Жанр: Юмор
Жуки на булавках
...стро, - наскоро придумал я трогательную историю, - перед вами артист, у
которого тоже баритон, и я думал послушать ваше верхнее ля, сидя в камине.
Поэтому не сердитесь и возможно быстрее выкладывайте, как зовут вашу собаку,
когда родилась ваша жена и любите ли вы абрикосовое мороженое.
Баритон дрожащим голосом сказал все, что нужно, и позвонил, чтобы меня вынесли
из номера. По-видимому, этот колоратурный хам считал, что людей ниже его ранга
можно только выносить, а выводят одних герцогов и вдовствующих императриц.
Во всяком случае, интервью у меня было. Моя дочурка ночью обиженно плакала над
обожженными пятками своего Дика, но с аппетитом съела пару пирожков, которые я
наконец-то смог принести ей после двухмесячной голодовки. Так я начал свою
репортерскую карьеру, будь ей пусто! - закончил Дик и плюнул в дальний угол, на
пробегавшую кошку. Наступила очередь старика Шарроу. Он отхлебнул вишневой
настойки, отменил седьмой заказ Люса на новую порцию виски и начал:
- Из всех свободных профессий мне больше всего улыбалось конокрадство. Это
занятие учит человека любить природу, освобождает его от подкупов во время
избирательных кампаний и позволяет ему не увлекаться поучениями мистера Форда. К
сожалению, судьба не позволила мне заняться облюбованным делом и наталкивала
меня на более скучные профессии. Я был секретарем городского ветеринара,
декоратором магазинных витрин, псаломщиком и наемным шафером на небогатых
свадьбах. Потом мне это надоело, и я пошел к редактору единственной в нашем
городишке маленькой газеты.
- Алло, Ришт, - сказал я ему. - Сделайте меня репортером. Я знаю всех жуликов в
городе и могу писать хронику краж на полтора месяца вперед. Возьмите меня на
жалованье и располагайте мной, как своей зубочисткой.
- Не будьте идиотом, Шарроу, - кисло проворчал Рипп, - разве вы не слышали, что
у меня газета закрывается? С тех пор как состязания превратились в бокс и
закончился процесс о разводе этого проклятого фабриканта щеток с мулаткой из
варьете, общественная жизнь в городе остановилась, как мул перед часовней. Никто
ничем не интересуется, кроме собственной свинины за обедом. Кому теперь нужна
газета! Создайте сенсацию - и газета оживет.
- Хорошо, - ответил я, - создам. Мне все равно теперь нечего делать и не на что
обедать. Создам. Заказывайте, что вам надо.
Рипп задумался, пожевал бороду и постучал карандашом по бумагам.
- Слушайте, Шарроу. В городе ежедневно работает большая шайка спиртных
контрабандистов.
- Надеюсь, Рипп, она работает ночью?
- Конечно, Шарроу. Днем они сидят в городском самоуправлении в качестве свободно
избранных отцов города. Попробуйте проследить за ними. Я знаю, что после этого в
редакции не останется ни одного целого стекла, а меня объявят беспаспортным
бродягой, - по крайней мере, газету начнут снова читать. Попробуйте.
- Попробую, Рипп. Будьте здоровы.
Когда хотят надеть шляпу, надевают шляпу, а не картонку из-под нее. Когда хотят
узнать о контрабандистах, делаются контрабандистами.
Я пошел к ним на деловое заседание после богослужения в храме святой Луизы,
которую они считают покровительницей крепких спиртных напитков, и сказал:
- Я умею грести, молчать, стрелять, лежать в кустах и править автомобилем. Кроме
того, я люблю хорошо одеваться и обедать не через день. Годится вам такой
парень?
Должно быть, у меня была явно подкупающая внешность для их ремесла, потому что
меня приняли без проверки и только спросили, где я в последний раз судился и
могу ли поднять на плечах больше ста килограммов.
В ту же ночь я уже сидел на носу моторной лодки и тревожно присматривался к
берегу соседнего штата.
- На берегу полицейские, - тревожно предупредил я компанию, игравшую в карты на
пустых корзинах в полной темноте.
- Сколько их? - спокойно спросил один из контрабандистов.
- Двое... - прошептал я, чувствуя, что моя карьера, кажется, заканчивается слишком
быстро.
- Двое? Подлецы! - констатировал тот же контрабандист. - Мы платим жалованье
четырем полицейским, чтобы они притаскивали на берег виски и джин, а они
сваливают всю работу на двоих. Надо будет пожаловаться начальнику полиции. Слава
богу, тоже не даром работает.
