Жанр: Юмор
Сукины дети
... — Политика тут ни при чем, Боря! — Гвоздилова качает головой. — Это
биологическая война. Знаете, как у насекомых?.. Они чувствуют чужих. И
пожирают. И не важно, прав ты или виноват. Важно, что ты не из их
породы...
— Они нас будут жрать, — не выдерживает Левушка, — а мы будем
молчать. Из деликатности. Чтобы не испортить им аппетита. Должны же мы
хоть как-то защищать свое достоинство!..
Дверь распахивается, и в гримуборную влетает Тюрин.
— Левушка, говори потише! — шипит Тюрин. — А то возле вашей двери
гуляет такой спортивный паренек, и ухо у него откровенно растет в вашу
сторону!
— Черт-те что! — тихонько смеется Борис. — Вот так рождаются
диссиденты. Я уже начинаю чувствовать себя маленьким Герценом...
*
...Дверь в кабинет директора осторожно приоткрывается, и в
образовавшемся проеме появляется неуверенное лицо Татьяны.
— Пожалуйста, Танечка, входите! — директор рад любой возможности
разрядить взрывоопасную атмосферу, а Татьяна все-таки дьявольски красива.
— Вы ко мне или к... Знакомьтесь, товарищи, это Татьяна Бусыгина, наша
молодая актриса!
— Мы наслышаны, — лаконично отзывается Анна Кузьминична и брезгливо
поджимает губы.
Татьяну ничуть не смущает такая реакция, она привыкла, что все женщины
в ее присутствии делают постное лицо и поджимают губы.
— Я бы хотела переговорить с Юрием Михайловичем, — извиняющимся
голосом говорит Татьяна. — Всего несколько минут... Но, если можно, --
конфиденциально...
Анна Кузьминична косится на Юрия Михайловича, пытаясь отыскать на его
лице хоть слабую тень неудовольствия, .но тот смотрит на Татьяну с явным
любопытством — все вы, мужики, одинаковы! — и Анна Кузьминична с
неохотой встает с кресла. Райкомовские близнецы поднимаются вслед за ней и
синхронно хватаются за кейсы.
— Мы будем в буфете, — бурчит Анна Кузьминична. — Петр Егорыч, вы
нас не проводите? А то в ваших катакомбах без проводника ходить опасно.
Директор предупредительно распахивает двери, и руководящая группа,
топая, как октябрята на выпасе, гуськом покидает кабинет.
— Я догадываюсь, зачем вы пришли, — не дожидаясь Татьяниных
объяснений, говорит Юрий Михайлович. — Вы хотите уговорить меня
аннулировать приказ об увольнении. Разочарую вас сразу — этого не будет.
Он едва успевает договорить фразу — и Татьяна тотчас, без всякой
подготовки, начинает плакать. Глаза ее мгновенно набухают прозрачной
влагой, нос краснеет, губы складываются в обиженную гримасу.
— Это жестоко, жестоко! — сглатывая слезы, говорит Татьяна. — Может
быть, актеры повели себя немного легкомысленно, но нельзя же приговаривать
за это к смертной казни!.. А увольнение — это казнь!
— Перестаньте демонстрировать свои профессиональные навыки! — Юрий
Михайлович избегает смотреть на Татьяну. — Актерские слезы — недорогой
товар. Этому учат в любом театральном институте.
— А в женские слезы вы верите? — Татьяна поднимает опухшие от слез
веки. — Вы — сильный, умный, добрый человек. Ну почему вам так нравится
выглядеть извергом?
— Я — изверг? — Юрий Михайлович возмущенно разводит руками. — А
Рябинин кто — ангел? Он же вас предал!.. Почему же вы обвиняете всех
вокруг, а его берете под защиту?
— Я умоляю вас, отмените приказ! — в голосе Татьяны слышатся какие-то
новые решительные нотки. — Муж не знает, что я здесь. Он просто не пустил
бы меня к вам. Я сделаю для вас все, что вы захотите, только отмените
приказ!
