Жанр: Юмор
Сукины дети
Леонид Филатов.
Сукины дети
---------------------------------------------------------------
Л. Филатов, при участии И. Шевцова. Сукины дети. Комедия со слезами
Москва, РИО ПФ "Красный пролетарий", 1992
OCR: Michael Seregin
---------------------------------------------------------------
...Довольно для ученика,
чтобы он был,
как учитель его,
и для слуги, чтобы он был,
как господин его.
Если хозяина дома
назвали веельзевулом,
не тем ли более домашних его?
От Матфея, 10, 25
Сначала — полная чернота, голландская сажа, тьма египетская, ни одной
светящейся точки. Но это чернота живая, гулкая, объемная, насыщенная
чьим-то тяжелым дыханием, сопением, стуками. Совсем близко возникают
задавленные до хриплого шепота мужские голоса.
— Я тебе повторяю: ничего не было, идиот! Хочешь перекрещусь? Я
человек верующий — ты знаешь...
— Не крестись — я видел мизансцену. Я обещал, в следующий раз я тебя
убью. Так что молись, говно!
— Левушка, ну вспомни о чувстве юмора. Через пять минут ты будешь
хохотать над тем, что сейчас говоришь!
— Я возможно. А ты уже нет. Потом я раскаюсь. Наверное, когда тебя
будут хоронить, я даже буду плакать.
— Ну что ж мне теперь делать, совсем с ней не общаться?.. Мы же
все-таки коллеги!.. И цивилизованные люди...
— В цивилизованных странах за это убивают. Я придерживаюсь правил.
Если я тебя не убью, я не смогу жить.
— Хорошо, ударь меня по морде. Если тебе будет легче, ударь меня по
морде. Только не сломай нос...
— Бить я тебя, сволочь, не буду. Это малоэффективно. Я сделаю, как
обещал. Я отрублю тебе голову!..
Глухой удар, долгий надсадный крик, и черноту прорезает яркая полоска
света: видимо, кто-то, перепуганный, там, в глубине этой плотной черноты,
опасливо прикрыл дверь. И этот далекий луч, как магниевая вспышка,
высвечивает близкое, в полэкрана, лицо. Лицо вампира. Меловая маска с
красными губами. На щеке алеет карминное сердечко. Подведенные фиолетовые
глаза расширены от ужаса. Словно упырь, застигнутый рассветом, обладатель
мелового лица кидается в спасительную черноту...
Но вот уже взбудораженная темень перестает быть теменью — то тут, то
там хлопают двери, света становится больше, отдельные возгласы перерастают
в гомон.
По освещенному коридору, мимо распахнутых гримуборных несется белая
маска с красным ртом и надломленными бровями. За маской хрипло дыша,
неотступно следует толстый человек в странной белой хламиде. Лицо толстяка
в крупных каплях пота, мятежные кудри пляшут вокруг лысины, как язычки
пламени на ветру. В вознесенной руке, неотвратимый, как судьба,
поблескивает топор.
...С грохотом захлопывается за белой маской дверь гримуборной и
захлопывается как нельзя более вовремя, ибо уже в следующую секунду в нее
с визгом врубается топор...
— Все равно я убью тебя, мерзавец!.. Я тебя приговорил!.. Это только
отсрочка, ты понял?.. Я отрублю тебе голову и пошлю твоей семье!..
Толстый Левушка, как рыбина в сетях, бьется в руках перепуганных
коллег.
— Отрубишь и пошлешь, — соглашается рассудительный Андрей Иванович
Нанайцев, заслуженный артист Российской Федерации. — Но эффекта, к
сожалению, не увидишь. Потому что будешь заготавливать древесину в Коми
АССР.
— Прости меня, Лев, но ты все-таки очень не Пушкин, — огорченно
сетует Элла Эрнестовна, супруга Андрея Ивановича, также заслуженная
артистка, но другой республики. — Топор — это непарламентарно. В таких
случаях вызывают на дуэль.