На душе у меня стало немного легче. Когда мы под утро вернулись с запасом
спиртного обратно в наш городишко, произошел дележ заработка. На мою долю выпало
двадцать девять долларов. Мне это сразу понравилось.
"Мне кажется, - уклончиво сказал я самому себе, - наблюдений одной ночи еще не
вполне достаточно для хорошей газетной заметки. Надо присмотреться еще к
некоторым деталям этого преступного ремесла".
В следующую ночь эти творческие наблюдения принесли мне еще сорок два доллара.
- Ну, как дела, Шарроу? - спросил меня редактор Рипп.
- Средне, Рипп. Дальше будет лучше.
Ожидания меня не обманули. Через день мы привезли шесть бочек рома, и на мою
долю выпало семьдесят восемь долларов. А на другой день - всего девять. Меня
обеспокоила эта необеспеченность в заработке и зависимость от количества
спиртного, и я потребовал, чтобы мне выплачивали аккуратно по сорока за день.
- Черт с вами! - благожелательно согласился шеф нашей компании, церковный
староста, косой Берри. - Вы парень подходящий. Получайте по тридцати за ночь,
работайте и не ворчите, если не хотите, чтобы вас выслали из города как
неблагонадежный элемент.
Так я и проработал с ними почти полгода, вплоть до издания мокрого закона, когда
за виски можно было уже днем ходить за угол, а не ездить по ночам в соседний
штат.
- Погодите, Шарроу, - удивленно спросил Люс, когда тот замолчал, - а как же вы
сделались репортером?
Старик Шарроу посмотрел на часы, поднялся со стула и, лениво позевывая, ответил:
- А очень просто. У косого Берри скопилось много денег от ночного виски. Он
купил газету у Риппа, выгнал его и поручил мне вести футбольный отдел и
церковную хронику. Идемте, джентльмены: мне кажется, я слышу сирену "Изабеллы"...
1935
Тихий мальчик
Мать привезла Шуру Кокосова в дом отдыха на весенние каникулы. Хотела остаться
сама, но ее срочно вызвали на несколько дней обратно в город. Уезжая, она
проинструктировала Шуру, в каком чемодане учебник истории, в каком - носки и
мармелад, и потихоньку от него пошепталась с соседями по комнате:
- Вы только не подумайте, что он какой-нибудь шумный... Он у меня мальчик тихий,
воспитанный, мешать никому не будет... Я уж очень вас прошу, присмотрите за ним...
Первый раз один, без родителей...
- Не волнуйтесь, гражданка, - успокоил ее отдыхающий Слойкин, - я человек
культурный, я с ним займусь.
- У меня у самого два племянника в Костроме живут, - поддержал его второй
отдыхающий, Самогубов, - я детей насквозь чувствую. Ребенок как воск: поживет,
поживет и вырастет.
- Очень, очень вам благодарна, - шептала Кокосова, глотая материнские слезы, - я
очень надеюсь...
И особенно ей стало легко, когда третий отдыхающий - публицист Гридасов -
вставил в свое веское обещание:
- Я вашего ребенка, гражданка, возьму под анализ. Мне уже давно нужна душа
советского ребенка для выводов.
Успокоенная Кокосова девять раз поцеловала смущенного Шуру и уехала.
В тот же день поздно вечером Шура Кокосов, проскучав у себя в комнате, осторожно
пробирался по коридору в библиотеку.
- Мальчик! - остановил его на полдороге Слойкин. - Почему ты ходишь на цыпочках?
- Мне мама сказала, - ответил смущенный Шура, - чтобы я вечером не беспокоил
отдыхающих. Может, кто-нибудь спит.
- Неправильное воспитание. Подавление личности в ребенке. Советский ребенок не
должен ходить на цыпочках. Отрыжка старого прошлого. Это только в благородных
институтах спали и ели на цыпочках. Чистокровная реакция. Вырастешь - сам
схватишься за голову.
- Хорошо, - согласился Шура, - я не буду ходить на цыпочках, если это
подавление.
И он защелкал каблуками вниз, в библиотеку.
Там он сел в кресло-качалку и стал читать Пушкина. Через десять минут в
библиотеку вошел Самогубов.
- Пожалуйста, - сказал Шура Кокосов, поднимаясь с качалки, - садитесь.
Самогубов удивленно посмотрел на мальчика.
- Ты это зачем? - строго спросил он.
