Жанр: Юмор
Жуки на булавках
...вой бутылкой портера и поет песни.
Я решил действовать наобум. В свои двадцать четыре года, мистер, каждый негр
действует наобум, и хорошо действует. Многие из белых даже удивляются.
- Не продам чемодана. Раз священная кожа - продавать его нельзя.
Перкинс подумал и решил меня сбить.
- А за двадцать долларов тоже нельзя?
- Даже за сорок.
- И за пятьдесят?
- Священную-то кожу? Дешевле, чем за сто, ни один негр не согласится.
Впрочем, один негр вскоре согласился - за семьдесят пять.
Мистер, конечно, догадался, что это был Джимми.
- Боб! У меня семьдесят пять долларов. Перкинс сошел с ума. Нужно сказать нашим
в Крысином квартале. Пусть старая Сунни бежит туда поживиться. У нее родился
одиннадцатый внук, а Перкинс раздает даром деньги...
Боб совсем не думал быть пьяным. Он даже не пел. Наоборот, он сидел тихо около
стола и курил длинную желтую сигару, какие запаковывают в железные коробки и
продают на пароходах молодым джентльменам.
- Боб... Ты, кажется, не слушаешь меня?.. У меня семьдесят пять долларов...
- Сорок.
- Семьдесят пять.
- Сорок.
- Боб! Я не Перкинс и не схожу с ума. Я всю дорогу держал карман левой рукой, а
в кармане у меня нет дыры. У меня семьде...
- Сорок. Тридцать пять ты отдашь мне. Выкладывай.
- Я же тебе говорю, что не я, а Перкинс сошел с ума. Хочешь, я тебе дам доллар и
ни пенса больше.
Боб был спокоен, как слон, которому суют в хобот яблоко.
- Кто тебя послал к Перкинсу, Джимми?
- Ты, Боб!
- Чьи сорок долларов из семидесяти пяти?
Этот Боб часто в прежнее время оказывался правым. Не пошли он меня к Перкинсу,
тот сошел бы с ума при другом, которому бы и отдал деньги.
- Твои, Боб. Получай сорок долларов. Хочешь, я не буду тебя обсчитывать и не
зажму ни одной монеты, если ты мне скажешь, почему это одноглазый Перкинс
вывалил мне?..
- А ты подумай сам...
Я вышел на улицу, сел около дома и стал думать. Молодые негры никогда не думают
про себя... А когда начинает думать вслух такой горячий человек, как я, - соседям
становится неприятно. Маленькие дети плачут, а собаки воют, как по покойнику.
- Ну что надумал, Джимми?
- У меня голова уже шипит, как котел у паровика, Боб... Ничего не понимаю.
- А ты сходи недели через две к Перкинсу...
- Опять семьдесят пять долларов?
- Вряд ли! А понять - поймешь.
Человек, у которого тридцать пять долларов в разных карманах, особенно если он
негр и все удовольствия у него скромны, найдет себе место в Нью-Йорке. А где я
был в это время, мистеру, наверное, неинтересно. Ровно через две недели, когда
от нашего Джимми пахло спиртом так, что собаки обнюхивали землю, я заглянул к
Перкинсу.
Я даже не понимаю, где выучился этот человек так громко кричать.
- Отдай мои деньги.
- Если ты кричишь это своим копченым окорокам, они все равно не услышат, если
мне, то можешь потише. Я не глухой.
- Я тебе голову проломлю, я тебе ноги вырву...
Я уже говорил мистеру, что этот Перкинс был ужасно разговорчив.
Оказалось, что после моего ухода, когда он за свою шестипенсовую курицу - вряд
ли она даже в здоровом и свежем виде могла рассчитывать на большую оплату своих
костей - удержал мой чемодан, к нему пришел в лавчонку какой-то негр и умолял
его продать мой чемодан.
- "Этот мерзавец убил нашу священную лошадь, содрал с нее шкуру и сделал в
Иллинойсе из нее чемодан". Он плакал так, как будто бы эта лошадь была его
теткой по отцу. Разве я знаю вашу негритянскую веру и все ваши обряды?.. Может,
у вас и не одна такая лошадь.