— В таких случаях вызывают на партком, — парирует Федяева. — Такого
циничного адюльтера у нас еще не было. К тому же Гордынский очень скверный
актер. Убивать — это, конечно, слишком, но выгнать его необходимо...
...В дверь гримуборной Гордынского скребутся две молоденькие актрисы
Аллочка и Ниночка. Их симпатии однозначно на стороне жертвы.
— Игорь, открой, это Алла и Нина!.. Игорь, не бойся, его держат!..
Игорь, почему ты молчишь?.. Игорь, мы сейчас вызовем "скорую помощь"!..
Дверь, со всаженным в нее топором, нервно распахивается, впускает
Аллочку и Ниночку и тут же захлопывается вновь.
— Я Левушку понимаю, — раздумчиво говорит Тюрин, — мужчина должен
как-то реагировать... В конце концов, пока Гордынский в театре, мы не
можем быть спокойны за своих жен!..
— За свою ты можешь быть спокоен, — огрызается жена Тюрина, вздорная
особа с невнятным лицом. — У тебя жена не блядь! Все прут на Гордынского,
а про нее ни слова!..
Дверь гримуборной Гордынского снова распахивается, на пороге появляются
Аллочка и Ниночка.
— Срочно врача! — глаза у Аллочки круглые и блестящие, подбородок
нервически подергивается, но в голосе сдержанность и значительность. Таким
голосом создают панику, желая ее погасить. — Игорь истекает кровью!..
Кажется, он задел ему сонную артерию!..
— Какую артерию, что она плетет?.. — неуверенно лепечет толстый
Левушка. Он с ужасом начинает чувствовать, как легкий морозец бежит по его
лысине, покрывая мгновенным инеем еще недавно влажный венчик кудрей. — Не
знаю я никакой артерии!.. Да я к нему пальцем не прикоснулся!..
— Ты прикоснулся топором! — Федяева на глазах проникается
состраданием к Гордынскому. — Не надейся, что мы это замнем!.. Я лично
тебя посажу, мерзавец! Алла, Нина, звоните в "скорую"!..
Толпа актеров отшатывается от Левушки — таково уж свойство любой толпы
— мгновенно и чистосердечно менять пристрастия! — и устремляется в
гримуборную к Гордынскому. Игорь лежит на диване, вытянувшись, как
покойник. Трагические глаза его темны, как две чернильницы, меловое лицо
залито кровью.
Толпа расступается, и в конце живого коридора мы видим потного,
взъерошенного, раздавленного всем происшедшим бедного Левушку. Под
шпицрутенами взглядов он подходит к дивану и внезапно бухается перед
Игорем на колени.
— Прости меня, Игорь, — глотая слезы, сипло говорит Левушка и смотрит
на Игоря страдающими глазами. — Я скотина, я подлец... Я никогда не
думал, что способен поднять руку на человека...
— Бог простит, Левушка, — печально и растроганно отвечает Игорь, и по
лицу его тоже катятся слезы. — Я на тебя не в обиде... Просто морду
жалко, через неделю съемки...
— Съемки? — ахает Левушка. — У тебя съемки? А я тебя искалечил... Я
хочу умереть... Пусть меня расстреляют... У нас еще есть расстрел?..
— Не мучай себя, Левушка, — Игоря душат слезы, но он заставляет себя
говорить. — Каждый может ошибиться... Черт, какая слабость... Видимо, от
потери крови...
Игорь вяло кивает головой куда-то в сторону, но все безошибочно
поворачиваются к умывальной раковине: внутренняя поверхность ее красна от
крови... И тут с Левушкой происходит какая-то внутренняя метаморфоза, он
весь поджимается, как перед прыжком, обводит присутствующих лихорадочно
горящими глазами, встает с колен... и кидается к гримерному столику. С
грохотом летят на пол ящики, коробки с гримом, дезодоранты... Наконец,
счастливый и усталый, как Данко, которому хоть и с трудом, но удалось
разломить свою грудную клетку, Левушка поднимает высоко над головой
флакончик с алой жидкостью...