— Вы с ума сошли? — сочувственно интересуется Юрий Михайлович. — Вы
просто обольстительница из плохого кино. Но вам не кажется, что вы выбрали
не самое удачное место для совращения?
Татьяна дергает за какой-то невидимый шнурок у горла — и пышная
театральная хламида тяжелыми складками падает к ее ногам.
— Эт-то что такое? — ошеломленный Юрий Михайлович панически кидается
к Татьяне. — Вы соображаете, что вы делаете? А ну-ка, оденьтесь
немедленно!.. Слышите?!.
— Я заперла дверь, — лихорадочно шепчет Татьяна, лицо ее почти
касается лица Юрия Михайловича. — Ключ у меня. Не надо бояться, сюда
никто не войдет...
— Сумасшедшая! — шипит Юрий Михайлович. — Всех вас надо в Кащенко!
Одевайтесь сию же секунду, или я позвоню...
— В милицию? — Татьяна заглядывает в глаза Юрию Михайловичу. — Или в
горком? Вы меня не обманете! Женщина всегда знает, нравится она или нет. Я
же видела, какими глазами вы смотрели на меня там, на собрании...
И она неожиданно впивается в губы Юрия Михайловича долгим и мучительным
поцелуем.
Щелчок. Блиц. Щелчок. Блиц...
Обалдевший Юрий Михайлович не сразу понимает, откуда вдруг появился
этот режущий глаза свет...
Щелчок. Блиц. Щелчок. Блиц...
А когда понимает, то уже ничем не может себе помочь. Так и стоит
посреди директорского кабинета с дико вытаращенными глазами, галстуком,
съехавшим набок, и растерзанной рубашкой, в обнимку с голой красавицей,
бесстыже улыбающейся в фотообъектив...
Щелчок. Блиц. Щелчок. Блиц...
Левушка аккуратно прячет фотокамеру в футляр, Татьяна деловито
натягивает на себя хламиду. За их спинами — группа актеров. В глазах --
ни удивления, ни осуждения, ни восторга. Закончился спектакль. Свершился
акт возмездия...
— Признаться, я вас недооценивал! — почти с восхищением констатирует
Юрий Михайлович. — Страшный вы народец!
— С волками жить — по-волчьи выть, — равнодушно отвечает Левушка. --
Вы сами выбрали этот вид оружия.
— И что же вы будете делать с фотографиями? — кисло улыбается Юрий
Михайлович. — Отошлете в газету "Правда"?
— Ну почему обязательно в "Правду"? — так же без интонаций отвечает
Левушка. — Есть и другие правдивые газеты. Например, "Юманите".
Юрий Михайлович пристально вглядывается в Левушку, пытаясь понять, не
шутит ли он, но в глазах у Левушки холодно и пустынно, как в зимних
небесах...
*
...В одном из многочисленных театральных переходов дорогу актерам
внезапно преграждает группа угрюмых пареньков в чехословацких костюмах.
— Отдайте камеру! — негромко требует один из них, судя по виду,
старший.
— Разве она ваша? — кротко удивляется Левушка и прячет фотокамеру за
спину.
— Отдайте камеру! — не повышая голоса, повторяет старший.
— Лева, пас! — кричит Игорь, неизвестно когда и как оказавшийся за
спиной у "чехословацкой" группы, и вытягивает руки: дескать, ловлю!
Левушка неловко кидает фотокамеру Игорю. Тот едва успевает поймать ее и
тут же получает сокрушительный удар в переносицу. Удар, надо сказать,
профессиональный, потому что Игорь валится наземь, как сноп. Истошно
визжит Сима, Левушка бросается Игорю на помощь, но двое бравых пареньков
мгновенно заламывают ему руки.
Старший вскрывает камеру: камера пуста, пленки нет.
— Где пленка?
Левушка с заломленными назад руками пожимает плечами:
— А ее и не было...
По знаку старшего Левушку быстро ощупывают — пленки нет.
