Жанр: Юмор
Жуки на булавках
...частливица...
А когда садились в карету, старый лакей почтительно спросил хозяйку салона:
- Так и прикажете доложить графу?
- Так и скажи: в баню. Очистит грехи, мол, и приедет.
С этого вечера прошло три месяца, а великосветские дамы оказались столь
погрязшими в грехах, что очистка их не прекращалась даже в двунадесятые
праздники.
Приходили очищаться целыми семьями и поколениями. Престарелые бабушки вели за
руки юных внучек, и популярность Распутина росла.
- Там барыня вас спрашивает, - докладывала Распутину кухарка. - Впустить?
- А чего ей надо?
- У меня, говорит, время от пяти до семи свободно, так я, говорит, очиститься
заехала, да поскорее, а то внизу мотор дожидается.
- А какая она из себя?
- Старая, да прыща на ней много.
- Гони, - отбивался усталый Распутин, - сказки, что, мол, безгрешная она. Пусть
нагрешит, а потом уж и лезет.
Тогда стали записываться. Не помогло и это. Распутин пожелал исключительной
клиентуры и сурово заявил очищаемой им от грехов баронессе:
- Слышь, Пашка, хочу, чтобы в самые верха попасть. Вези куда, то есть, самые
высокие.
Так как Распутин грозил забастовать, его повезли.
Около первого же светского генерала Распутин немного оробел.
- А ты не пальцимейстер будешь? - дипломатически спросил он.
- Выше, - огрызнулся генерал.
- Так, так...
Сначала Распутин хотел отойти, но узнавшие уже путь к доверию никогда не
откажутся от этого пути, и Распутин прибег к способу, раз уже сделавшему ему
карьеру; он подозвал генерала и решительно сказал ему:
- Пойдем в баню.
Генерал не пошел, но это предложение было настолько неожиданно для светских
кругов, что за Распутиным сразу установилась репутация необычайно оригинального
человека.
Через два дня после пребывания в высших сферах Распутину понадобились два рубля
на новые портянки. Попробовал попросить у швейцара, но тот, не учтя возможной
карьеры просителя, отказал, ссылаясь на семейные издержки.
- Подавишься потом своими двумя рублями, - высказал вслух Распутин внезапно
пришедшее желание.
- Да ну? - иронически отозвался швейцар, - голос, что ли, тебе был, что
подавлюсь?
- Голос? - переспросил Распутин и вдруг радостно схватил швейцара за руку, -
выручил, миляга, выручил...
Не прошло и трех минут, как Распутин стоял перед пухлой дамой и сурово твердил:
- Голос мне был, Аннушка... Поди, мол, вот к тебе и скажи, чтобы дала три рубля.
- Голос? - робко спросила пухлая дама.
- Голос, - подтвердил Распутин.
- Может, больше, Григорий Ефимович? - удивилась скромности внутреннего голоса
пухлая дама.
- Это ты верно, - пророчески бросил Распутин, - два голоса было: один говорит -
попроси три рубля, а другой говорит - проси все семь с полтиной.
С этого дня мистический голос окончательно завладел Распутиным. Целый день он не
давал ему покоя.
- Вы что, Григорий Ефимович?
- Да вот голос сейчас был. Кого, говорит, первого встретишь, тот тебе две
бутылки коньяку и сапоги новые пришлет на дом.
- Вам на Гороховую можно послать?
- А хоть и туда, сынок. Дар все равно даром останется, куда его ни пошли.
Странный голос быстро устроил все личные дела Распутина. Не проходило и ночи,
чтобы он не потребовал от знакомых Григория Ефимовича чего-нибудь нового,
начиная от трехрядной гармошки и кончая тридцатью тысячами на текущий счет...
Так началась карьера Распутина - о чем писать не позволяли Как она кончилась -
это уже можно прочесть. Я только дал необходимое вступление.
1917
Из сборника
"Разговор с соседом"
Как я писал сеансационный роман
Это был первый и последний раз. Больше я никогда не буду заниматься этим делом.
