалека, из чужих, неведомых краев.
- Ну, вот и ночь прошла, - она поднялась. - Мне на работу собираться надо. А ты,
если хочешь, поспи.
- А можно я с тобой пойду?
Она пожала плечами. Ковалев скатал матрац, сложил раскладушку, подошел к окну.
По тропинке меж сугробов, сгорбившись, шагал старик с рюкзаком. В домах напротив
загорались разноцветные огни.
В чистой уютной кухне присели за стол, попили чаю, съели по бутерброду. Потом
вместе вышли из дому.
Шли по выпавшему ночью снегу к далекой троллейбусной остановке. Над
девятиэтажками загорался сиреневый рассвет, и свежий снег тоже был сиреневым, и
по-прежнему пахло весной, хотя была осень, глубокая осень. Народу еще было
немного, троллейбус подошел почти пустым. Они сели рядом и долго молчали. На
остановках входили продрогшие люди, и с ними вместе в салон проникал все тот же
сиреневый запах снега и весны. Город просыпался, улицы наполнялись жизнью, но в
душе Ковалева сквозь радость и тишину стало пробиваться что-то щемящее, безумно
печальное.
На колдобине троллейбус сильно тряхнуло, он прижался к Ирке и прошептал ей в
ухо:
- Ты хорошая. Добрая.
Она глядела в окно, и ему подумалось: опять не поверила, а может, зря он это
сказал, голос сфальшивил, не так надо говорить такие слова, не здесь, и не
так... Если их вообще надо говорить.
Троллейбус доехал до центра и Ирка собралась выходить. Ковалеву надо было ехать
дальше.
- Я встречу тебя после работы? - спросил он.
- Нет, - она покачала головой.
- Когда ты освободишься?
- Ну... часа в три, - и вышла.
Дверь-гармошка закрылась с душераздирающим визгом.
Ровно через три часа он подъехал, увидел издалека - она стояла, ждала его. Он
заторопился. Но она огорошила:
- Знаешь, у меня еще есть дела. Я тебя прошу - не ходи за мной, ладно?
Он не успел ответить, а она уже повернулась и пошла прочь, сразу же затерявшись
в толпе.
Ничего не понимаю, - сказал Ковалев самому себе. - Однако, делать нечего.
Потащусь...
И он не пошел, а именно потащился по тротуару, по подтаявшему снегу, в котором
темнели сырые фиолетовые листья.
Он приехал в "школу" (как называли студенты университет), отсидел две лекции,
сходил в буфет, съел какой-то безвкусный коржик, запил безвкусным соком и снова
оказался на улице.
Идти было некуда. Он поехал к Вове.
Вова, вопреки ожиданию, был абсолютно трезв. Он сидел за пишущей машинкой и
выстукивал что-то одним пальцем. В квартире было прибрано, следы попойки
исчезли. Гудел холодильник и негромко бубнило радио на стене.
- Чем занимаешься? - Ковалев заглянул в отпечатанный лист. Прочитал: "Алкоголизм
- болезнь. Но насчет деградации личности газеты врут. Какая же это деградация,
когда люди после запоев творили шедевры? Скотт Фицджеральд к концу жизни, будучи
уже алкоголиком (в общепринятом смысле) творил "Ночь нежна". Гофман пил чуть ли
не ежедневно - об этом говорят его "дневники алкоголика" - и, однако же, на
закате жизни написал "Крошку Цахеса", "Повелителя блох" и "Житейские воззрения
кота Мурра". Творческие биографии "великих алкашей" свидетельствуют сплошь и
рядом: никакой деградации личности с ними не происходило. Список имен можно
множить и множить: Хемингуэй, Эдгар По, Писемский, Высоцкий...".
- Ну и что? - спросил Ковалев, оторвав взгляд от бумаги. - Пить-то все равно -
плохо.
Вова вздохнул:
- В том-то и дело...
- Можно тысячу примеров привести обратных - когда именно деградация и наступала,
- продолжал Ковалев.
Вова махнул рукой:
- Можно.
- Ну, так что?
- А скоты они, наркологи. Врут. Одаренные люди через пьянку самореализуются.
Отдушина у них такая.
- И у тебя тоже?
- И у меня! - почему-то рассердился Вова.
- Да ладно, не злись... Я так, по дружбе... Как дела-то?
- На смену надо идти. Гаврилов заболел, так я за него подежурю... А ты куда
делся вчера? Сидели, выпивали - вдруг бац! А тебя нет.
- А я Ирку Алексееву нашел, - буднично сказал Ковалев.
- Кого?
- Ну, Ирку. Алексееву. Не помнишь, что ли? Ты же нас вчера познакомить пытался.
- Я? - удивился Вова. - Да ты что?
- Ну. Забыл уже?