— К-р-ровь? — яростно кричит Левушка. — Вот она, твоя кровь,
ублюдок! И цена ей один рубль двадцать копеек!.. И производится она на
химкомбинате имени Клары Цеткин!.. А теперь я тебе покажу, какой бывает
настоящая кровь!
Гордынский кидается к двери, кто-то виснет у него на руках — толпа не
терпит очевидного неблагородства.
Левушка, держа над головой флакон, пытается пробиться к Гордынскому,
ему мешают — ив толпе находятся милосердные души... Странно размалеванные
лица... Эксцентрические одежды... Неадекватные реакции...
Нелюди. Привидения. Артисты.
Вступительные титры фильма:
СУКИНЫ ДЕТИ
Коробки с гримом. Карандаши и кисточки. Батареи лосьонов и
дезодорантов. Бижутерия. Широко распахнутый глаз. Касание кисточки — и
глаз становится темнее, таинственнее, глубже... В женской гримуборной
расположились четверо актрис. Это уже известные нам Аллочка и Ниночка;
затем громогласная Сима Корзухина, неиспорченное дитя природы, неутомимый
солдат справедливости, уроженка южной провинции, умудрившаяся сохранить
родной говор даже в условиях столичной сцены; и, наконец, Елена
Константиновна Гвоздилова, театральная прима, любимица критики,
европейская штучка, ухоженная и уравновешенная, с хорошо отработанным
выражением утомленной иронии в глазах.
— Это потому, что она доступная, — Алла продолжает обсуждение
недавних событий. — Мужики это очень ценят. Ты можешь быть какая угодно
страшная, но если ты подвижна на секс...
— Алл, не завидуй! — Нина старательно выводит на выбеленной щеке
черную розочку. — Танька красивая. От нее еще в институте все дохли...
— И-их, дурынды! — не выдерживает Сима. — Зла на вас не хватает!..
Мы же революционный театр, на нас билетов не достать, а у вас все
разговоры на уровне гениталий!..
— При чем тут гениталии? — вяло обижается Аллочка. — Тут человека
чуть не убили!.. Вы же не видели, а говорите...
— Ужас, ужас! — без всякого ужаса подтвердила Ниночка. — Когда Лев
Александрович выскочил с топором, я прямо чуть не описалась!
— Вот они, борцы за идею! — стонет Сима, схватившись за голову. --
Шеф кровью харкал, чтобы создать театр, а они превратили его в бордель!
— Будем объективны, Симочка, — не поворачивая головы, ровным голосом
произносит Елена Константиновна. — Рыба, как известно, гниет с головы.
Нельзя руководить театром, находясь полгода в Англии...
— Ах, вот ты как заговорила! — у Симы в глазах запрыгали зеленые
сатанинские огоньки. — Хозяин за дверь — лакеи гуляют?.. Или тебя в
другой театр поманили, независимая ты наша?..
— Сима, если вам не трудно, давайте останемся на "вы", — также
бесстрастно произносит Елена Константиновна. — Никуда меня не поманили.
Просто я не люблю патриотического кликушества.
— Видали, девки? — Симе нужна аудитория, и она незамедлительно берет
в союзницы Аллочку и Ниночку. — Корабль еще не тонет, а крысы уже бегут с
корабля!..
*
В другой гримуборной, сложив руки на коленях и опустив очи долу, сидит
умытый и причесанный Игорь Гордынский. Весь он исполнен смирения и
покорности, как монастырский послушник, случайно опоздавший к молитве, и
видно, что он себе в этом качестве чрезвычайно нравится. Перед Игорем
гневно вышагивает Федяева, которая за маской вполне убедительного гнева
тоже никак не может скрыть удовольствия от нечаянно выпавшей ей
общественной нагрузки.