- Вы бы могли написать сенсационный роман?
Я посмотрел на этого человека, державшегося на обломках падающей газеты, как
пьяный матрос сгоревшего корабля на бочке из-под солонины, и ответил честно,
насколько позволяли мне молодость и обстоятельства:
- Решительно не мог бы.
- А вам самому не приходила в голову эта мысль?
- Даже при том исключительно нехорошем образе жизни, какой я веду, я всегда
интересовался другим.
- А если бы вы попробовали, - просительно настаивал он.
- Я понимаю, что это не повлияет на мое здоровье, но у меня ничего не выйдет.
Даже таким заявлением нельзя было убить последних таящихся в его душе надежд.
Сначала он успешно торговал рыбой и относился ко всему скептически; потом кто-то
раскрыл ему способ легко и весело потерять скопленные деньги путем издавания в
маленьком городке ежедневной газеты, и он стал верить даже в чудо.
Отношения между нами были очень тесные и несложные. Первого и пятнадцатого числа
он уверял меня, что я его граблю и роняю его репутацию среди деловых людей. Я
убеждал его, что ему принадлежит ответственная в моей жизни роль губителя
молодого таланта, длительного выжимания из меня влитых природой соков и
человека, успешно толкающего меня к гибельному концу.
После получасовой беседы мы расходились, довольные друг другом, удовлетворенные
от сознания, что все высказано.
- Значит, будете писать?
- Буду. Ответственность падает на вас.
- Газета не лавочка, - мрачно вылился из него афоризм, - покупатели не
переведутся.
Со вторника я начал сенсационный роман для нашей газеты. Так как я уже сказал,
что это было в первый и последний раз, я могу говорить об этом открыто.
С первой же строчки я начал глухую борьбу с издателем, чтобы доказать, что я не
умею писать сенсационных романов. Я уже заранее ненавидел своего героя и его
разных приятелей, которых должен был выкапывать для развития действия.
- Романчик надо? - злобно потирал я руки. - Напишу, напишу, голубчик... Я тебе
напишу...
Национальность героя обрисовалась сразу. Безусловно, это должен быть малаец.
Только к этой нации у меня исключительное, полное, хорошо проверенное незнание
ее жизни, обычаев и привычек.
Предстояло наворотить на него массу побочных обстоятельств, явно мешавших
интересу, какой мог случайно возникнуть к моему ненавистному детищу. Как мне
казалось, я сделал это со вкусом.
В первой же главе обстоятельства складывались так: беглый малаец, которого
почему-то звали Арчибальдом, хилый, вечно грязный человек, с вытекшим глазом и
неожиданным университетским образованием в Дублине, поселился в маленьком
русском городке, служит переписчиком на пишущей машинке у нотариуса и крадет по
вечерам сахар у сослуживицы.
Для того чтобы кто-нибудь не подумал, что в романе будет женщина, красивые
описания природы или приключения, я продуманно вставил, что означенный Арчибальд
на женщин производил впечатление маринованного кота, вид осеннего неба на него
действовал, как хинин в пирожном, а что касается приключений, то это был трус,
боявшийся самого безобидного мальчишки из лавочки.
Никогда еще с такой радостью я не отдавал в типографию ни одной из своих
рукописей, как эту.
Результат получился невероятный. Утром раздался телефонный звонок, и в трубку
полился знакомый голос издателя, окруженный ореолом неподдельного восторга.
- Как вам не стыдно... - захлебываясь, говорил он.
- Я же говорил, - торжествующе вставил я, - не умею и не умею...
- За это и стыдно... Да вам с семилетнего возраста надо было писать романы... Это же
роскошь...
- Где роскошь? - обиженно заворчал я.
- Да роман ваш... Такая выдумка... Другой бы делал героя красавцем, кинул бы ему на
тридцатой строчке обаятельную миллионершу, заставил бы его спасать целую семью
из реки, а у вас так просто, так есте...