- Я все помню, - угрюмо ответил Вова. - А этой никогда не... Постой, как?
Алексеева?.. Нет, не знаю. Хотя, была одна такая. Я еще молодой был. Шлындра
подзаборная.
- Какая шлындра? Ты что? Это другая!
- А-а... - протянул Вова, внезапно потеряв интерес к разговору; отвернулся и
принялся стучать на машинке.
Ковалев посмотрел на него, пытаясь что-то сообразить, но вдруг ему стало страшно
и одиноко - сердце стукнуло и провалилось куда-то.
- Слушай, да погоди ты стучать! Ты что про нее знаешь-то?
- Ничего я не знаю, - покачал Вова седеющей головой.
- Да я же вижу, что знаешь. Знаешь ведь!
- Не знаю.
- Слушай, Вова. Ты мне лучше честно скажи... А то я черт знает что подумаю...
- А ты не думай. На вот лучше, читай, - он сунул Ковалеву в руку лист бумаги.
- Да не буду я эту белиберду читать! - Ковалев отшвырнул листок.
- Ну, ты полегче! - Вова покраснел, поднял листок, аккуратно разгладил. - Ишь,
комкает! А то я, соответственно, возьму тебя, скомкаю и подотрусь.
- Скомкай, скомкай. Гад ты, Вова! Деградируешь ты, все-таки!
Ковалев выскочил из квартиры. Он уже бежал по лестнице, когда наверху открылась
дверь и раздался зычный голос:
- Витька! Стой! Вот дурак-то! Не знаю я ее, ей-богу!.. Вот же чокнутый... -
дверь захлопнулась.
В центре было несколько учреждений. Ковалев обежал их все, кроме уж самых
важных, куда граждан с улицы не пускали.
В одном из учреждений, по вестибюлю размашисто ходила старуха в замызганном
халате, с седыми волосами, которые пучками росли из многочисленных родинок на
щеках и подбородке, махала руками, развозя шваброй грязь по мраморному полу.
Ковалев остановился, глядя на старуху. Оно оторвалась от работы:
- Чего смотришь? Вон туда иди и спрашивай, что надо. Я вам не диспекчер.
Ковалев с трудом оторвал зачарованный взгляд от коричневых рук, перекрученных,
как выжатое белье, от седых пучков на лице, от замызганного халата, почти
машинально двинулся к окошечку администратора. Окошко было расположено так
низко, что Ковалев, даже согнувшись в три погибели, не смог заглянуть в него и
разглядеть того, кто там сидел.
- Здравствуйте, - на всякий случай поздоровался он.
- Здравствуйте, - красиво пропел женский голос.
- Не подскажете, здесь у вас Ирина Алексеева работает?
- Кем?
- Не знаю... Техничкой, может?
- Спросите вот там! - из амбразуры высунулся маленький пальчик.
Ковалев вздохнул, вернулся к старухе.
- Чего надо-то? - спросила она.
- Здесь работает Алексеева?
- Здеся много кого работает. Три этажа их, работничков, сидят один к одному, аж
потолки прогибаются.
- Нет, я про техничек спрашиваю. Есть у вас такая - Алексеева?
Он ждал, пока она, заведя глаза к лепному потолку, вспоминала.
- Нету таких.
- Как-так "нету"?
- А так и нету. Или я техничек не знаю? Сама на полторы ставки работаю, одна у
нас на полную, еще три - на полставки. Комаревцева есть, Кочнева, Зайцева... Эта
ишо, как ее, Мамалеева, что ли. А Алексеевых нету.
Как в затмении вышел Ковалев на улицу, где прохожие по-прежнему уныло месили
снег ногами.
Надо было присесть, подумать, но присесть было некуда. Ковалев привалился к
киоску "Союзпечати", и он увидел вдруг, что пешеходы идут, нелепо накренившись,
и дорога перекосилась, и даже светофор лег как-то набок, вроде Пизанской башни.
Потом закрыл глаза, а когда открыл - мир встал на прежнее место, и даже солнышко
проглянуло сквозь ватные облака и снег стал быстро таять, обнажая искрящийся
асфальт.
"Почему так грустно? - думал Ковалев, бредя по тротуару и ничего конкретно не
имея в виду, а именно все, всю жизнь вообще. - Почему так грустно? Так безумно,
безумно грустно...".
"Земля опустошена и разграблена, ибо Господь сказал слово сие. Сетует, уныла
земля, поникла, уныла вселенная... Земля осквернена под живущими на ней, ибо они
преступили законы, изменили устав, нарушили вечный завет... Прекратилось веселие
с тимпанами; умолк шум веселящихся, затихли звуки гуслей... Разрушен опустевший
город, все дома заперты. Плачут о веселии на улицах. В городе осталось
запустение и ворота развалились... И сказал я: беда мне, беда мне! Увы мне!
