Жанр: Юмор
Сукины дети
... в Англию.
*
...На одном из столиков в гримуборной Андрея Ивановича разложена целая
аптечка, над которой хлопочет переполошенная Элла Эрнестовна. Сам Андрей
Иванович полулежит на диване, руки теребят диванную обшивку, на лбу --
бисеринки пота.
— Да нормально, Элла, — успокаивает он жену, хотя самого колотит
крупная дрожь. — Под лопаткой уже отпустило... Много нитроглицерина тоже
нельзя, может быть коллапс... Ты знаешь, это было, как гипноз... Вот он
смотрит на меня, и я чувствую, как язык у меня деревенеет... У него такой
взгляд... нехороший взгляд... как у тех...
— Это страх, Андрюша, — Элла Эрнестовна промокает платком влажный лоб
мужа. — Это на всю жизнь. Ты уж смирись с этим, побереги сердце...
— Он зачитал нам какую-то ерунду... Цитаты из западных газет... В
общем, я плохо помню... А потом предложил голосовать... И рука у меня
поднялась сама собой... И все подняли руки. Хотя нет, один был против.
Коля Малинин. Монтировщик.
— Не будь ребенком! — увещевает мужа Элла Эрнестовна. — Ты думаешь,
от вас что-то зависело?.. Да они исключили бы Георгия Петровича и без
вас!.. Ваше голосование — пустая формальность!..
— Да пойми, Элла, — стонет Андрей Иваныч, — им было важно сделать
это нашими руками!.. Чтобы показать нам, какие мы ничтожества!.,. И они
этого добились. Да, собственно говоря, и не добивались. Просто цыкнули --
и мы тут же упали на карачки!.. Господи, какой стыд!..
— Прекрати, Андрей! — Элла Эрнестовна переходит на шепот. — Ты же
знаешь эту машину. Она раздавит всякого, кто будет ей сопротивляться. Ты
однажды уже попробовал. Пусть пробуют другие!..
*
По радиотрансляции — настойчивые звонки.
Татьяна в своей гримуборной поспешно натягивает на себя какую-то
хламиду. Оглядывает себя в зеркале. Поправляет волосы. Пудрит нос.
"Ку-ку!" — Татьяна резко поворачивается и видит высовывающуюся из-за
вешалки физиономию Гордынского.
— Ты с ума сошел! — ахает Татьяна. — Тебя ж могут увидеть!.. А ну,
выматывайся немедленно!..
— Сейчас время пик, — объясняет Игорь. — Все на прогоне. — И тут же
меняет тон: — Тань, только один вопрос: когда мы увидимся?
— Никогда, Игорь, — Татьяна снова поворачивается к зеркалу. — И не
задавай больше никаких вопросов.
— Вот это да! — лицо у Игоря вытягивается. — Так-таки и никогда?
Напугал тебя наш мавр!..
— Я не хочу доставлять Леве неприятные минуты. И так весь театр
шушукается.
— А обо мне ты подумала? — вскрикивает Игорь. — Или мои переживания
тут не в счет?..
— Ты — другое дело, — парирует Татьяна. — Ты — свободный человек.
И потом — я люблю мужа.
— Что ты говоришь! — ехидничает Игорь. — Оказывается, ты любишь
мужа!.. Не поздновато ли прозрела?
— А ты и в самом деле пошляк! — Татьяна брезгливо разглядывает Игоря
в зеркале. — Правильно про тебя говорят: пошлый дурак с оловянными
глазами...
— Это кто же так говорит? — последние слова задели Игоря за живое. --
Уж не Левушка ли? В таком случае можешь передать ему, что он благородный
умник с натуральными рогами!..
Вот этого говорить не следовало, тут Игорю явно изменило чувство меры.
Он не успевает даже осмыслить сказанное. а в руках у Татьяны уже матово
поблескивают щипцы для завивки волос.
— Пошел вон! — приказывает Татьяна. — Немедленно пошел вон, или я за
себя не отвечаю!