- Послушайте, вы... - оборвал я, чувствуя, что сделал что-то плохо поправимое, -
вы это серьезно?..
- А как вы думаете? Бросьте авторскую скромность... Уверяю вас, что если...
Я бросил трубку и сел портить впечатление.
- Тебе урод нравится... Просто начал... Я тебе сейчас покажу...
Вторая глава была написана исключительно блестяще с точки зрения быстрого
прекращения любого сенсационного романа и искреннего признания моей
неспособности в этой области творчества.
Я переделал своего малайца в аннамита, дал ему столько курчавых волос, сколько
хватило бы на целое племя, выставил его счастливым мужем двух красавиц, дочерей
банкиров... Я оправдал его вытекший глаз, уверив, что он видел им, как заяц. С
самого момента выхода его из конторы он начал совершать невообразимые подвиги;
прыгал с крыши на крышу из-за потерянного котенка, обеспечил на всю жизнь двух
нищих, походя усыновил кухаркиного сына и даже уступил на ночь свою кровать
какому-то прокаженному, которого он выискал где-то на окраине города.
Если бы я прочел где-нибудь такое продолжение первой главы, несмотря на свой
спокойный характер, я все же непременно искал бы встречи с автором, нашел бы его
и долго таскал бы его по полу на глазах у всех очевидцев этой возмутительной
сцены.
На этот раз человек, принесший мне печальную новость, был очень далек от нашей
газеты.
- Очень хороший роман, - сказал он, пожимая мне руку, - а главное, очень
жизненно... С виду маленький и глаз вытек, а на самом деле и красавец, и
самоотверженный, и...
- Ничего подобного... - сурово оттолкнул я эти нарождающиеся симпатии, - и этот
человек мерзавец.
- Я сразу заметил, что это отрицательный тип. И вы очень хорошо придумали -
сделать героя именно таким...
Потом подошел другой. Ему очень понравилось, что в романе иностранец, мало
женщин и нет описания природы. Третьему понравилось, что мой Арчибальд, которому
я вообще постарался с первого же момента придать все ненавистное мне, чавкает во
время еды, читает чужие письма и подслушивает разговоры.
- В этом есть что-то жизненное. Ваш герой близок к быту. Мне очень понравилось.
Я даже подписался сегодня на три месяца.
В этот день с дрожащей от негодования душой я снова сел за роман, напрягая все
усилия, чтобы положить предел всякого к нему читательского внимания. Я сразу же
выкинул героя, отправив его по какому-то воровскому делу в Харьков. Его место в
конторе нотариуса занял приказчик, выгнанный за пьянство из москательной
лавочки. С редким упорством на протяжении четырехсот строк я описывал внешний
вид дома, где помещалась контора; остановился на подробном описании пишущей
машинки; сосчитал, сколько листов чистой бумаги лежало на каждом столике. Все
это было так скучно и длинно, что я считал себя уже обеспеченным от продолжения
романа.
Тогда несчастье надвинулось в окончательной форме.
- Вы знаете, что сейчас делается с газетой? - искоса поглядывая на меня, спросил
издатель.
- Неужели тираж падает? - с тайной надеждой осведомился я.
- Падает... - самодовольно усмехнулось это животное. - Растет как никогда. Интерес
к роману изумительный. Пишите,пишите, голубчик!.. Что ни глава, то
неожиданность.
Я понял, что работа, взваленная мне на плечи, начинает пригибать меня к земле,
И вот потекли дни длительных, едких мучений. Просыпаясь по утрам, я должен был
выискивать новые приключения для моего малайца, тыкать этого человека в самые
невероятные условия, следить за его друзьями и выискивать ему новые встречи и
знакомства.
На четвертую неделю я ненавидел его до глубины души острой, жгучей ненавистью.