- Хотел уступить место, - покраснел Шура.
- Отрыжка феодализма, - наставительно заметил Самогубов. - Глухое средневековье.
Это какой-нибудь курфюрст бранденбургский уступал место Пипину Короткому. Мы уже
смели это наследие. Экономика нашего времени говорит, что советский ребенок
должен сидеть там, где сидит.
- Хорошо, - вздохнул Шура, - я не буду уступать места.
- А что читаешь?
- Пушкина.
- Хороший бытовик. Только это тебе рано. Зачем советскому мальчику все эти
одинокие парусы, которые белеют?
- Это из Лермонтова.
- Все равно - лирика. Тебе нужна пища для фантазии. Зарядка бодростью. Вот
почитай Буссенара, как одному мулату ноги отрезали...
На другой день, когда все сели завтракать, Шура Кокосов вошел в столовую и
поклонился.
- Ты это кому? - заинтересованно спросил Гридасов.
- Всем, - робко ответил Шура.
- Так... Введение театральных моментов в воспитание советского ребенка. Отрыжка
сороковых годов. Герцог вошел в столовую замка и поклонился графам и виконтам.
Запомни, мальчик, что советский ребенок должен активно подходить к столу, где
эпоха подготовила для него кусок баранины. Пусть кланяются дети в мещанской
Европе, у которых баранина вырвана изо рта неимущих. Ты же - дитя сегодняшнего
нашего дня. Понял?
- Понял, - сказал Шура и втиснулся к столу. - Вам, кажется, горчицу надо?
- Не растрачивай себя на буржуазный альтруизм, - строго остановил его
Гридасов, - не один человек обслуживает общество, а общество - человека. Каждый
возьмет себе, что надо. Каждый имеет право на свою долю уксуса, перца и горчицы,
но если один индивидуум будет протягивать другому перец, другой третьему -
уксус, получится внеплановая анархия.
- Хорошо, - послушно сказал Шура, - я больше не буду передавать горчицу.
- Сентиментальное воспитание, - вздохнул Слойкин. - Розовая водица. Пастушеский
период.
- Трудный ребенок, - согласился Самогубов. - Болезненная оторванность от эпохи.
Такого не перекуешь.
В этот же день после обеда Слойкин сделал Шуре еще одно замечание:
- Хитрый ты мальчишка... Себе на уме. Все молчишь и молчишь. Камень за пазухой
держишь... Все говорят, а ты сидишь и слушаешь...
- Мне мама говорила, что когда старшие...
- Мама, мама... Все мы мамы, когда воспитать не умеем. Мнение у тебя собственное
есть? Значит, высказывай. Настоящий советский ребенок должен заставить
прислушиваться к своему голосу.
Его сменил Самогубов.
- Пришибленный ты какой-то, - грустно сказал он. - Дефективный. На улице весна.
В лужах плескаться надо, камнем в воробьев запустить. Пушкин - и тот птиц
камнями бил. Мама запретила, поди?
- Мама, - согласился Шура. - Впрочем, если это надо, я буду...
Через шесть дней приехала Кокосова. Прямо со станции она попала к обеду, вошла в
столовую и побледнела.
За столом, развалившись, сидел Шура и, громко чавкая, глотал баранину.
- Ну, как мой Шура? - тихо и тревожно спросила она у Слойкина.
- Непонятный ребенок, трудный ребенок, - покачал тот головой и, отвернувшись,
продолжал: - Так я говорю, что если сравнить лирику Байрона с Лермонтовым...
- А ну их, - неожиданно вмешался Шура, - один хромой, а другой на дуэлях почем
зря дрался, да о парусах разорялся... Скукота!..
И он лихо бросил под стол баранью кость.
- Шура, - дрожащим голосом попросила Кокосова, - передай мне масло...
- Сама возьмешь, - сухо ответил Шура. - Я тебе не грузчик, чтобы масло да сало
растаскивать...
Через десять минут плачущая Кокосова уводила Шуру в комнату. Он отщелкивал в
коридоре чечетку и плевал на стены.
- Шура, тише...
- Чего там тише, - хладнокровно сплюнул он, - я тебе на цыпочках, как какойнибудь
курфюрст бранденбургский, топать не желаю. И пусть тебе отрыжки место
уступают, а с меня довольно! Да не реви ты - не разводи феодализмов в этой
паршивой дыре...
- Шура, - схватилась за голову Кокосова, - что с тобой стало? Что с тобой
сделали?