- Ну?
- Этот мошенник предложил мне сразу триста долларов. Я схватил чемодан и хотел
ему дать еще в придачу целую баранью ногу, шпигованную салом, но он стал
уверять, что на продажу нужно твое согласие...
- "Чемодан мой! Зачем мне еще его согласие? Отдай мне триста долларов и бери
его". Тогда он стал рассказывать, что у тебя целая шайка, что ты нагонишь его
непременно и обязательно зарежешь... "Дай ему пятьдесят долларов и ты наживешь
двести пятьдесят..." Я ему сказал, что я проводил тебя так, что ты вряд ли
захочешь вернуться сюда. "Зайдет! Ему чемодан дорог! Он продаст его в музей в
Вашингтоне и получит за него пятьсот долларов..." - "Тогда и ты дай пятьсот!" -
"Хорошо, только найду его хозяина..." Он ушел, этот мошенник, оставив мне доллар
задатка, и выпросил в долг бутылку эля... А через два часа пришел ты и выхватил у
меня эти семьдесят пять долларов... Если бы я нашел этого длиннорукого негодяя...
- Как длиннорукого?
- А так. Руки у него такие длинные, что годились бы на оглоблю слону...
- Постой, Перкинс. А нос у него не исковеркан посередине?
- Исковеркан. И губа рассечена.
- Верхняя? Да?
- Верхняя. А на шее царапина в палец толщиной...
- Да это же Боб!
Теперь только я понял, почему Боб ходил к Перкинсу и почему он посылал меня к
нему обратно. Теперь мистер не может представить, видя меня слабым стариком, как
я умел хохотать в то время. Это был большой шум, на который сбежалось много
народу. Даже какая-то леди остановила свою коляску и вышла из нее на улицу.
Я выбежал из лавчонки и сел прямо на дороге: стоя я не мог так хохотать, а этот
обозленный мошенник стоял в дверях своего заведения и ругался, как плотовщик на
Миссисипи, размахивая куском какого-то мяса...
Кончилось дело тем, что Перкинса вогнал собственным плечом в его лавку соседний
полисмен, а меня побил тонкой, с серебряной ручкой, палкой какой-то господин за
то, что я во время смеха хлопал руками по земле и нечаянно задел по ноге леди,
вылезшую из своего экипажа.
Что же бить человека, когда из тридцати пяти долларов осталось только четыре
пенса долга за дюжину блестящих пуговиц к жилету...
- Мистер, кажется, совсем уже дремлет... Да... В свое время этот пьяный негодяй Боб
умел выручить из беды своего товарища...
1918
Из журнальных и газетных публикаций
Средство от ревности
(По рецепту Аркадия Бухова)
Один немецкий ученый уверяет, что у ботокудов существует такой обычай: если муж
заподозрит жену в измене - он созывает своих приятелей, и те, поймав соперника
их друга, съедают его - как говорят провинциальные рецензенты - под шумные
аплодисменты собравшихся.
Масса несообразностей русской и общеевропейской жизни не позволяет ввести этот
веселый обычай у нас. Вряд ли у каждого из нас найдется хотя бы по жалкой кучке
гимназических или университетских друзей, которые бы приняли участие в скромном
завтраке из обидевшего вас человека, хотя бы он был искуснейшим образом
приготовлен руками опытнейшего повара...
Другой ученый утверждает, что у всякого человека, помимо его интеллигентности,
вместе с ревностью является чувство необходимости физического разрушения... Я
лично знаю одну скучную и неприятную историю об одном борце, у которого сбежала
жена, и что из этого вышло... Борец впал в такое бешенство, что сломал печку,
опрокинул всю бархатную мебель и побил хозяина квартиры. Несмотря на такие
радикальные меры, жена не вернулась; борца выгнали с квартиры; как мне
передавали, на ревность это не повлияло.