Вслед за тем щипцы действительно летят в сторону Гордынского, но он
уворачивается.
— Правильно, — бормочет Игорь, потихоньку перемещаясь к двери, --
один с топором, другая — со щипцами... Вполне в духе вашей семьи!..
Интересно, чем будут швыряться ваши дети...
В дверь, которая за ним поспешно захлопывается, летит флакон
дезодоранта.
*
— Продали, подлюки! — стоя под горячим душем, Сима так яростно
намыливает голову, как будто именно она главная виновница случившегося. --
С потрохами продали! Ну ничего, вернется шеф — вы еще попляшете!..
— Ребята не виноваты, Серафима Михайловна! — робко вступается
Аллочка. — Они сами испереживались... Но что они могли сделать?
— Может, еще можно что-то исправить? — Ниночка косится на Гвоздилову.
— Написать самому Черненко? Как вы считаете, Елена Константиновна?
— Я считаю, что когда актрисы разговаривают о политике — это уже
смешно, — снисходительно отвечает Гвоздилова. — Но вдвойне смешно, когда
они делают это в голом виде...
— Ах, тебе смешно? — Сима задохнулась от ярости. — Ну еще бы!.. Мы
такие интеллектуальные, мы читаем Брохеса, остальное нам до лампочки!
Правильно тебя шеф ненавидел!
Гвоздилова пожимает плечами, спокойно выключает воду и, не удостоив
Симу ответом, выходит в раздевалку.
— Как вам не стыдно! — срывается Аллочка (как и большинство молодых
актрис в театре, она испытывает перед Гвоздило-вой благоговейный трепет).
— Елена Константиновна — воспитанный человек, а вы — базарная торговка!
— Вы просто завидуете Елене Константиновне! — поддерживает подругу
Ниночка. — Завидуете ее успеху!.. Ее все уважают, а вас — нет!
— Я завидую? — поперхнулась Сима. — Матрешки, да вы в своем уме?.. Я
завидую этой вяленой медузе?
Аллочка и Ниночка переглядываются и, не сговариваясь, выскакивают в
раздевалку, оставив Симу в гордом одиночестве.
— Бегите, бегите, шпана! — напутствует их Сима. — Поносите шлейф за
своей старенькой королевой!..
*
В раздевалке Гвоздилова, уже накинувшая на себя халат, растерянным
взглядом обводит пустые полки своего шкафчика.
— Девочки, простите, вы не видели... Я отлично помню, что положила их
вот сюда... В общем, у меня пропали трусики.
— Это Серафима! — уверенно говорит Аллочка. — Рупь за сто, это ее
каверзы!
— Серафима Михайловна! — кричит Ниночка. — Вы случайно не видели
трусики Елены Константиновны?
Из душевой доносится довольный смешок — Сима взяла реванш.
— Это французские, что ли? — отзывается Сима. — Как же, видела! Они
просили передать, что улетают в Париж искать себе задницу поприличней!..
— Жалко Симу, — неожиданно говорит Гвоздилова. — Она очень хороший и
искренний человек. Но ей мешает то, что она борется со всеми сразу...
*
А в душевой мокрая, голая, несчастная Сима отчаянно стучит кулаком в
кафельную стену: "Суки вы!.. Суки продажные!.. Трусы!.."
*
...У стенда, где вывешиваются наиболее сенсационные вырезки из журналов
и газет, скучилась огромная толпа. Все разговаривают шепотом, как на
похоронах, подходят все новые люди, и каждый пробивается поближе к стенду,
чтобы собственными глазами прочитать те роковые пять строк, которые уже
выучены всеми наизусть: "Указом Президиума Верховного Совета СССР...
лишить гражданства... за оскорбительные выпады в адрес..."
— Все! — констатирует мрачно Боря и обнимает за плечи притихшего
Левушку. — Амба!.. Теперь они могут делать с нами все, что захотят!