Шура запустил палец в нос и сухо заметил:
- Воспитали, мамаша... Ну, поворачивайся скорее! У меня там в комнате два голубя
подбитые в умывальнике лежат... Ощипли их, - вечером жрать будем.
Счастливый случай
Милиционер Ежевикин шел разговаривать с Зосиным папашей о женитьбе. Папа жил в
Туле. Папа третьего дня приехал из Тулы специально, чтобы увидеть Ежевикина и
воочию убедиться, в чьи неизвестные руки он передает свою младшую дочь. Все
краткие сведения о папе, полученные от Зоси, были очень несистематизированы и
расплывчаты. Выяснено было только, что у папы большая черная борода, лишай за
ухом, низменная страсть к пирогам с капустой и очень тяжелый характер, когда ему
не дадут выспаться после обеда. Ежевикин был нетребовательным человеком, но
всего этого было слишком мало для того, чтобы почувствовать внезапное влечение к
будущему тестю. Особенно его пугал предстоящий сейчас разговор.
- Ты только понравься ему сразу, - ободряюще инструктировала вчера Ежевикина
Зося. - Ну что тебе стоит?
- Я сразу нравиться не умею, - уныло вздыхал Ежевикин. - У меня это не выходит.
- Вот и врешь! - настаивала Зося. - А почему мне сразу понравился? Значит, не
хочешь.
- Хорошо, - так же уныло согласился Ежевикин. - Завтра приду и понравлюсь.
Только о чем я говорить-то с ним буду? С папой.
- А очень просто. Я, мол, люблю вашу младшую дочь, Зосю. А он тебе скажет: "Ну
что же?" И она, мол, меня любит. А он тебе скажет: "Ну что же?" И мы, мол, хотим
записаться. А он тебе скажет: "Ну что же?" Вот и все. Неужели трудно.
- Легко... - с горечью в душе согласился Ежевикин и почему-то добавил: - Третьего
дня грузовик один, полуторатонка, на подводу налетел - тоже хлопот было... Кругом
неприятности...
И сейчас, когда Ежевикин приблизился к Зосиному дому, ему казалось, что тут
только и начинается настоящее испытание его закалки и выдержки. Еще ни разу не
дрогнула у него рука, бестрепетно подносящая ко рту свисток, когда на
перекрестке двух улиц такси напирали на грузовики, подводы застревали между
двумя трамваями, лихо мчался на все это скопление машин и колес пожарный обоз, а
юркие и нахальные пешеходы просачивались, как разлитые чернила, во все свободные
дыры. Еще никто не переспорил его в мимолетной дискуссии на углу, почему нельзя
висеть на трамвае и, будучи снятым, не платить штраф. И книжка ударника уютно и
уже давно покоилась в боковом кармане Ежевикина, но сейчас он чувствовал только
свинцовую тяжесть в ногах и безотчетный страх в душе.
"Хоть бы пирога ему дали нажраться, что ли, - неласково думал он о своем будущем
собеседнике. - Хоть бы надрыхаться после обеда дали ему, что ли... Папа! Давить
таких пап надо..."
Дверь открыла сама Зося.
- Ждет, - тревожно шепнула она, одновременно подставляя щеку для поцелуя и
освобождая Ежевикина от коробки с мармеладом. - Иди.
Она втолкнула Ежевикина в комнату. В углу в сумерках сидел маленький лысый
человек с большой черной бородой, в ватном жилете и икал.
- Познакомьтесь, папаша, - радостно защебетала Зося, - Васечка! Познакомьтесь,
Васечка, - папаша!
Папаша подал руку, икнул и, посмотрев на Ежевикина снизу, несколько хмуро
спросил:
- Милиционером будете?
- Милиционером, - робко ответил Ежевикин.
- Садитесь. Зажги-ка свет, Зося. Дай-ка твоего рассмотреть.
Зося повернула выключатель. Когда в комнате стало светло, папаша повернул
заспанное лицо к Ежевикину, маленькие глазки его засверкали обидой, и он
неожиданно тонким фальцетом спросил в упор:
- Ты?
- Я, папаша... - взволнованно прошептал Ежевикин. - Ничего не поделаешь Служба.
- Отдай три рубля! - тихо и угрожающе сказал папа. - Отдай на этом месте!
- Какие три рубля, папаша? - взволнованно вмешалась Зося. - При чем три рубля в
семейных отношениях, папаша?
- Он знает, - сурово заметил папаша.