— Я ж вам сказал: не было. Шутка!..
Старший коротко размахивается и в сердцах расшибает камеру о стену.
Всхлипывают осколки. Вся операция занимает не более нескольких секунд.
Потрясенные и притихшие, стоят в театральном переходе артисты.
А слаженная группа "бойцов невидимого фронта" молча удаляется по
пустынному коридору.
*
...В кабинете директора хлопочут врачи. Бледный Юрий Михайлович в
расстегнутой рубахе лежит на директорском диване.
— Сволочи! — не может успокоиться Анна Кузьминична. — Нет, я этого
так не оставлю!.. Я натравлю на них прокуратуру!
— Успокойтесь, Анна Кузьминична! — директор дрожащими руками наливает
в стакан воды. — Выпейте тархунчику!.. Артисты погорячились... Они люди
нервные!..
— Оставьте! — Анна Кузьминична отталкивает стакан. — Таким нервным
место в Лефортове, а не на советской сцене! Будь моя воля, я бы их...
— Анна Кузьминична, — просит с дивана Юрий Михайлович, — соедините
меня с Николаем Андреичем! А вы, Петр Егорыч, соберите труппу на последний
разговор...
*
В репетиционном зале — звенящая тишина. Тишина, чреватая взрывом. Юрий
Михайлович говорит внятно и раздельно, проверяя доходчивость сказанного
внушительными паузами, — точно швыряет камешки с обрыва, всякий раз
терпеливо дожидаясь, когда снизу донесется глухой стук...
— Я хотел бы довести до вашего сведения, что руководящие инстанции,
получившие подробную информацию о ненормальной ситуации, создавшейся в
вашем коллективе, настаивают на немедленном расформировании труппы. В
ближайшие дни в театре будет работать специальная комиссия из
представителей партийных и советских органов совместно с представителями
общественности, которая все тщательно взвесит и разберется в безобразиях,
которые здесь происходят...
Юрий Михайлович встает из-за стола, давая понять, что обсуждать
сказанное не входит в его намерения. Он знает, что речь его произвела на
аудиторию самое сильное впечатление, и возможные прения могут это
впечатление ослабить. Но он не знает, что последняя точка в сегодняшнем
разговоре будет поставлена не им...
— Простите! — звонким голосом говорит Левушка. — Но прежде чем вы и
ваши коллеги покинете этот дом, мы тоже хотели бы довести до вашего
сведения кое-что. В знак протеста против незаконных и антигуманных
действий руководства по отношению к нашему коллективу, мы объявляем
голодовку!..
— Что они объявляют? — переспросила Анна Кузьминична, не умея сразу
переварить пугающий смысл услышанного.
— Голодовку! — Юрий Михайлович сверлит Левушку немигающим взглядом,
как факир, внезапно разучившийся заклинать кобру.
— Наши требования! — продолжает Левушка. — Первое. Немедленно
аннулировать приказ об увольнении актеров. Второе. Восстановить в
репертуаре все спектакли Рябинина. И, наконец, третье. Вернуть Рябинину
советское гражданство и должность художественного руководителя театра.
Пока эти требования не будут выполнены, мы прекращаем с вами всякие
переговоры. В ответ на возможные попытки остановить голодовку силой, мы
вынуждены будем прибегнуть к самосожжению.
— К чему прибегнуть? — снова не врубается Анна Кузьминична. Видимо,
слово "самосожжение" кажется ей некоей литературной метафорой.
— К самосожжению! — раздраженно отвечает Юрий Михайлович. Похоже, он
и сам не может до конца поверить в серьезность всего происходящего.
— Что же касается лично вас и вашей компании, то мы предлагаем вам в
течение пятнадцати минут покинуть помещение театра. — Левушка смотрит на
часы. — Сейчас в подвале находятся трое наших товарищей. У них есть
пакля, газеты и канистра с бензином. Если через пятнадцать минут вы еще
будете находиться в этом здании, они, не дожидаясь дополнительного
сигнала, совершат акт самосожжения.