*
...И снова по бесконечным тоннелям, коридорам и переходам театра
нервной рысью несется начальственная группа. Шляпы, плащи, кейсы. Где-то
сбоку семенит директор, показной удали в нем заметно поубавилось, весь он
как-то обмяк и сник, поэтому путешествие происходит в полном молчании.
*
...В огромном репетиционном зале собралась вся труппа. Ни покашливания,
ни шушуканья, ни скрипа стульев, как это обычно бывает, когда в зале
собирается много людей, — тишина. На первый взгляд может показаться, что
там, куда сейчас устремлены взгляды актеров, происходит нечто
завораживающее, притягательное, необычное — словом, нечто такое, от чего
нельзя отвести глаз. Но вот камера берет обратную точку, и мы видим, что
ничего необычного там нет: напротив неподвижной и безмолвной труппы --
такой же неподвижный и безмолвный президиум, состоящий из уже известной
нам начальственной пятерки. Пауза затягивается, становится двусмысленной,
начинает заполняться опасной энергией.
— Ну что же, товарищи... — Юрий Михайлович окидывает аудиторию взором
доброжелательной Горгоны. — Поскольку никто из вас не желает выразить
свою точку зрения на случившееся, то я позволю себе сделать одно деловое
сообщение. В связи с лишением гражданства Рябинина Георгия Петровича,
соответствующие инстанции приняли следующие решения. Первое. Снять фамилию
Рябинина с афиши театра...
— Как это снять? — вскакивает Сима. — Он же создал этот театр! Его
фамилию знает весь мир!
— Возможно, — мягко соглашается Юрий Михайлович, — хотя, думаю, вы
сильно преувеличиваете. Но согласитесь, что фамилия антисоветчика на
советской афише — это недопустимая вещь. К тому же, Рябинин больше не
главный режиссер театра. Второе. Исключить из репертуара все спектакли,
поставленные Рябининым.
— А что же останется? — выкрикивает с места Левушка. — У нас все
спектакли поставлены Рябининым. И только три — другими режиссерами.
— Вот это и есть ваш прожиточный минимум, — терпеливо объясняет Юрий
Михайлович. — Во всяком случае, до прихода нового главного режиссера. И,
наконец, третье. Репетиции новых спектаклей, начатых Рябининым до его
отъезда, немедленно прекратить...
— Это никак невозможно! — с жаром возражает Федяева. — Артисты
должны репетировать. Иначе половина из нас останется без работы!
— Странно все-таки получается, — словно ни к кому не обращаясь,
раздумчиво говорит Юрий Михайлович. — Вы готовы говорить о чем угодно,
только не о существе вопроса. А ведь поступок вашего бывшего шефа касается
в первую очередь именно вас. В редакции центральных газет поступили уже
десятки тысяч писем от трудящихся с резкой оценкой возмутительного
поведения Рябинина...
— Можно вопрос? — простодушно спрашивает Гордынский. — А откуда
трудящиеся узнали о возмутительном поведении Рябинина?.. Я внимательно
слушаю советское радио, читаю и выписываю газеты — там ничего про это не
говорят!..
Оглушительная пауза, наступившая вслед за репликой Игоря, вдруг
взорвалась чьим-то звонким смешком. Засмеялся Боря, открыто и без страха
глядя в гипнотические глаза Юрия Михайловича... Засмеялся Левушка...
Засмеялась Татьяна... Усмехнулся Андрей Иванович... Улыбнулась
Гвоздилова... Сообразив, в чем дело, в голос захохотала Сима... И вот уже
вся труппа заходится в хохоте, он идет волнами откуда-то из задних рядов,
докатывается до президиума, обрушивается на него и откатывается вновь,
чтобы через секунду вернуться новой оглушительной волной... Зафиксируем
это вечное историческое противостояние. Хохочущая аудитория и окаменевший
президиум. Сумасшедшие и здравомыслящие. Шуты и начальники.
*
...В актерском фойе труппа собралась на экстренный междусобойчик.
Затурканный директор, сложив руки умоляющей лодочкой, тщетно пытается
утихомирить актеров.