В жизненном обиходе каждого человека всегда найдется несколько случаев борьбы с
чужой или своей ревностью; кто не знает ряда таких печальных фактов, когда
многие в порыве ревности бросали выгодные места государственной службы и шли в
вагоновожатые, женились на дочерях своих кредиторов, меняли квартиры,
безвозвратно кидали литературные работы и становились коллекционерами старых
почтовых марок, стреляли в любимую женщину холостым зарядом и, отбыв необходимое
наказание, умирали в занятиях спиритизмом... Но разве это меры борьбы с ревностью?
Разве хоть одно из этих средств сможет заставить любимого человека крепче и
сильнее полюбить вас?..
Вот, по моему мнению, каким образом каждый ревнивый человек сможет не только
побороть свою ревность, но и достичь самых блестящих результатов...
Сегодня утром, зайдя за английской булавкой к жене, вы были обрадованы и слегка
растроганы следующими находками, которые вряд ли смогут украсить и обогреть чьюнибудь
одинокую, тихую жизнь: 1) записку на туалете, в которой черным по белому
(вернее, зеленым по сиреневому) написано, что бедный страдающий и вечно любящий
Пивков ждет сегодня вашу жену к шести часам у себя; 2) фотографическую карточку
того же Пивкова с надписью на обороте ("Люблю и обожаю. До гроба и надолгонадолго.
Твой Мишик".);3) букет цветов, перевязанный желтой лентой, и с
воткнутой в него визитной карточкой означенного Пивкова и массу других вещей,
непереносимых в обычной супружеской жизни.
Что бы сделал в вашем положении человек без логики, без твердой мужской
выдержки?.. Он бросился бы к жене, и, осыпая ее проклятьями, стал бы ломать о
пол легко бьющиеся предметы роскоши и первой необходимости, топтать цветы г.
Пивкова, сейчас же послал бы в аптеку за четвертью синильной кислоты, стал бы
заряжать револьвер, которым в обычное, мирное время прислуга вколачивала гвозди
для вновь приобретаемых стенных украшений, грозился бы подать жалобу во все
учреждения провинции и столицы - словом, создал бы веселую, живую и яркую работу
рук и языка, которая ни в коем случае не привела бы ни к каким результатам...
Разве сделали бы все это вы? Никогда...
- Милая, - задаете вы вопрос жене около шести вечера, - почему же ты не
одеваешься?
- А зачем? - бледнея, догадывается жена. - Зачем это тебе?
- А, плутовка, - ласково шутите вы, - все вы такие... Обещалась, а сама и в ус не
дует... Пивков, может быть, ждет, волнуется, а ты еще в домашней кофте... Нехорошо,
милая, стыдно... Ты, слава богу, из порядочной семьи... И отец такое положение
занимал...
- Но, ты... ты... ошибаешься... Ты не смеешь... думать... Ты....
- Ну, будет, будет... А то ведь придется на извозчике ехать, торопиться будешь...
Простудишься...
У жены на глазах слезы. Через пятнадцать минут она одета.
Внимательным, любящим взглядом окидываете вы ее и делаете несколько замечаний:
- Зеленое надела? С желтым бантом?.. Прекрасно, прекрасно... То есть где это у
тебя вкус - не знаю... Идешь на свидание к человеку с университетским
образованием, а одеваешься, как для мужика... Ей-богу, скоро стыдно будет из-за
тебя в обществе показаться. Тот же Пивков смеяться будет...
Подавленная, уходит жена. Ей незачем вас обманывать, не для чего рассказывать,
что она уходит в театр, к подруге, к умирающей тетке. Весь вкус запретного
свидания - тает... Поздно вечером она возвращается домой. Раньше, подъезжая к
дому, она чувствовала себя мученицей, и это окружало любовь особым ореолом: вот
она возвращается из объятий любимого, ласкового человека к нелюбимому, чуждому
мужу, она - страдалица... Теперь вы разбиваете все это безжалостно и грубо...
- Вернулась? - встречаете вы ее в передней. - Уже? Не могла подольше остаться?
Человек тебя ждал, истратился на чай, на пирожные, на апельсины, прислугу со
двора отпустил, а ты фить-фить и улетела... Тебе и дела нет... Может быть, лежит он,
сердечный, убивается... В комнате еще аромат духов любимой женщины, а ее самой - и
след простыл... Ах, Пивков, Пивков, несчастный ты... Ты хоть, засыпая, вспомни его -
все ему легче станет... Бесчувственная.