Злодеи злодействуют, и злодействуют злодейски. Ужас и яма и петля для тебя,
житель земли. Побежавший от ужаса упадет в яму, и кто выйдет из ямы, попадет в
петлю...".
С матерью он столкнулся в дверях квартиры.
- Где шлялся? - спросила она, одной рукой придерживая дверь, другой держась за
косяк.
- У друзей. Где же еще, - ответил Ковалев.
- "У друзей"... - со сдержанным негодованием повторила она. -А я уже все морги
обзвонила, все больницы, все милиции...
Обманывала она - никуда она не звонила. Ковалев хорошо это знал, но вынужден был
оправдываться - такова была традиция.
- Ну, не мог я позвонить, мам. Телефона в том районе не было.
- Ладно уж... Вот напишу твоему дэкану (она так и сказала -"дэкану"), тебя давно
уже пора в ЛТП сдать.
Она с усилием перенесла ногу через порог.
- Ну и сдавай.
- Вот и сдам. А то я слишком добрая... Другая на моем месте...
Она перенесла через порог другую ногу. Ковалев посторонился, мать,
переваливаясь, пошла вниз по лестнице, на прощание сказала, не оборачиваясь:
- Курица в духовке. Я к Варваре Михайловне.
Ковалев закрыл дверь, постоял и медленно сполз по двери на пол. Поднял голову. В
зеркале, наклоненном к нему, увидел темное лицо с ввалившимися глазами, со
щетиной на щеках.
Поднялся, выпутался из пальто и шарфа, прошел в комнату и упал на диван.
Из открытой форточки несся шум большой улицы, но шум перекрывало радио:
- Передаем обзор последних известий. Двадцать первого октября Генеральный
секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума... (вж-жж! - промчался под окном
троллейбус, заглушив голос диктора) принял находящегося с визитом в СССР
председателя... (вж-ж-ж! - троллейбус пронесся в другом направлении). В ходе
дружественной беседы была подчеркнута необходимость и впредь крепить мир во всем
мире...
Ковалев упорно слушал. Как-никак, это был голос живого человека. Ну, может, и не
совсем живого. Может быть, все эти голоса записываются где-нибудь в отделе
пропаганды на один большущий магнитофон, а на самом деле нет никакого ни
Генерального секретаря, ни его гостя, ни мира во всем мире. А может, и Москвы
никакой нет, может, ее выдумали чиновники для всеобщего воодушевления. Может,
она была разрушена еще во время войны, а вместо нее построили декорации. По этим
декорациям водят туристов, возят начальников и рыщут по ним "гости столицы",
приехавшие за колбасой и наволочками. А может быть, и Москвы-то никакой никогда
не было? Выдумали ее, как религию - для объединения земель и укрепления власти.
И все остальное выдумали. Историю, географию, политику...
Мысль недодумалась, оборвалась, в голове стало пусто и тяжесть легла на сердце.
Слабо засветилась люстра под потолком, раздались шаги.
- Здесь он. Вон лежит, - сказал кто-то. Ковалев попытался вспомнить, кому мог бы
принадлежать этот довольно противный голос, и не смог. В комнате появились трое.
Один был в мятом белом халате, со шваброй в руках. Он непрерывно тер пол,
изредка поглядывая на Ковалева с затаенным лукавством. Двое других - худой и
толстый - имели вид утомленных жизнью полуинтеллигентных мужчин.
Они подошли к дивану. Белый халат принялся шырять шваброй под диван,
быстро-быстро, туда-сюда.
- Ох, грязи-то, грязи-то сколько! - сказал он голосом вестибюльной старухи.
- Погоди, - остановил его толстый, он был в пальто и шляпе, с кожаной папкой
подмышкой.
- Чего годить-то? - ответил халат. - Надо грязь убрать, а с чистого уже легче
будет кровь-то отмыть...
"При чем тут кровь?" - подумал Ковалев.
- А вдруг это не он. Проверь, - кивнула Шляпа хилому, в беретке. Хилый вытянул
из внутреннего кармана длинный узкий блокнот, слюнявя палец, принялся его
листать.
Нашел, сунул Шляпе под нос. Потом наклонился к Ковалеву. Ковалев почувствовал,
как ловкие руки быстро-быстро обшаривают его карманы, достают какие-то предметы.
"Чего это они? - лениво думал Ковалев. - Грабить, что ли, пришли?"
Хилый тыкал пальцем в блокнот, объясняя что-то Шляпе на ухо. Шляпа кивала.
- Бросьте вы хулиганить-то... - слабым голосом проговорил Ковалев.
- Чего это он? - строго спросила Шляпа у хилого.
- Беспокоится.