— Товарищи, Юрий Михайлович... м-м... выразил желание побеседовать с
рядом актеров... м-м... с глазу на глаз... Огромная просьба, товарищи,
ведите себя сдержанно и корректно!..
— Петр Егорыч! — неожиданно спрашивает Федяева. — А что это за
анонимные люди в театре?.. Кто их пропустил?
Чуть в стороне демонстративно скучает группа молодых людей
физкультурного вида. Все они в чехословацких костюмах и с короткими
прическами. На лице у каждого присутствует яркое выражение
незаинтересованности.
— М-м... это я их пропустил... — в замешательстве мямлит директор. --
Мне позвонили из... м-м... В общем, товарищи просто контролируют
ситуацию...
*
...Юрий Михайлович вонзает в Левушку свой немигающий взгляд, и тот
съеживается, как устрица, в которую воткнули вилку.
— Нет, Лев Александрович, отмалчиваться вы не имеете права. Театр
должен как-то обозначить свою гражданскую позицию. Скажем, написать
коллективное письмо в газету...
— Я не люблю коллективные письма, — быстро говорит Левушка. — Это
ложь и гадость. Каждый обязан иметь свою точку зрения.
— И какова же ваша точка зрения на поведение Рябинина? --
любопытствует Юрий Михайлович. — Надеюсь, она не слишком расходится с
точкой зрения партии и правительства?
— Слишком, — обреченно отвечает Левушка. — В поведении Рябинина нет
никакой крамолы. Я считаю, что правительство должно вернуть ему
гражданство!.. И извиниться перед ним!..
— Занятная идея! — сочувственно кивает Юрий Михайлович. — И вы
надеетесь увлечь правительство этим проектом?
— Не знаю, — искренне сознается Левушка. — Видимо, надо обратиться к
общественности. Люди должны знать правду!
— Скажите, а как вы относитесь к Гордынскому? — неожиданно меняет
тему Юрий Михайлович. — Что он из себя представляет?
— Игорь? — вопрос застает Левушку врасплох. — Ну, как вам сказать...
Человек как человек... А почему он вас интересует?
— Пытаюсь выяснить обстановку в театре, — улыбается Юрий Михайлович.
— Говорят, что актер он средний... Да и человек так себе...
— Кто это говорит? — Левушке становится нехорошо. — Игорь
замечательный актер и достойный человек. В театре его любят...
— Да ну? — искренне удивляется Юрий Михайлович. — И вы тоже?.. А с
чего бы это вам гоняться за своим любимцем с топором?
— Это частный конфликт, — багровеет Левушка. — Он никого не
касается... Я вообще не понимаю, к чему этот разговор...
— Не годитесь вы в Робеспьеры, Лев Александрович! — словно не слыша
Левушкиного пыхтения, продолжает Юрий Михайлович. — Прежде, чем давать
советы правительству, надо заслужить уважение собственной жены!
— Вы не смеете! — высоким голосом кричит Левушка. — Вы не смеете
лезть в чужую жизнь! Я подам на вас в суд!
— Ступайте, Лев Александрович! — Юрий Михайлович морщится, как от
зубной боли. — И подумайте относительно письма. Горком очень обеспокоен
климатом в театре. И моральным, и политическим...
*
...По театральному фойе, не обращая внимания на стриженых мальчиков в
чехословацких костюмчиках, шествует долговязый молодой человек в очках и с
фотоаппаратом. Его останавливают. Он что-то энергично объясняет, показывая
рукой в сторону гримуборных, но видно, что его объяснения мальчиков не
удовлетворяют.
— Это ко мне! — спешит на выручку Гвоздилова. — Корреспондент из
"Советского экрана"!.. Пропустите, пожалуйста!..
Гвоздилова умеет приказывать, не приказывая. Мальчики улыбаются и
разводят руками — мол, сами понимаете, такая служба. Корреспондент
проходит в гримуборную Гвоздиловой и закрывает за собой дверь...