Нет выхода для бедной женщины; подавленная, ложится она в постель... Завтра -
снова та же линия поведения. Часов в пять, когда она приготовится уйти из
дома, - чем-то взволнованный, сердитый, вбегаете вы в ее комнату.
- Соня... Я прошу тебя прекратить эти безобразия раз навсегда...
Слабая надежда мелькает в сердце женщины. "Ага, - подумает она, - пришел
устроить сцену; хорошо - я ему сейчас выпою, и как он меня мучил, и как не
обращал внимания, и все-все..."
- Какие безобразия?
- А вот какие... Посмотри-ка в окно - что это каплет?
- Ну, дождь...
- Дождь? Ага... Так, так. А скажи мне, пожалуйста, как по-твоему, приятно сейчас
Пивкову в Николаевском сквере под дождем тебя дожидаться?.. Костюм-то что потвоему:
если он в рассрочку шит, так он уж и денег не стоит?.. А приятно это,
когда тебе за шиворот вода течет?.. Чтобы больше этого не было: одевайся, на
тебе на трамвай - поезжай сейчас же... Слышишь?..
Через несколько дней за вечерним чаем вы спросите:
- Сегодня которое? Двадцать восьмое?.. Ну, скажите пожалуйста... Значит, ты четыре
дня не была у Пивкова... Ты что, поссорилась, что ли, с ним? Нечего, нечего.
Глупостей ему, наверное, наговорила? Изволь, одевайся и поезжай... Мало ли чего
еще человек над собой ни сделает... Маша, дайте барыне пальто...
Еще через несколько дней вечером:
- Ты куда это? Со мной в театр?.. Ну, это, милая, уж того... свинство... Пивков
пятую записку шлет, а ты не можешь собраться... Поезжай... как нет? Не поедешь?..
Соня, смотри, терплю-терплю, а ведь и до скандала недалеко... Что? Я тебе покажу -
не поеду... Муж я или нет?..
Еще через несколько дней:
- Не пойдешь?.. А если трюмо - вдребезги? А если все твои статуэтки в куски?!
Голову размозжу - поезжай... Маша, бегите за извозчиком... К Николаевскому скверу -
сорок... Я тебе - не поеду!.. Ты у меня узнаешь, как Пивкова мучить!!
Говорят, что люди, испробовавшие мое средство, жили до глубокой старости в мире,
любви и покое...
История взятки
Заспанный Ной выглянул из ковчега и хмуро посмотрел по сторонам.
- Кто тут еще? Сказано, что местов нет...
- Это мы: голуби.
- Ишь ты, сколько тут вашего брата шляется... Говорю: все занято...
Самый старый голубь почесал ногой шею и виновато кашлянул.
- А то пустил бы, старик... У нас кое-что с собой есть... Почитай что полпальмы с
корнем вывернули...
- Дурья ты голова, а еще голубь, - усмехнулся Ной, - что я с твоей пальмой
делать буду!.. Тоже нашел...
- А может, и пригодится, - загадочно кинул старый голубь, - время, брат, не
шуточное, потоп на дворе, а ты гнушаешься...
"А кто его знает, - подумал Ной, - может, и пригодится дерево... Дорога не
маленькая, до Араратских гор ни одного полустанка..."
- А пальма у тебя хорошая? - сухо спросил он, с недоверием посматривая на
голубя. - Многие дрянь приносят.
- Да уж будь спокоен, старина, - почувствовав, к чему клонится дело,
покровительственно уже сказал голубь, - доволен останешься...
- Ну, ладно, шагайте... Только тише вы, черти короткохвостые, всех чистых у меня
перебудите...
Это было первое появление взятки. Неведомая и еще хрупкая, она приютилась в
уголке между семью парами нечистых и поплыла в Ноевом ковчеге спасаться. В
дороге за ней незаметно для других ухаживал один из сыновей Ноя, которого
близкие запросто называли Хамом. Когда ковчег подходил к берегу, взятка
выпрыгнула первой, опередив даже голубей, которые хотели удрать со своей
пальмой, и рассыпалась в воздухе.