Создавалось положение, что меня назначили опекуном какого-то шумного, крикливого
идиота, которым я должен был руководить в течение четырех месяцев; этот негодяй
навел ко мне других людей, завел себе женщин, дождался преследования полиции,
стал скрываться по каким-то притонам, и все это я должен был помнить до
мельчайшей детали.
Жизнь потеряла для меня интерес. Я уже не мог спокойно посидеть с добрым
знакомым за бутылкой вина, если во вчерашнем номере газеты мой малаец оказался
висящим между двумя крышами, причем сверху стояла полиция, а внизу дожидалась,
когда он неблагополучно упадет вниз, обманутая женщина с большим пистолетом в
руках...
И если я шел в театр, то только для того, чтобы закрыть во время какого-нибудь
действия глаза и тягостно придумывать, из какого окна должен выставиться матрац
для чудесного спасения моего жулика, повисшего в воздухе.
Маленькие женщины в гимназических платьях, кроткие и наивные, с которыми было
так приятно проводить вечера в клубном саду, единственном месте с электрическим
освещением в этом городе, испуганной волной отхлынули от меня.
Одна из них открыто формулировала это событие.
- Вы, романисты, так знаете женщин, так знаете... С вами как-то даже жутко
разговаривать...
- Я же не романист, Наденька, - уныло оправдывался я.
- Ну да, не романист... Папа вчера говорил, что ваш роман может играть даже роль в
истории русской литературы...
- Какую роль, Наденька? - еще унылее откликнулся я.
- Как отражение века...
В этом городе было двадцать семь тысяч жителей, два кинематографа, приезжая
труппа и одиннадцать извозчиков. Она была ни в чем не виновата.
А в одну из суббот пришла даже какая-то делегация из четырех человек от местного
благотворительного общества.
- Мы к вам, как к автору романа "Разбойник Арчибальд, или Губитель силы"... Не
можете ли...
Я выгнал делегацию. Достал вина и целый вечер плакал пьяными слезами о моих
гибнущих литературных способностях...
Наконец я решился вырваться из-под власти этого бездушного человека, навязавшего
мне сенсационный роман.
- Послушайте, вы, - сказал я ему первого числа, - я хочу это прекратить.
Понимая, о чем идет речь, он спрятал деньги, которые только что собирался мне
дать, и злобно посмотрел на меня.
- Попробуйте...
- И попробую. Сегодня же ночью я зарежу своего малайца.
- Я выкину вас из газеты. Можете поступать кондуктором.
- Это лучше. Дайте мне мои деньги.
- Зайдите завтра.
В этот вечер у меня не было папирос и ужина, но была молодая энергия и дикая
воля к свободе. Я собрал все это воедино и начал безумствовать. На протяжении
одной главы я успел кинуть на рельсы под курьерский поезд мою героиню, утопил во
время увеселительной прогулки ее родных, радостно отдал всю тайну моих
фальшивомонетчиков в руки правосудия и закончил кратким извещением, что первые
лучи весеннего солнышка пробежали по трупу Арчибальда с перерезанным горлом. У
меня было такое чувство, как будто я зарезал самого издателя.
Утром, когда номер вышел, издатель позвонил ко мне.
- Зарезали?
- Уже.
- Ну, что же, прощайте!
- До свидания!
- Я лично говорю: прощайте.
- Почему же прощайте... Я могу вам снова писать фельетоны, передовые статьи,
стихи.
- А по экономическим вопросам тоже можете?
- Могу.
- И этого не надо. Можете убираться из моей газеты, куда вам...
Это было тоже неожиданно.
- Где же я буду жить... - поделился я с ним невеселыми соображениями, - мне завтра
платить за квартиру, у меня сегодня...
- Вот, вот, - злобно подхихикнул он, - десять людей перерезать - это ничего, а
без квартирки прожить - это вы не умеете. Любите кататься, любите и...
- Что же теперь делать? - мрачно спросил я.
- Верните к жизни вашего идиота!
- Я ему перерезал горло.
- Это не так страшно.
- Не знаю. Не испытывал.