— Ты учти, ситуация накалилась до предела, — говорит Федяева. --
Актеры тебя терпеть не могут. В особенности мужчины!
— Зато женщины меня терпят, — застенчиво улыбается Игорь. — А
женщины — лучшая половина человечества...
— Ты не юродствуй! — пытается осадить его Федяева. — Еще один
скандал — и вылетишь из театра. Это я тебе обещаю!
— Неисповедимы пути твои, Господи! — вздыхает Игорь. — Может, и
вылечу. А может, и все вылетим...
— Это что за намеки? — настораживается Федяева, и лицо ее покрывается
пунцовыми пятнами. — Что ты городишь?.. Куда это вылетим?..
— В трубу, Лидия Николаевна! — Игорь впервые отрывает глаза от пола и
смотрит на Федяеву. — Би-Би-Си слушать надо!..
*
В следующей гримуборной происходит бурное объяснение между Левушкой и
его женой Татьяной. Вряд ли по ее поведению мы смогли бы определенно
заподозрить ее в супружеской неверности — нет, она ведет себя так, как в
подобной ситуации вели бы себя все остальные жены, но что сразу бросается
в глаза, — это то, что она действительно очень красива.
— Нет, было!.. — Левушка бьется в истерике, но бьется, так сказать,
шепотом, памятуя, что на крик опять могут сбежаться участливые коллеги. --
И не смей мне врать!.. Господи, да пусть бы это был кто угодно, только не
этот пошлый дурак с оловянными глазами!..
— Левушка, ну перестань себя мучить! — Татьяна разговаривает с мужем
тоном, каким терпеливые няньки уговаривают, увещевают избалованных
дитятей. — Дать тебе валокордин?.. Что я должна сказать тебе, чтобы ты
успокоился?
— Я уже никогда не успокоюсь! — огромное тело Левушки сотрясается от
рыданий. — Я обречен носить в себе этот ужас всю жизнь! Ты меня убила,
понимаешь?..
— Ты сам себя убиваешь, — Татьяна украдкой смотрит на себя в
гримерное зеркало и незаметно поправляет локон. — Сейчас у тебя подскочит
давление, и ты не сможешь репетировать. А все из-за твоего больного
воображения...
— Я тебя понимаю! — сквозь слезы разглагольствует Левушка. — У тебя
толстый, лысый, некрасивый да еще и ревнивый муж!.. Если бы у меня была
такая жена, так я — я бы ее ненавидел!..
— А вот я тебя обожаю! — Татьяна мгновенно и точно принимает
кокетливый Левушкин пас. — Такой уж у меня испорченный вкус. Глупенький
ты мой, глупенький... Ну, иди ко мне!..
Татьяна с силой привлекает мужа к себе, и он утомленно затихает у нее
на груди, как ребенок, изнуривший себя долгим плачем, причину которого он
уже успел позабыть...
*
По бесконечным театральным коридорам стремительно и сосредоточенно
движется молчаливая группа людей, чей облик сразу же выдает в них
представителей иного, не театрального мира. Шляпы, плащи, галстуки, кейсы.
На лице у каждого — выражение брезгливой усталости. Как ни схожи они
между собой, но среди них можно выделить главного у него брезгливые
складки ярче, чем у остальных. При некотором напряжении в группе можно
разглядеть и женщину — ее выдает отсутствие шляпы и высокая прическа.
Сопровождает группу директор театра. Он хорохорится, развлекает гостей,
много и бестолково говорит — словом, изо всех сил пытается выглядеть
хозяином положения, но по его растерянному лицу видно: пришельцы явились
не с добром...