— Учитесь, девки!.. — злобно шипит Сима. — Вот как надо
устраиваться!.. В театре — траур, а у нее — самая жизнь!..
*
...В гримуборной корреспондент щелкает Гвоздилову.
— Голова чуть направо. Подбородок чуть выше. И легкий проблеск улыбки.
А смотреть не точно в объектив, а чуть поверх него. Замечательно.
— Жаль ваших усилий! — усмехается Гвоздилова. — Из-за Рябинина
материал наверняка не пойдет. Видите, что творится в театре?.. Чуть ли не
комендантский час!..
— Ужас! — соглашается корреспондент, возясь с фотоаппаратом. — Но
будем надеяться. Все-таки дети за отцов не отвечают. И потом кино --
другое ведомство...
Он на секунду отрывается от фотоаппарата и озадаченно смотрит куда-то
за плечо Гвоздиловой.
— Елена Константиновна! Что это у вас там за надпись?.. Я не имею
ничего против этого лозунга, но он может испортить нам кадр!..
Гвоздилова оборачивается. Во всю ширину зеркала губной помадой
написано: "Долой сук!" Елена Константиновна устало вздыхает и начинает
оттирать зеркало носовым платком...
*
— А чего ж не подписать? — весело удивляется Игорь. — Георгию
Петровичу от моей подписи зла не прибудет. Только текст вы сами составьте,
у меня не получится.
— Текст не главное, — Юрий Михайлович внимательно изучает
развалившегося в кресле Гордынского. — Нужно минимум десять подписей.
Тогда это мнение театра.
— Организуем! — машет рукой Игорь. — Но я надеюсь, это будет как-то
учтено?.. Ну, звание, квартира... Или там командировка в Японию?..
— При чем тут Япония? — на скулах Юрия Михайловича рельефно
проступают желваки. — Вы что себе позволяете?
— Как при чем? — обижается Игорь. — Раз я у вас на службе... Ну-ну,
не торгуйтесь!.. За крупное паскудство надо и платить по-крупному!
— Плохо шутите, Гордынский! — чувствуется, что спокойствие дается
Юрию Михайловичу с трудом. — При вашей репутации я бы вел себя скромнее.
— Уже донесли! — расстраивается Игорь. — Клеветники, завистники!..
Ну не дает им покоя мое сексуальное здоровье!
— С сексуальным здоровьем у вас все в порядке, — желчно улыбается
Юрий Михайлович. — А вот с пропиской, насколько мне известно, дело
обстоит гораздо хуже...
— У меня временная, — Гордынский с готовностью лезет за паспортом,
словно собираясь показать. — Директор все обещает квартиру, но... то
генсек помрет, то Рябинина лишают гражданства...
— Так вот, если вы не возьметесь за ум, — веско и внушительно говорит
Юрий Михайлович, — то можете вообще вылететь из Москвы. Тем более, что
театр вами не очень-то дорожит!
Игорь элегически смотрит в окно, потом с сожалением цокает языком и
поднимается кресла.
— Нетонко! — кручинится он. — Я существо ажурное, меня надо было
вербовать бережно. Жаль, жаль!.. Вы были в сантиметре от успеха!
*
...В стеклянную кружку с шипением льется золотистое пиво... На
патефонном диске крутится обшарпанная пластинка... Флегматичный Дрюля,
задумчиво прихлебывая из пивной кружки, слушает Верди... В гримуборную
влетает растрепанный Тюрин, чертыхаясь, шарит по бесчисленным складкам
висящей на вешалке хламиды, наконец, достает из ее недр смятую пачку
сигарет...
— Вот это нервы!.. — разминая сигарету, восхищается Тюрин. — Земля
горит, небо рушится, а мальчонка слушает Верди!.. Аномальный ты все-таки
тип, Дрюля!..
— Это вы аномальные!.. — меланхолично отвечает Дрюля. — Все играете
в казаки-разбойники!.. А я вне политики. Я ищу гармонию... Пью пиво, читаю
Библию, слушаю Верди!..