- Дайте ему три дня отлежаться, а потом напишите, что здоровый организм этого
человека перенес все...
- Я же вырезал, вытопил и выдавил всех...
- Людей много, - утешающе добавил он, - найдете новых. Ну, как, значит -
работаем?
- Работаем, - с отчаянием вырвалось у меня, - работаем...
В романе человеку походить три дня с перерезанным горлом ничего не стоит. Малаец
ожил.
Я решил идти окольными путями. Я набрал ему новую шайку, одаряя каждого из ее
членов внешностью, привычками и полным портретным сходством с кем-либо из
популярных граждан города, где выходила наша газета. Городской голова у меня
назывался Хиком, крал угли в порту и поджигал амбары. Единственного адвоката,
красу и гордость города, я сделал нищим, калечащим детей. И даже одна
благотворительница, милая и добродушная женщина, начала фигурировать у меня в
качестве судомойки.
Пришлось прекратить несколько знакомств и перестать появляться в клубе.
Издатель, почувствовав, что это предстоит и ему, ходил около двух дней хмурый,
но, придя в контору, начинал умиленно вздыхать и подсчитывать увеличивающийся
тираж.
- Вам скоро никто не будет подавать руки, - радостно предупредил я его.
- Не чужими руками сыт человек бывает, - наскоро придумал он небольшое
философское обоснование, - проживем и без них.
- Они вам напакостят.
- Не боюсь. Не министров задеваете. Полицмейстер сам читает и каждый день
звонит: а что, мол, дальше будет?.. Вы уж только его не попробуйте.
Это была прекрасная мысль. Под видом красочного описания прежней жизни одного из
пропойц, всаженного в роман, я написал решительно все, что я только знал плохого
о полицмейстере.
Полицмейстер был очень ленивый, малоподвижный человек. На этот раз я сумел
всколыхнуть в нем прежнюю энергию и подвижность: номер был конфискован. На
другое утро каждый из газетчиков взял вдвое больше экземпляров.
- Так нас и закрыть могут, - весело похлопал я по плечу издателя.
- Вы думаете? - с деланным смехом спросил он. - Я другого мнения. Ни за что не
закроют. Мне полицмейстер прямо так и сказал: вышлю автора, а уж там как хотите...
- И вышлет, по-вашему?
- Непременно... - успокоил он. - Ужасно упрямый человек: раз уж что задумал -
обязательно до конца доведет...
Все почтенные люди в следующей же главе были отданы мной в арестантские роты:
пропойца с привычками полицмейстера перестал пить, открыл школу и стал держать
экзамен за университет.
Так продолжалось четыре с лишком месяца, когда наконец роман стал всем надоедать
и по утрам газетчики, прежде чем брать газету, осторожно осведомлялись, есть ли
в ней роман. Если он оказывался, в этот день большинство из них предпочитало
лучше работать на постройках новой дороги, чем торговать печатными
произведениями.
- Пора прекратить, - наконец вырвалось у издателя, - будет.
- Ничего подобного. Как же я оставлю на произвол судьбы человека, который уже
подпилил решетку и собирается убежать из тюрьмы?
- Повесьте его.
- А потом вы меня заставите, чтобы он восемь дней ходил с веревкой на шее...
- Возьмите лишних сто рублей и прекратите.
Это было мое первое убийство ни в чем не повинного человека за деньги. Я
повесил.
Вскоре я уехал из этого города. Прошло уже много лет после этого. Роман еще
сохранился у меня как память о тяжелом испытании, перенесенном мной в молодости...
И когда теперь меня приглашают работать в какой-нибудь газете, я смотрю
приглашающему в глаза долгим пытливым Взглядом и робким голосом осведомляюсь, не
будет ли в газете сенсационного романа.
И только получив честное слово, что об этом никто и на думает, вздыхаю радостно
и облегченно...
Спокойствие
Этого она мне простить не могла.