*
Актерский буфет — это место, которое дает, пожалуй, наиболее
выразительное представление о том, что такое театр изнутри. Простой
человек с улицы вряд ли сходу разберется, кто эти люди. Персонажи
средневековой мистерии, маски комедии дель арте, обитатели иных миров или
выходцы из преисподней — нечто разноцветное, буйное, орущее, из которого
глаз не способен выхватить ни одного нормального лица, ни одного обычного
костюма. Есть тут и малый мир, гомонящий, визжащий, путающийся под ногами
— это актерские дети. Впрочем, малый мир внешне почти не отличается от
взрослого — те же экстравагантные лохмотья, те же размалеванные лица...
— К вам можно? — к одному из столиков подходит лохматый молодой
человек в цепях и набедренной повязке. Это Боря Синюхаев, вечный
театральный кочевник, летучий голландец сцены, неугомонный искатель удачи,
сменивший уже шесть театров и готовящийся расстаться с седьмым. — К вам
можно? Благодарю вас. Ну что, Андрей Иваныч, финита ля комедия?.. Вы уж,
если что, возьмите меня в зайчики, ладно?..
Андрей Иванович Нанайцев, сосредоточенно поглощающий котлету, не сразу
улавливает драматический смысл сказанного.
— В какие зайчики, Боря?
— А в елочные. Ну-ну, все же знают, что у вас отработанный номер. Вы
— Дед Мороз, Элла Эрнестовна — Снегурка. А я мог бы зайчиком, хоть
седьмым от начала...
— Ты, Боря, не мог бы! — обрывает с другого столика Тюрин. — Зайчик
— серьезная роль. Надо же все-таки взвешивать свои возможности, нельзя же
так зарываться!..
— А в связи с чем вас потянуло в зайчики? — интересуется Элла
Эрнестовна.
— А в связи с закрытием театра! — Боря удивленно поднял брови. --
Товарищи, вы что, с Тибета?.. Читали последнее интервью нашего главного в
английской газете "Гардиан"?
— Мы "Гардиан" не выписываем! — гордо сообщает жена Тюрина.
— Вы еще скажите, что и Би-Би-Си не слушаете! — Боря пытается
привлечь внимание сидящих за другими столиками. — А я слушал. Случайно.
Всего не разобрал, но смысл у них такой: министерство культуры — говно,
управление — само собой говно, и вообще все начальство — говно!..
— Яркая мысль! — индифферентно констатирует Элла Эрнестовна.
— Но самое-то интересное, — продолжает Боря, — он там и нас
приложил. Артисты, мол, ленивые, невежественные, лишены, мол, гражданского
чувства. За точность не поручусь, но в целом примерно так...
— А что вы имеете возразить? — печально спрашивает Андрей Иванович.
— Такое уж мы племя!..
С грохотом летят на пол столовые приборы и тарелки, и над одним из
соседних столиков вырастает разъяренная Сима.
— Где это ты слышал, подонок? — слова ее обращены к Боре, но тот
благоразумно делает вид, что увлечен едой. — Ну кого вы слушаете? Он же
платный стукач, а вы тут развесили уши!
— Ну, пошло-поехало, — вздыхает жена Тюрина. — Тронули какашку!
— Сима, окстись! — Федяева вмешивается в разговор, как всегда,
вовремя, ибо безошибочно чувствует, когда наступает заветная минута
воспитывать и определять. — Ты что, полоумная? Человек не сам это
придумал, а слышал по радио!
— Ни черта он не слышал! — заходится Сима. — Это все кагебешные
штучки! Это ему такое задание дали — распространять поганые слухи!.. У-у,
стукачина!
— Серафима Михайловна, — тихо говорит Элла Эрнестовна. — Ну зачем вы
так?
— Да Борька не обижается, — успокаивает Эллу Эрнестовну Тюрин. — Мы
у нее все стукачи, причем все платные. Вот черт, весь театр стучит, а жить
все равно не на что!
— Надо срочно раздобыть телефон шефа! — голосом, не терпящим
возражений, заявляет Федяева. — Я имею в виду лондонский телефон!