— Тоже фокус? — тихо спрашивает Юрий Михайлович. — Как с пленкой?..
— Приглашаю вас лично убедиться в том, что это не выдумка, но не
дольше, чем в течение тех же пятнадцати минут.
— Товарищи, — после долгого молчания снова тихо говорит Юрий
Михайлович, — вы отдаете себе отчет... Это же политический шантаж...
Неужели все в театре поддерживают эту дикую провокацию?
Юрий Михайлович обводит глазами присутствующих. Венецианский карнавал.
Лысая гора. Съезд шизофреников. Даже у детей — глаза, как у леших.
— Вас устраивает такой ответ? — после выразительной паузы
интересуется Левушка. — Или все-таки хотите посмотреть подвал?
Ситуация преглупейшая... Поддаться на провокацию, потребовать
доказательств... Снова стать общим посмешищем...
— В таком случае, — продолжает Левушка, — не смеем вас больше
задерживать. Боря!.. Игорь!.. Проводите товарищей... У нас слишком мало
времени, — он деловито смотрит на часы.
*
...Группа "товарищей", эскортируемая стрижеными мальчиками в
чехословацких костюмчиках, безмолвно движется по театральному тоннелю в
направлении служебного входа...
*
...А в театре уже происходит нечто невообразимое!.. Актеры тащат
театральную мебель... Баррикадируют двери... Заколачивают окна... Рабочие
сцены стараются вовсю.
Театральный столяр Кондратьич, красноносый и вечно пьяненький,
прилаживает к заколоченной двери леденящий кровь плакат: "Осторожно!
Заминировано!"
— Хорошо придумал! — хвастается Кондратьич. — Теперь пусть только
сунутся!..
— Что значит "заминировано"? — холодеет Левушка. — Здесь же дети!..
— Да что ты, Левушка! — хохочет столяр. — Это же так, бутафория...
Для острастки...
— Тут некого стращать, старик, — строго говорит Левушка. — Стращать
надо тех, кто снаружи...
— Тоже правильно, — соглашается огорченный Кондратьич. — Светлая ты
голова, Левушка!..
*
...В театральном фойе собралась вся труппа. Сейчас актеры без грима, и
можно впервые рассмотреть их лица. Усталые, землистого цвета, с синими
кругами под глазами.
— Хорошенько подумайте, братцы, — взволнованно говорит Левушка. --
Те, кто хочет уйти, могут уйти. В первую очередь, конечно, следует увести
отсюда детей. Тех, кто считает необходимым остаться здесь — прошу подойти
ко мне!.. Без обид, братцы...
Из толпы выходят Татьяна, Сима, Боря...
— Товарищи! — директор, как обычно, складывает руки умоляющей
лодочкой. — У вас у всех есть семьи, родители, дети... Подумайте, если не
о себе, так хотя бы о них!..
Из толпы выходит Гордынский.
— Если будет позволено, — тихо говорит он, обращаясь к Левушке, — я
бы хотел остаться. Обязуюсь подчиняться общей дисциплине.
— Оставайся! — Левушка пожимает плечами. — Каждый имеет право
защищать свою честь. Если, конечно, она у него имеется...
Вслед за Гордынским из толпы выходит Федяева. Потом Андрей Иванович с
Эллой Эрнестовной. Немного погодя к ним присоединяются супруги Тюрины.
Выходит Гвоздилова.
— Елена Константиновна! — Левушка приятно ошарашен. — Вы хорошо
подумали? Ваш выбор может иметь для вас самые серьезные последствия...
— Вы — эгоист, Лева, — усмехается Гвоздилова. — Все норовите
героически умереть в одиночку. А другим, между прочим, тоже хочется войти
в историю...
Из толпы выпархивают Аллочка и Ниночка, за ними, не выпуская из рук
драгоценного патефона, выходит Дрюля.
— Дрюля! — радостно удивляется Тюрин. — Ты-то куда со своим
патефоном?.. Ты же вне политики!