Успела только Хаму шепнуть:
- Ничего, брат Хам... Не робей. И детей твоих и правнуков из беды выручу... Свои
люди - сочтемся...
С момента своего возникновения взятка сразу разделяется на три вида: с угрозой,
с напоминанием и без них. Последний, самый тяжелый, принял характер эпидемии.
Съедал целые государственные организмы, как устрицы, даже не поливая их лимоном.
В доисторическое время свирепствовал почти исключительно первый вид.
- Пропусти, голубчик...
Первобытный человек, залегший с дубинкой у чужой хижины, иронически смеялся в
лицо хозяину и презрительно сплевывал в сторону.
- А вот захочу и не пропущу.
- Меня же там дети ждут...
- А может, я твоих свиненков дубиной по черепам...
- Ну, жена осталась...
- Жена... Тоже оправдание... Жену можно за голову n о камень.
- Не пропустишь, значит?
- Ну, это как сказать... Если бы да у меня бы да твой бы кусок антилопы, что ты в
руках держишь, был бы...
- Жри, собака, - коротко говорил обираемый и проходил в свою законную хижину.
Потом возвращался обратно, убедившись в целости своего семейства, и тихо
добавлял:
- Жри и подавись!
Эту формулу перехода при передаче взятки сохранило все человечество вплоть до
наших дней включительно. Даже в наше время, лишь по некоторым деталям
напоминающее доисторическое, при передаче крупных сумм на благотворительные цели
кому-нибудь из имеющих административную власть многие не могут удержаться и,
проводив печальным взглядом взявшего, тупо шепчут в пространство:
- Жри, собака.
Рим и Греция, говоря официальным языком, изобиловали взятками; особенно Рим, где
так много говорилось о неподкупности, что не брать взятки считалось неприличным.
Не брали взятки только плебеи, с которых брали патриции.
Античная взятка носила подобающий ей античный характер.
На суде, например, римлянин перед произнесением обвинительного приговора, для
него же приготовленного, красиво выступал вперед и гордо распахивал плащ, под
которым оказывался привязанный к поясу живой поросенок, сильно мешавший своим
неспокойным характером тишине судопроизводства.
- Это что? - спрашивал судья, прекрасно понимая в чем дело. - Кажется,
поросенок? Дай.
- На, - гордо говорил римлянин. - Пусть эта свинья да будет тем даром, который...
Писец судьи античным взмахом руки подсовывал античный приговор и антично опускал
в карман тоги несколько сестерций оправданного, который уходил домой, громко
повторяя перед каждым встречным:
- В Риме еще есть судьи!
И только дойдя до дому, уныло прибавлял:
- Лучше бы их не было! Это большой ущерб для домашнего хозяйства.
Греческая взятка носила почти тот же характер. Первоначально к ней приучили сами
боги, требуя то мясных, то вегетарианских, то денежных жертвоприношений.
Собственно говоря, сами боги, которые жили на полном пансионе на Олимпе и
нуждались только в карманных деньгах, много не требовали, но их
делопроизводители, называвшиеся главными жрецами, требовали в жертву от бедных
греков все, начиная от скверных букетов и кончая целыми фермами с дорогой
молочной скотиной.
- Диана требует от тебя корову, - официально обращался такой жрец к простоватому
греку, зашедшему в храм просто из-за дороговизны человеческой медицинской
помощи, - тогда и твоя болезнь пройдет.
- Ко-о-орову? - удивлялся грек, - это за простой чирей на шее и корову?
- Зато, брат, как рукой снимет, - поддерживал жрец интересы своей
доверительницы, - у нас, брат, масса благодарностей есть. Кухмистер из Эфеса нам
пишет...
- Нет. Не выгодно. Корову за чирей... Статочное ли это дело?! А если у меня
лихорадка будет, ты бабушку живую потребуешь...
- Иди к другим богам, - сердился жрец, - у Зевса дешевле... Они тебе за дохлую
собаку целую чахотку пообещаются выгнать...
- Да мне что идти... Мне бы так подешевле где. Хочешь, я теленка приведу?