— И что мы ему скажем? — саркастически улыбается Боря. — Прилетайте
скорее, Георгий Петрович! Соотечественники заждались! В особенности на
Лубянке!
— Во, слыхали! — снова взвивается Сима. — Типичные речи стукача!
Чтобы говорить такое вслух и при этом не сесть — нужно иметь специальную
лицензию!
— Серафима Михайловна, чтобы говорить вслух то, что несете вы, нужно
тоже иметь лицензию, — вежливо говорит Борис. Сима захлебывается от
ненависти и на минуту умолкает.
— Как хотите, а позвонить надо, — настаивает Федяева. — Театр не
может существовать без его создателя. Должны же артисты знать, на каком
они свете...
— Наивные, Господи... — морщится жена Тюрина. — Он прямо обрыдается
вам в трубку.
— Но все-таки будет хоть какая-то ясность, — неуверенно поддерживает
Федяеву Элла Эрнестовна.
— Да и так все ясно! — Боря отодвигает от себя тарелку и вытирает
салфеткой губы. — Шефа лишают гражданства, а сюда пришлют другого
главного. И весь сказ! Сценарий уже давно утвержден.
— Нет, позвольте! — горячится Федяева. — Мы же не стадо овец, с нами
обязаны считаться! Такого просто не может быть!
— В этой стране все может быть! — мрачно усмехается Боря. — Неужели
вы всерьез считаете, что они держат нас за людей? Мы для них — шуты
гороховые!..
— Боря, никогда не говорите "в этой стране", — морщится Андрей
Иванович. — Вы так мало похожи на иностранца...
— А что вас покоробило, Андрей Иванович? — удивляется Боря. --
Непатриотичный оборот?.. Но вы же человек свободных взглядов, сами
отсидели одиннадцать лет...
— Боря, вы с такой легкостью говорите "отсидели", — тихо вмешивается
Элла Эрнестовна, — как будто Андрей Иванович отсидел ногу...
— Да вернется он, вернется! — кричит Сима. — Ничего ему не сделают!
Ты слышала это интервью? И я не слышала!.. И никто не слышал!..
— Гордынский тоже слышал, — меланхолично замечает кто-то.
— Андрей Иваныч! — к столику Нанайцева пробирается помреж Тамара. --
Вас срочно к директору!..
*
...Едва переступив дверь в кабинет директора, Андрей Иванович
безошибочным чутьем старого театрального домового и еще более безошибочным
чутьем старого лагерника определяет: случилось что-то неладное, и не
просто неладное, а совсем скверное, что случается далеко не каждый день.
Внешне вроде бы ничего не изменилось, все на своих привычных местах...
Финская мебель, фестивальные призы, заграничные афиши... Гости в
директорском кабинете тоже явление обычное, можно сказать, ежедневное...
На столе сияют золотые коньячные рюмочки, глубокой морской зеленью мерцает
тархун, но это тоже появляется здесь не только по большим праздникам... И
все-таки в сердце Андрея Ивановича, как пузырьки в газировке, начинают
бешено колотиться крохотные иголочки страха...
— Входите, входите, Андрей Иваныч, — голос директора бодр и
приподнят, но при этом лицо почему-то почти свекольного цвета. --
Знакомьтесь, товарищи: это Андрей Иваныч, наш парторг... Ну, товарищи из
райкома его знают...
— И мы знаем! — с доброжелательной гримасой кивает единственная во
всей компании дама. — В кино иногда выбираемся... Очень приятно видеть
вас, так сказать, живьем!..
— Анна Кузьминична из горкома, — продолжает конферировать директор.
— А это Юрий Михайлович... Это наш покровитель... Наш куратор... Наш, так
сказать...
Тот, кого назвали Юрием Михайловичем, и в ком Андрей Иванович тотчас же
угадал главного, демократично останавливает директора движением руки --
это, мол, суета, дело, мол, не в титулах, есть проблемы поважнее...