— А вот скажи мне, Дрюля, — заинтересовывается Тюрин, — если тебя
убивают... или лезут к тебе в квартиру... или насилуют твою жену... Что ты
будешь в это время делать?.. Читать Библию?..
— Давай без глобальностей! — морщится Дрюля. — Никто нас покамест не
убивает!.. Не надо мышиную возню выдавать за гибель Помпеи!..
*
...В разговоре с Гвоздиловой Юрий Михайлович мучительно напрягает
остатки своего мужского шарма, — все-таки знаменитость, кинозвезда! --
но, видимо, шарм начальника изрядно пожух от многолетнего бездействия,
потому что не производит на Гвоздилову ни малейшего впечатления.
— Насколько мне известно, Елена Константиновна, — журчит Юрий
Михайлович, — вы и раньше не ладили с Рябининым? А уж последний его
поступок, видимо, и вовсе не привел вас в восторг?
— Я не делаю из этого тайны, — ровно отвечает Гвоздилова. — На мой
взгляд, Георгий Петрович повел себя легкомысленно. Чем и поставил театр
под удар.
— К сожалению, не все это понимают, — элегически вздыхает Юрий
Михайлович. — Вот вы бы и объяснили это вашим коллегам. Да и не только
коллегам...
— Вы предлагаете мне осудить Рябинина публично? — Гвоздилова качает
головой. — Нет, во всенародных шабашах я не участвую.
— Ну что за формулировка, Елена Константиновна? — мягко досадует Юрий
Михайлович. — Вы же скажете то, что думаете. И что же плохого в том, что
ваше мнение совпадет с мнением большинства?
— Дело не в большинстве, — терпеливо объясняет Гвоздилова. — Своим
мнением я поддержу ваше мнение. А поддерживать вас — аморально.
— Кого это — вас? — Юрий Михайлович срывается на фельдфебельский
тон. — Народ, партию, правительство?
— У вас мания величия, — спокойно отвечает Гвоздилова. — Вас — это
лично вас. И вам подобных. А таких в стране много.
— Вы хотите меня оскорбить? — глаза Юрия Михайловича наливаются
металлической синевой. — Это очень рискованно, Елена Константиновна!
— Вас нельзя оскорбить. Вы счастливый человек. Знаете поговорку: самый
счастливый человек тот, кто не знает степени своего несчастья...
Гвоздилова безмятежно смотрит на Юрия Михайловича и ослепительно
улыбается. Марлен Дитрих. Небожительница. Кинозвезда.
*
...В узком проеме плохо прикрытой женской гримуборной вот уже несколько
минут настырно маячит какая-то фигура.
— Девочки, смотрите! — фыркает полуголая Ниночка. — Скоро нам
придется раздеваться при них!.. Да вы входите, молодой человек, вам же
оттуда не видно!..
Сима рывком распахивает дверь. Наблюдатель слегка отшатывается, но на
его лице нет и тени смущения. Тухлый взгляд. Профессиональное выражение
задумчивой рассеянности.
— Глупая ты, Нинка! — говорит Сима, не отрывая насмешливого взгляда
от наблюдателя. — Нужны ему твои сиськи!.. У него тут дела посерьезней.
Он контрреволюцию ищет. Правда, шурик?..
— Я не Шурик! — с достоинством отвечает застигнутый. — Меня зовут
Евгений. А если быть совсем точным, то Евгений Александрович.
— Иди ты!.. — изумляется Сима. — У тебя ведь, поди, и фамилия
есть?.. Но все равно, ты шурик! Все вы, Евгений Александрович, шурики!..
И Сима с треском захлопывает дверь.
*
...В кабинете директора накаленная обстановка. Вся начальственная
пятерка в сборе. От былой респектабельности Юрия Михайловича не осталось и
следа. Злой и взъерошенный, он втыкается сухими колючками глаз то в
директора, то в Андрея Ивановича.