- Все, что угодно... Можете ругаться, делать гадости, но быть таким тихим
кирпичом, таким тупым тюленем... Нет, с вами нужны железные нервы.
- Из какого же материала, недорогого и прочного, должны быть сделаны ваши нервы,
если я, действительно, Стал бы ругаться с вами по поводу каждой вашей глупости,
походя делать самые неожиданные гадости и вести себя как крыса в ведре?
- Все, что угодно, но только не это спокойствие... Вы им быка можете убить...
- Странное оружие для убоя домашнего скота. Что же, собственно, вы от меня
хотите?
- Я хочу, чтобы вы были человеком. Вы даже никогда не возвышаете голоса.
- Правда, я делаю это, только когда нужно позвать извозчика.
- У вас никогда не бывает даже минутного порыва... Вы никогда не сможете зажечь
словами... Вы тряпка, мякина...
Таким разговором редко начинается скрепление большого, хорошо продуманного
чувства. Так было и в этом случае. Вскоре мы разошлись после года мелких
неприятностей, неожиданных разговоров с незнакомыми людьми и предугаданных
звонков по телефону с изложением причин неявки к назначенному месту, одним
словом, после того, что для краткости и для привлечения сочувствия называется
любовью.
И теперь, когда я временами тепло вспоминаю о Надежде Алексеевне, мне кажется
странным ее искренняя ненависть к основной черте моего характера: спокойствию...
Началось это с первого же момента, когда я, встретившись с Надеждой Алексеевной
третий раз, сказал, что я хочу встретиться и четвертый, только, если можно, гденибудь
вдвоем.
- Как вдвоем? - изумленно подняла она красивые синие глаза.
- Это значит, чтобы не было никого другого...
- Это значит... свидание? - растерянно сказала она.
- Можете назвать это журфиксом, благотворительным концертом или еще чем-нибудь.
Мне все равно.
- Я вас не понимаю.
- Могу повторить, я сейчас не занят. Я хотел бы встретиться с вами вдвоем. Если
можно - в четверг. Часа в два.
Очевидно, это было очень непонятно, потому что она, не спуская с меня
изумленного взгляда, неопределенно спросила:
- А где?
- Можно на набережной. Придете?
По-видимому, простота постановки всего вопроса немного обидела Надежду
Алексеевну.
- Дело не в этом. Прийти я могу, но... Почему вы именно сейчас говорите мне об
этом?
- Может быть, я оторвал вас от дела?
- Я так же, как и вы, в гостях, и никакого дела ни у кого нет. Я говорю, почему
вы мне не сказали этого, ну, вчера, третьего дня...
- Я вас видел неделю тому назад.
- Почему же вы тогда мне ничего не сказали?
Я подумал и спросил:
- А вас не удивляет, почему я не говорил об этом четыре месяца тому назад, когда
мы с вами ничего не слышали друг о друге?
- Я о вас и тогда слышала... Только я думала, что вы высокий и худой.
- Ну, вот видите. Если бы я, на основании этих кратких сведений обо мне, подошел
бы к вам и попросил о встрече...
- Странно... Вы так спокойно об этом говорите, как будто бы ни в коем случае не
можете получить отказа...
- Да почему же отказывать. Ведь я у вас не особняк прошу, или...
- Все равно. Я могла отказать, и вам было бы очень неловко.
- Это не послужило бы поводом для моего неожиданного самоубийства.
- Я бы могла рассказать это всем, и все стали бы над вами смеяться.
- Это могло бы стать темой для дружного и общего смеха или во время вечернего
чая в колонии малолетних преступников, или на семейном празднике у вас на кухне...
- Прямо удивляюсь, как вы все спокойно говорите... Очень удивляюсь.
Это было в понедельник. Два дня Надежда Алексеевна удивлялась у себя дома или в
других местах, о которых я не знал, а в четверг, в два часа, она пришла
удивляться вместе со мной, на набережную.