— А при чем тут политика? — меланхолически отвечает Дрюля. — Если
мир раскололся без моего участия, то надо же мне где-то быть. Так уж лучше
с вами.
— Товарищи! — взывает директор. — Еще не поздно остановить эту
дурацкую комедию!.. Я уверен, если мы извинимся перед Юрием Михайловичем
— нас простят...
Директор продолжает говорить, а из толпы выходят все новые и новые
люди. Актеры, бутафоры, осветители, монтировщики...
*
...Кабинет директора теперь полностью оккупирован актерами. На
директорском столе несколько телефонов, и все они в настоящий момент
заняты. Из общего гула вырывается голос Федяевой.
— Шурик?.. Ты меня, пожалуйста, не расстраивай, сынок, учи
сольфеджио!.. А вот Вера Ивановна говорит, что не учишь! В общем, если не
сдашь зачет — про магнитофон забудь!..
— Бардак! — возмущенно вздыхает Тюрина. — Ведь договорились же
болтать не более трех минут!.. В любой момент могут позвонить оттуда, --
она выразительно тычет пальцем вверх, — а телефон занят!
— Ты за меня не волнуйся! — мурлычет в трубку Аллочка. — Голодовка
голодовкой, а с голоду мы тут не помрем! У нас шикарный буфет, бывает даже
горячее...
— Что ты плетешь? — настораживается Сима. — Какое тут у нас
горячее?.. Мы же эвакуировали буфет! Или ты трескаешь тайком ото всех? Как
Лоханкин?
— Я голодаю честно! — обижается Аллочка, прикрыв трубку рукой. --
Наравне с коллективом! Просто муж нервничает. Должна же я как-то его
успокоить?
— Фантастическая идиотка! — восхищается Сима. — Ты же
дискредитируешь идею! А если телефон прослушивается?.. Выходит, наша
голодовка — чистый блеф?
— Оля! — кричит в трубку Татьяна. — Отзвони в ВТО Антонине
Васильевне!.. Скажи, что мы с Левушкой отказываемся от Пицунды! Пусть
отдадут путевки кому-нибудь другому!..
*
Вечером Левушка обходит посты. У центрального входа дежурят Тюрин и
Андрей Иванович.
— Сейчас-то потише, — докладывает Тюрин. — А днем был ужас!..
Оцепление милиции... Толпа с лозунгами... Орут... Бьют стекла...
— А почему бьют стекла? — удивляется Левушка. — Ну да, они же не
знают, что произошло! Надо объяснить людям нашу позицию...
— Наивный вы человек, — усмехается Андрей Иванович. — Вы никогда не
сталкивались с таким явлением, как организованный праведный гнев
трудящихся? Будьте уверены, им уже объяснили вашу позицию.
*
В одном из театральных переходов Левушку настораживает некий странный
звук, похожий на стук молотка по металлу. Левушка озирается. Тоннель пуст.
Левушка заглядывает в темный проем — тут находится лестница, ведущая на
чердак.
— Эй! — кричит он в пугающую темноту. — Кто там?.. Советую не
прятаться! Сейчас сюда соберутся все посты и вам не поздоровится!
— Соберутся они тебе, с-час! — слышится откуда-то сверху ворчливый
голос, и через секунду из мрака появляется столяр Кондратьич. — Отсюда
никуда не докричишься!.. Изоляция, как в Петропавловке!
— Кондратьич! — Левушка принимает строгий вид. — Ты чего это здесь?
Знаешь, который час? Половина второго!
— Сигнализацию делаю! — снисходительно объясняет Кондратьич. — Чтоб
через крышу никто не проник! Ступи-ка на лестницу!.. Ну ступи, ступи, не
бойся!
Левушка ступает на лестничную клетку, и тоннель заполняет свирепая
трель звонка.
— С ума сошел! — пугается Левушка. — Ты же весь театр подымешь!
Нашел время экспериментировать! Выключи немедленно!