— Гнилой у вас коллективчик-то, гнило-о-ой!.. Распустил их Рябинин! Ну
ничего, я им загривки поломаю! Готовьте приказ, Петр Егорович. Бусыгина,
Гвоздилову и Гордынского — на увольнение.
— То есть, как на увольнение? — шепчет Андрей Иванович. — Но ведь
это же произвол!.. У вас нет оснований!..
— Оснований больше, чем достаточно! — отрубает Юрий Михайлович. --
Вам нужна формулировка? Неэтичные выпады в адрес советских и партийных
руководителей. И пусть еще скажут спасибо, что только увольнение, а не
семидесятая статья!
— Юрий Михайлович, — пробует вмешаться директор, — нельзя же так
сплеча... С Гвоздиловой может получиться скандал...
— Скандала не будет, — успокаивает директора Анна Кузьминична. --
Горком полностью поддерживает позицию Юрия Михайловича. Райком, я надеюсь,
тоже.
Безмолвные райкомовские анонимы согласно кивают головами: дескать, о
чем речь, разумеется, поддерживаем.
— Но за что же увольнять? — негодует Андрей Иванович. — За то, что
люди отстаивают свои моральные принципы?
— Моральные принципы? — Юрий Михайлович буквально задыхается от
сарказма. — Одна трахается чуть ли не у всех на глазах... Извините, Анна
Кузьминична... Другой носится по театру с топором!.. И при этом они еще
умудряются иметь моральные принципы!..
— Ну зачем же вы так... — тускло возражает директор. — Просто актеры
— легко возбудимые люди... Я сам в прошлом актер...
— Знаете, а у меня создалось впечатление, — интимно делится Анна
Кузьминична, — что актеры немножко не люди. Похожи на людей. Очень
похожи. Но не люди.
— Вот вы! — Юрий Михайлович резко поворачивается к Андрею Ивановичу.
— Скажите, почему вы, пожилой человек, фронтовик, секретарь парткома,
позволяете себе входить в кабинет в таком шутовском виде? Или вы таким
образом демонстрируете мне свою независимость?
Андрей Иванович рассматривает свои лохмотья с таким видом, будто видит
их в первый раз в жизни.
— Я у себя дома, — пожимает он плечами... — Я же не упрекаю вас за
вашу униформу.
Начальники переглядываются. Действительно, все одеты одинаково. Костюмы
серого цвета. Галстуки. Кейсы. Даже на Анне Кузьминичне узенький дамский
галстучек и строгий серый жакет. А уж трое близняшек из райкома — те и
вовсе неотличимы друг от друга, как малыши в детприемнике.
— Хамите? — прищуривается Юрий Михайлович. — Ну, валяйте,
резвитесь!.. Но предупреждаю, я человек злопамятный. И наглых шуток не
прощаю!
— А вы меня не пугайте, гражданин начальник, — голос у Андрея
Ивановича вдруг становится сиплым. — Меня и не такие пугали. И — ништяк,
оклемался.
— Прекратите юродствовать! — кричит Юрий Михайлович. — Вы не на
сцене!.. Разгулялись, клоуны! Я приведу вас в чувство! Вы у меня узнаете,
что почем! Вы у меня на карачках ползать будете!
Юрий Михайлович внезапно смолкает, потому что из-за плеча Андрея
Ивановича появляется Элла Эрнестовна. За ней в проеме двери — напряженные
лица актеров.
— Не смейте на него кричать, — тихо говорит Элла Эрнестовна. — Или я
вас ударю.
*
В тесной гримуборной не продохнуть от табачного дыма.
— Одного я не понимаю, — быстро и возбужденно говорит Федяева. — Ну
ладно, Левушка, ну ладно, Гордынский... Это для них не авторитеты... Но
как они решились уволить Елену Константиновну?!
— В такой рубке щепок не считают! — усмехается Боря. — Им важно
уничтожить Рябинина. Тут все средства хороши. Политика, Лидия Николаевна,
грубая вещь!
...Закладка в соц.сетях