— Извините, что я в таком виде! — запоздало спохватывается Андрей
Иванович. — У нас ежедневные репетиции... Мне сказали — срочно, я не
стал переодеваться...
— А что вы, собственно, репетируете? — Юрий Михайлович, не мигая,
смотрит на Андрея Ивановича. — Насколько я понимаю, ваш главный режиссер
находится в Великобритании?
— Ну, есть же и очередные режиссеры... — поспешно вмешивается
директор. — Театр не может не репетировать. Люди потеряют квалификацию...
— Разумеется, без Георгия Петровича трудно, — Андрей Иванович
пытается выглядеть раскованным и независимым, но под немигающим взглядом
куратора у него это плохо получается. — Однако же мы пытаемся как-то
существовать... И ждем его возвращения...
— А вы не ждите, — бесцветным голосом советует Юрий Михайлович. — Он
не вернется. К тому же, вчера, приказом по министерству культуры он
освобожден от обязанностей главного режиссера.
Андрей Иванович затравленно глянул на директора, тот смотрел в окно и
вытирал шею платком...
Трое райкомовских о чем-то приглушенно переговаривались между собой...
Дама из горкома заинтересованно разглядывала афишу... И только Юрий
Михайлович так же в упор, не мигая, смотрел на Андрея Ивановича.
— Понятно, — механически кивнул Андрей Иванович, хотя в голове у него
шумело, ничего-то ему не было понятно. — И что же теперь будет?..
— Об этом мы еще поговорим. А пока срочно соберите партком на предмет
исключения Георгия Петровича из партии. Решение принято наверху, но
провести его надо через первичную парторганизацию.
*
Перед дверью парткома застыла молчаливая группа актеров. Те же
живописные лохмотья, те же размалеванные лица. Еще минута — и будет
казаться, что это всего лишь цветная фотография, но нет, щелкнул дверной
замок — и вся группа пришла в движение, отхлынула от двери, образовала
живой коридор...
Сквозь коридор проходит начальство во главе с Юрием Михайловичем.
Чувствуется, что им неуютно пробираться сквозь эту странную,
разрисованную, полуголую и враждебно настроенную толпу.
Вслед за начальством появляются члены парткома. Они идут молча,
гуськом, не поднимая глаз, впереди, осунувшийся и постаревший, идет Андрей
Иванович. Элла Эрнестовна кидается к нему и, как сестра милосердия --
раненого, принимает его на плечи.
— Ну что? — пытает одного из членов парткома Тюрин. — Кто был за,
кто был против?
— Все — за! — вяло отвечает член парткома. — И попробовали бы не
проголосовать...
— Исключили? — ахает Сима. — Ах вы, гадье!.. Ах вы, твари
позорные!..
— Был бы у тебя партбилет, — огрызается другой член парткома, — ты
бы по-другому заговорила!..
— У меня партбилет? — хохочет Сима. — Да я с таким, как ты, на одном
гектаре... На кой мне он нужен, если из людей делает таких вот нелюдей?
— Не усугубляй, Сима, — мягко говорит Левушка. — Им и так тошно. Еще
не вечер, еще не вечер... Будем бороться...
— Отборолись! — не унимается Сима. — Это вы при шефе были борцы!.. А
без него вы — мразь!..
— Надо срочно написать в Политбюро, — пытается взять ситуацию в свои
руки Федяева. — С просьбой о пересмотре...
— Лучше в ООН, Лидия Николаевна, — серьезно советует Гордынский. --
Быстрее отреагируют.
— А что теперь с нами будет? — кокетливо вопрошает Аллочка. — Мы
теперь тоже вроде как бы враги народа.
— Что-нибудь придумают, — в тон ей отвечает Ниночка. — Может,
сошлют, может, расстреляют.
— Скорее всего, сошлют! — авторитетно поддерживает разговор Боря. --
Будут предлагать точки — проситесь
...Закладка в соц.сетях