- Мое дело маленькое. Богиня требует, не я...
- А что твоя богиня с моей коровой делать будет? Тоже... Богиня, подумаешь... Да
такую богиню сандалией по ро...
- Ну, веди, веди теленка... Грек несчастный...
- Давно бы так... А то - богиня, богиня...
Средневековье лелеяло второй вид взятки - с напоминанием.
- Напомни твоему господину, - говорил какой-нибудь рыцарь, слезая у придорожного
замка, - что, если его замок подпалить с восточной стороны, это будет весело.
- Может, еще что-нибудь напомнить? - вежливо спрашивал привычный сторож, вынимая
кусок пергамента и гусиное перо. - Я запишу.
- Напомни еще, что у рыцаря Шевалье Риккарда де Кардамона пустой желудок и
пустой карман.
Слуга возвращался через десять минут, неся на вертеле кусок жареного барана и
мешочек, снизу наполненный для тяжести железными опилками, а сверху прикрытый
десятком потертых монет.
- Признает ли твой хозяин, что нет женщины красивее, чем прекрасная Мария
Пиччикато дель Гравио ди Субмарина ля Костанья?.. Впрочем, это не важно. Дай-ка
сюда мясо. И деньги давай. А вина нет? Ну, не надо.
Вассалы брали взятки пачками, с целых деревень. Иногда деньгами, иногда натурой.
До сих пор еще не забыто, так называемое, jusprimae noctis - право первой ночи,
которое вассалы рассматривали как свадебный подарок новобрачным.
В России первую взятку потребовал Ярила. Это был простой, незатейливый чурбан,
которому наши прародители мазали при всяком удобном и неудобном случае медом
деревянные губы. Ярила был от этого липкий и сладкий. По ночам жрецы собирались
целой толпой и, отгоняя друг друга, облизывали его до утра.
Мазали славяне очень нехорошо. Старались иногда незаметно помазать смолой, если
поблизости не было Ярилиных служащих.
- Черт тебя знает, - сердились славяне, - полфунта сотового на тебя вымазал, а
хоть бы что... Так и издохла корова...
Но мазать, из-за боязни осложнений с деревянным скандалистом, было необходимо.
Особенно усердно мазали конокрады, потому что без Ярилиной помощи нельзя было
украсть самой подержанной кобылицы.
С тех пор и осталось выражение: "нужно смазать".
В эпоху великих князей смазывали особенно усиленно воевод. Это были люди
веселого и неуживчивого характера, с таким широким размахом и неиссякаемым
интересом к чужому имуществу, что население вверенных им городов, в последний
раз выразив свои лояльные чувства, само выходило на большую дорогу и начинало
грабить.
Воевода с утра начинал обходить свой город, пытливо присматриваясь к быту своих
подчиненных.
- Ай, Ивашка, друг, - останавливал он богатого горожанина, - ты здесь шляешься...
А за что, почто ты, собачий сын, еще издали мне не кланялся, животом своим не
подмел земли, свою шапочку распоганую не ломал ты, кошачий сын?!
Ивашка, будучи от природы человеком неглупым, приступал прямо к делу:
- Не гневись ты, свет-воеводушка... Ты прими от меня, сына блудного, эту курочку,
эту уточку, да яичек еще три десяточка...
Воевода внимательно выслушивал это и ставил резолюцию:
- А и взять в тюрьму надо этого пса поганого, пса зловредного... К черту уточек, к
черту курочек, да яички - ко всем чертям... Ты гони-ка сюда нам коровушку, да
лошадушку, да...
- Ну, в тюрьму так в тюрьму, - прозаически решал Ивашка и шел к заплечным
мастерам. Это были люди профессии, еще не подведомственной ремесленным управам.
С Ивашкой они обращались так неосторожно, что, уходя из тюрьмы, он забывал там
три пальца или одно ухо. После этого Ивашка надевал кумачовую рубаху, затыкал
топор за пояс и резал купцов.
Когда Ивашкины потомки стали ходить в приказы писать жалобы, дело обстояло уже
на более правильной расценке услуг.
- Прошеньице бы, - говорил Ивашка-внук писцу, - землицу у меня пооттягали.