- Придется потерпеть. Такой порядок... Ну, что, точно - он?
- Вот, - хилый сунул блокнот под нос Шляпе. - Все совпадает. Квартира, диван,
троллейбусы под окном.
- Что вы мне про троллейбусы? - раздраженно сказал толстый. - Вы особые приметы
давайте.
- А вот. Родинки все, татуировка в виде ядерного гриба с человеческой фигурой в
виде распятия...
"Гляди ты! И про это знают!" - удивился Ковалев.
- Хорошо, давайте анамнез.
Хилый перелистнул страницу:
- Ерёма Квасов, двадцати двух лет...
- Это кто - Ерема Квасов? - удивился Ковалев.
- Ты Ерема Квасов.
- Я не Ерема! И не Квасов!
- А нам это без разницы, Квасов ты или не Квасов. Не был Квасовым - так будешь.
Не велика птица.
Толстый слушал с брезгливым выражением лица.
- Ладно, - сказал он хилому. - Давайте сразу заключение и приговор.
- Понял. Про шизоидальность не надо? Понял. Значит, грехи. Всего их две тысячи
триста семьдесят девять. Из них смертных восемь. Одно убийство. Два покушения на
убийство. Хула на ближнего. Клятвопреступление... Восемнадцать краж. В том числе
три - кражи стаканов из столовых и автоматов с газводой...
- Э... Стойте... - Ковалев с трудом оторвал голову от подушки. - Это вы про
меня, что ли? Это я стаканы воровал?
- Ты, ты, - кивнул хилый.
- Ну, ладно, это могло быть, выпивали, наверное, где-нибудь в парке... А
убийство?
- И это твое.
- Неправда, я никого не убивал.
- Правда, правда. Помнишь, камень однажды кинул и мальчишке в голову попал?
Этому мальчишке нынче двадцать пять исполнилось бы. Умер он. Свихнулся и
повесился. А свихнулся вследствие травмы, полученной в детстве. Правда, медицина
до этого не додумалась. Такая она у вас - медицина.
- Так это когда было! Я ж еще в школу не ходил!
- Ну и что? У нас учет строгий.
Ковалев сказал:
- Ерунда. Мало ли от чего можно свихнуться.
- Апеллировать будете потом.
- Ну, а покушения на убийство?
- И это было.
- В детстве? - с надеждой спросил Ковалев.
- В детстве.
- Ну, это же просто... Детская мстительность. Разве это грех? Так, под
воздействием момента...
- А большая часть убийств так и происходит - под воздействием момента.
- Нет, что-то тут не то, - проговорил Ковалев. - Бог - он добрый. Не станет он
грехи считать. Он не бухгалтер...
И тут его осенило: ну конечно, какой тут Бог! Бог эту мерзкую троицу и близко к
себе не подпустил бы. Это он, тот, другой...
...- Так на чем я остановился?.. А! На стаканах. Значит, далее. Соврал тысячу
восемьсот четырнадцать раз.
- Это когда же?.. - вскинулся опять Ковалев.
- Не мешайте работать! - огрызнулся хилый. - Все зафиксировано, так что
помолчите.
- Девственниц совращал? - лениво спросила вдруг Шляпа.
- Шесть попыток, - подтвердил хилый.
Толстяк вздохнул:
- Картина ясная. Вполне созрел. И приговор?
Хилый захихикал:
- Ну, вы же знаете... Будем брать.
- Это кого брать? Это куда? - возмутился Ковалев.
- А туда, - ответил хилый. - Там тебе будет хорошо. Там - порядок. И никто
никому не завидует! А как же?..
Белый халат приблизился к Ковалеву и стал быстро опутывать его бельевой
веревкой.
- Что же, я уже умер? - спросил Ковалев.
- Умер, и в землю зарыт, как написал большой русский поэт, - подтвердил хилый.
- А как я умер? Когда?
- Обыкновенно. Внезапно. В баню вы пошли со своим другом - помнишь?
Ковалев начал лихорадочно вспоминать. "Да-да, точно... Баня была... Полки
скользкие, кафельный пол... Помню, Генка меня под кран с холодной водой
подтаскивал. Да спьяну, скот, включил кипяток. Только мне все равно уже было...
А потом он им кричал - остальным - уймитесь, гады, Витёк загнулся...".
- Меня уже похоронили? - чужим голосом спросил он.
- Угу, - кивнула Шляпа.
- А где?
- Ну, там... Не на Марсовом же поле, и не у Кремлевской стены.
- А потом что будет?
- В смысле?
- Ну, потом? После?..
- А ничего. Кладбище закроют. Нужных покойников на новое местожительство
определят. А вас, мелочь разную, так оставят. Лет через пятьдесят уже и следа не
останется. И дом
...Закладка в соц.сетях