— Легко сказать "выключи"! — кручинится Кондратьич. Я пока только
систему включения отработал. А выключение — это второй этап.
*
...Левушка в своей гримуборной чистит зубы. За ним с выражением немой
укоризны маячит Боря Синюхаев.
— И не проси! — сурово отрезает Левушка. — Еще и суток не прошло, а
им подавай свидание! Тут не пионерлагерь!
— Но и не Бухенвальд! — парирует Боря. — Что плохого в том, что люди
хотят повидаться с родными? Это естественное желание!
— Но не в нашей ситуации! Просто так милиция их в театр не пропустит.
Значит, снова нужно звонить по инстанциям, просить, унижаться...
— Почему унижаться? — Боря чувствует в Левушкиных аргументах слабину.
— Не просить, а требовать! Свидание с родными — это наше святое право!
— Ладно, — сдается Левушка. — Только свидание не должно длится более
получаса. И на это время следует усилить посты.
*
...По театральным переходам движется шумная толпа родственников с
сумками, свертками и авоськами. В актерском фойе их встречает такая же
шумная толпа артистов. И снова слезы. Такое ощущение, что эта встреча
происходит не в центре Москвы, а где-нибудь в читинском остроге...
*
— Ты совсем синяя! — тревожится Аллочкин муж, молодой бородач в
джинсовом костюме. — Ты не обманываешь, вас действительно хорошо
кормят?.. Ты сказала им, что у тебя гастрит?
— Толечка, не волнуйся! — Аллочка смотрит на мужа правдивыми и
влюбленными глазами. — Кормят, как в "Арагви". Только никому об этом не
говори, ладно?.. Все-таки, официально у нас голодовка.
— Понимаю, — заговорщицки говорит бородатый Толечка и вынимает из
сумки объемистый сверток. — В таком случае, вот!.. Это тебе от мамы. Тут
пирожки с капустой. Съешь сама и передай товарищу.
— Толечка, спасибо, но... — мрачнеет Аллочка. — Я не возьму. У нас
это не полагается, — и снова поднимает на мужа невозможно искренние
глаза. — Ты не беспокойся, я тут жру, как слон!
*
— ...Да не тычь ты мне свое яблоко! — с нарочитой суровостью
одергивает сына Федяева. — Ты же знаешь, я их терпеть не могу! Как твое
сольфеджио? Только не врать, Шурик!..
— Нормально! — хрумкает яблоком Шурик, узкий, бледный, ушастый отрок,
похожий на умную летучую мышь. — Учу, как обещал... Мам, а правда, что вы
против советской власти?
— Чепуха! — яростно говорит Федяева. — И ты не должен повторять
вслух эту чушь! Эти мерзкие сплетни распространяют злые и глупые люди! Кто
тебе это сказал?
— Вера Ивановна! — Шурик увлеченно грызет яблоко. — А еще она
сказала, что я не имею права на бесплатное обучение, потому что моя мать
махровая антисоветчица. А я ей сказал, что она сволочь!
— Как ты посмел! — Федяева закатывает сыну звонкий подзатыльник. --
Вера Ивановна — прекрасная учительница, пожилая женщина, заслуженный
человек! Сегодня же извинись, понял?
*
...Левушкина мама поразительно похожа на сына: такая же круглолицая,
толстая, одышливая, в глазах — зеленая искра романтического непокоя.
Единственно, чего ей недостает для полного сходства с Левушкой — это
яркого блюдца лысины, венчающего облик нашего героя.
— Левушка, я не засну всю ночь, если ты не съешь хотя бы кусочек
кулебяки. Тебе необходимо есть, у тебя плохое сердце, и жена совершенно за
тобой не следит! Вот такой малюсенький кусочек — разве это принципиально?
— Ну какая кулебяка, мама? — морщится Лева. — Мы же объявили
голодовку. Это была моя инициатива. Ты дезавуируешь меня как лидера!