Мне очень нравилось ее полудетское лицо и слегка дрожащий альтовый голосок,
когда она была чем-нибудь озабочена. За три недели почти ежедневных встреч я
успел привязаться к Надежде Алексеевне и решил поделиться с ней этим
заключением. Я не знал, что это выйдет так остро и больно.
Один раз, кажется, это было часов в пять, зимой, на большой и шумной улице,
когда Надежда Алексеевна стала рассказывать мне о какой-то необходимой покупке,
какую она забыла сделать, я рассеянно прослушал все ее фразы и сказал:
- Вы мне очень нравитесь... Честное слово.
Она остановилась, схватила меня за рукав и посмотрела недоумевающе в глаза.
- Как вы сказали?
- А что? - удивился и я. - Может быть, я что-нибудь того... Непутное ляпнул...
- Вы сказали, - покраснев, пробормотала она, - вы сказали, что... Нет, даже
странно как-то...
- Ну да... сказал. Так и сказал, что люблю. Может быть, выразиться по-другому...
Она сразу замолчала, а через минуту у нее вырвалось с искренним негодованием:
- Да разве об этом так говорят...
- Как так?
- Да вот так... На улице, во время разговора о канве...
- Что же, мне понятых было звать, дворников и милиционера, или в контору
нотариуса вас затащить...
- О таких вещах так спокойно не говорят, - обиженно кинула она.
- Неужели же я должен был лечь на тротуар, бить ногами по камням и кричать
безнадежным хриплым голосом...
- Не понимаю...
- Видите ли, - ласково сказал я, беря ее за руку, - если бы судьба нас столкнула
где-нибудь в южноамериканской колонии и я был бы каким-нибудь неграмотным
экспансивным дикарем, конечно, дело обстояло бы иначе. Я схватил бы большую
рыбью кость, стал бы махать ей в воздухе, испугал бы свою старую матушку и
незнакомых колонистов, но здесь...
- Нет, - решительно перебила она, - вы не мужчина... Вы рыба какая-то...
Если это называется рыбой, она была права. Но что же тогда должен представлять
из себя мужчина в таком понимании? В детстве я видел, как мальчишки посадили ежа
в клетку канарейки; еж тыкался во все стороны, царапал проволоку, а через два
дня издох. Должно быть, по всем поступкам он должен напоминать мужчину, тип
которого нравится женщинам. Я против этого.
Месяца через два Надежда Алексеевна показала мне письмо от какого-то совершенно
незнакомого молодого человека, фамилия которого была не то Непегин, не то
Иванов, а может быть, Кранц.
Неизвестный молодой человек хорошим каллиграфическим почерком жаловался на
протяжении восьми убористо исписанных страниц почтовой бумаги большого формата,
что он безнадежно тоскует о Надежде Алексеевне, любит ее и даже умирает от
сознания ее холодного к нему отношения. По-видимому, это была медленная и
неверная смерть, потому что письмо шло целую неделю, а молодой человек в конце
приписал, что мучительно ждет ответа. Поэтому больших волнений с моей стороны
это письмо не вызвало.
- Он меня очень любит, - искоса на меня поглядывая, сказала Надежда Алексеевна.
- Кранц?
- Кранц. Это мой бывший жених. Он студент-электротехник.
- Кончит - инженером будет. Очень хорошие деньги зарабатывают.
- Вас, кажется, это мало трогает? - сухо спросила она.
- Что, собственно?
- Да вот хоть это... Пишет письмо... Пишет, что любит...
- А что же делать молодому человеку, как не любить и писать по этому поводу
большие письма. Я сам студентом был. Знаю.
- А если бы я ему ответила письмом...
- А разве вы не хотели отвечать? Это невежливо...
- Ах, вот как...
Она встала с кресла и забегала по комнате.
Я сидел и думал: "Милая девушка, которая мне очень нравится, получила письмо от
какого-то тихого бездельника и сейчас же прибежала мне об этом сообщить. Если бы
она хотела скрыть, я бы мог ревновать. Что же мне б
...Поділитися у соцмережах