- Тебе как: на алтын или на курицу написать-то? - деловито спрашивал писец. -
Может, гусь есть - и на эту птицу можно. Особенно, ежели жирная она, птица-то
твоя...
- Да мне бы так уж... Чтобы отдали-то... Землицу-то...
- Чтобы отдали? - удивлялся дьяк или писец, - ты вот что хочешь... Это, брат,
коровой пахнет...
Ивашка-внук думал, раза четыре бегал советоваться с близкими людьми, искал писца
победнее и наконец приходил решительный и тороватый.
- Пиши, черт старый, на пару с санками... Так, чтобы дух из них вышибло, сразу
чтобы отдали...
Когда дело попадало в суд, Ивашкиному благосостоянию наступал конец. Его, как
гражданского истца, конечно, сажали сначала в подвал. Выдержав там известное
время, достаточное для перехода его недвижимого имущества в полную собственность
судейского персонала, его выпускали в качестве свидетеля по собственному делу и,
перед процессом, некоторое время пытали. Если Ивашка оставался жив, его
оправдывали и снова сажали в тюрьму; если он не выдерживал, его тоже
оправдывали, а присужденную землю судьи брали себе.
В этом случае Ивашка, по истории русского права, назывался повытчиком, от слова
"выть".
В эпоху петровских времен взятки брали осторожнее и сразу перешли на деньги,
хотя в отсталой провинции брали еще всем, что можно было довести, донести,
проволочь или догнать до официальных учреждений.
В то время все помещики тягались. За что - этого никто не знал, но помещика,
который бы не тягался с другим из-за чего-нибудь, все переставали уважать.
- Приметно, государь мой,- говорили тяжущемуся помещику чиновники в платьях
немецкого покроя, - что достаток имеете немалый.
- Именьишко худое, деньжишки мелкие, - начинал плакаться помещик. - Серебра -
только чайная ложка... Ее бы подарить кому-нибудь, да не знаю - кому...
Чиновники сейчас же придирались к слову.
- На сие мудрецом одним франкским сказано: "Сухая ложка рот дерет". Оную смазать
надлежит.
...Самым тяжелым видом взятки, как я уже сказал раньше, надо считать третий - без
угроз и напоминания, наиболее частый в последний период русской жизни.
- Видите ли, я хотел бы, чтобы эта бумага...
- Не могу-с
- То есть даже не то, а чтобы...
- Не могу-с.
- Я, собственно...
- Не могу-с.
Оторопевший человек, которому нужно получить бумагу во что бы то ни стало,
растерянно оглядывается по сторонам, краснеет и начинает гибнуть на глазах у
окружающих.
- Разрешите мне только передать вам эту бумагу...
- Не могу-с.
- У нее в середине копия. Зеленая.
- Не могу-с.
- Синяя.
- Знаете ли, не могу-с.
- Красная, черт возьми...
- Красная? Гм!.. А вам что, собственно, угодно?
Историю взятки писать очень трудно. Немыслимо описывать состязание двух лошадей,
когда обе только что пущены со старта. А взятке до своего предельного пункта еще
очень далеко. Мы только еще Ивашкины внуки и только можем описывать взятки в
России, как хроникеры текущих событий. Быть может, какой-нибудь Ивашкин правнук
напишет эту историю не только сначала, но и до конца... У нас, к сожалению еще нет
морального права написать одно маленькое слово в неиссякаемой истории взятки в
России: конец.
Голубь мира
Американский миллионер Форд выехал в Европу мирить враждующие стороны.
Из газет
- Вильямс, мне скучно.
- Может быть, мистер Форд пожелает посмотреть, как лучший хирург в стране
прививает за две тысячи долларов мышиный тиф лучшему в стране слону?
- Видел. После зарежете этого слона, нафаршируете его лучшей в стране венской
мебелью, и пусть об этом будет напечатано в газете.
- В лучшей газете, сэр. Две тысячи долларов лучшему в стране репортеру.
- Дала ли ростки финиковая пальма, которую третьего дня посадили у меня под
кроватью?
- Ко
...Поділитися у соцмережах