— Юрий Михайлович сказал, — мама неожиданно склоняется к Левушкиному
уху, — что тебе грозит тюрьма... Но он готов тебя защитить, если ты
снимешь свои дурацкие требования...
— Ты разговариваешь с этим подонком? — отшатывается Левушка. — За
моей спиной? Я запрещаю тебе вести с ним переговоры! Ты слышишь, запрещаю!
— Глупенький! — плачет мама. — Юрий Михайлович — интеллигентнейший
человек... Он хочет тебе добра! Я презираю твоих друзей! Они тебя не
понимают. Они же не люди — артисты!
*
...В стороне от гомонящей толпы сидит углубившаяся в чтение Гвоздилова.
Завистливо потолкавшись среди чужих родственников, к ней подсаживается так
никем и не востребованная Ниночка.
— А вы почему в одиночестве, Елена Константиновна? Учтите, больше
свиданий не будет! Лев Александрович категорически против!
— Все мои в отъезде, — оторвавшись от книги, говорит Гвоздилова. --
Старики на даче, муж в командировке. Слава Богу, догадалась, взяла с собой
"Новый мир".
— А у меня и вовсе никого! — жалуется Ниночка. — Родители в
Челябинске. Я же иногородняя. А как вы переносите голодовку? Ничего?.. Я
— ужасно!
— Я — тоже! — простодушно отзывается Гвоздилова. — Еще один день --
и съем собственную кофту... Вообще, долговременные подвиги не для меня.
Меня надо сразу кидать на амбразуру, а то я опомнюсь — и всех продам!
— Сказать по правде, — набирается храбрости Ниночка, — я очень
удивилась, когда вы остались... У вас все-таки особенное положение, кино,
успех... Зачем вам эта голодовка?
— Сама не знаю, — усмехается Гвоздилова. — Человек познается по
глупым поступкам. Замужество, деньги, карьера — это стереотипы биографии.
А вот глупый поступок — он всегда только твой!..
*
Бессонный Лева обходит ночные посты. На сей раз у центрального входа
дежурят Боря Синюхаев и Игорь Гордынский.
— Ну что на западном фронте? — интересуется Левушка. — Надеюсь, без
перемен?.. Хотя если без перемен — это тоже скучно!
— Нам скучать не дают, — отзывается Гордынский. — Сегодня двоих
шуганули. Пытались пролезть через бутафорских цех!
— Чего они добиваются? — удивляется Левушка. — Мы же их
предупредили, что если они попытаются воздействовать на нас силой...
— Плевать они хотели на наши предупреждения, — усмехается Боря. --
Слышишь, что на улице делается?.. А ведь уже первый час ночи!
— А что плохого в том, что люди митингуют? — беспечно возражает
Левушка. — Может, они хотят выразить нам сочувствие...
— Сочувствие? — переспрашивает Гордынский. — Странный у них способ
выражать сочувствие. Вот уже час скандируют одно только слово "под-ле-цы!"
Подлецы — это мы...
— Почему "подлецы"? — сомневается Левушка. — Во-первых, они кричат
неразборчиво... Мне вот, например, слышится "мо-лод-цы!" Да-да, молодцы!
Зачем так плохо думать о людях...
*
...Левушка идет по пустынному ночному коридору... Гулкое эхо усиливает
и множит стук его каблуков. Странно выглядит театр ночью. Огромное,
пустое, чужое здание с притаившейся по углам враждебной тишиной.
Внезапно Лева останавливается. Где-то здесь, совсем рядом, в одном из
переходов, слышны звуки крадущихся шагов. Левушке становится не по себе.
— Кондратьич! — говорит Левушка и сам пугается собственного голоса.
— Это ты тут шебуршишь?.. Не валяй дурака, Кондратьич, слышишь?
В ту же секунду, неслышные, как привидения, на Левушку наваливаются
трое... Зажимают ему рот... Заламывают руки... Волокут в темноту...
Несколько коротких ударов по корпусу, последний — отрезвляющий
...Закладка в соц.сетях