- Я знаю, что знаю, папаша, - твердо сказал Ежевикин, поднимаясь со стула. - Я
три рубля не себе беру. А ежели когда свистят, слезать надо. В трамвае прятаться
нечего. Я вашу младшую дочь люблю, а дочкой поперек порядка меня корить нечего.
И три рубля обратно требовать.
- Снял? - робко спросила Зося.
- Снял, - вздохнул Ежевикин. - Они через улицу бегали, на трамвай висеть
бросились, а когда свисток - внутрь впихнулись и за пассажирами нахально
укрывались.
- Спасибочко на добром слове! - ехидно зашипел папаша. - Родной отец к младшей
дочери приехал, с вокзала, как мокрая собака, по трамваям мечется, а женишок в
свисток свистит и три рубля от будущего родственника заимел. Спасибо на добром
слове!
- Когда же это было-то? - всхлипнула Зося.
- Вчера было! - с негодованием откликнулся папаша. - С добрым утром на три рубля
поздравили. Познакомились с Васечкой. Спасибо тебе, доченька младшая!
- Зося здесь ни при чем, папаша, - обиженно сказал Ежевикин, поднимаясь со
стула. - Я, может, и через любовь мою и саму Зосю, ежели бы она висьмя висела
либо через рельсы бегала...
- Ну уж ты не очень разоряйся! - перестала всхлипывать Зося. - Разговорился!
- Такой все может, - убежденно сказал папаша. - Дали им волю! Он тебе и мать
родную за ногу стянет...
- А ежели кто ногу потеряет? - вздохнул Ежевикин. - Я же для порядку поставлен.
Вот, скажем, идет гражданин. Вот он ногой ступает на рельсу...
- Вы насчет ног не заговаривайте зубы, молодой человек, - сухо сказал папаша. -
Ноги наши. Что хотим, то и делаем с ними. А уж ежели насчет ног пошло, - тонко
заметил он, - не всякая нога ко мне на порог должна зашагивать. Не всякую ногу
желаю иметь у себя в семействе! И вообще до свидания. Можете на барсуке
жениться, а не видать вам Зоси, как своих ушей!..
Ежевикин тяжелыми шагами вышел из комнаты. Он один одевался в прихожей. Из
комнаты доносились сердитое гудение папаши и плач Зоси. Медленно спускался по
лестнице. А когда дошел до последнего пролета, услышал, что где-то наверху
открылась дверь, и к ногам, на грязные ступеньки лестницы, упало что-то тяжелое.
Ежевикин нагнулся и посмотрел. Это была коробка с мармеладом. Ежевикин
почувствовал острый холодок в душе.
...Много красных беретов. И под каждым из них старался Ежевикин последние пять
дней увидеть Зосино личико и белокурую прядку, падающую на лоб. Но Зоси не было
среди тех тысяч красных беретов, которые проходили мимо Ежевикина во время
дежурства на стыке двух длинных шумных улиц.
Хмуро и мрачно регулировал уличное движение Ежевикин. Еще ревностнее следил он
за тем, чтобы кто-нибудь не проскакивал штопором перед открытым светофором. Еще
суровее снимал с подножек серокепочных людей с раздутыми портфелями и вручал им
штрафные квитанции. Но в жизни прорезалась какая-то трещина, и стоило мелькнуть
красному берету в толпе, трещина саднила, как порез, на который капнули
одеколоном.
И когда ранним осенним вечером Ежевикин возвратился домой, чтобы тоскливо
помечтать о Зосе, на столе у него лежала городская открытка с незабываемыми
строками:
"Васечка! Приходи сегодня в девять. Целую. Зося".
Ежевикин умиленно погладил открытку, сразу взял себя в руки и сурово прошептал:
- Не пойду.
Повторил еще раз эту торжественную клятву и сразу стал одеваться.
Через полчаса Зося уже отворяла дверь на четыре торопливых звонка.
- Звали, Зосечка? - радостно шепотом спросил Ежевикин.
- Звала, Васечка, - сконфуженно пробормотала Зося. - Пойдем.
- А папаша там? - тревожно спросил Ежевикин. - Не пойду я к нему, Зося.
- Сам тебя просил... Ну, Васечка, ну, дорогой...
Из комнаты пахнуло йодоформом, скипидаром и еще чем-то больничным. На
приземистой пестрой кушетке с голубыми цветочками лежал папаша с забинтованной
головой. Из-под белой марли уныло вылезал черным клином кусок бороды, узенький
левый глаз и кусок носа.
- Где это вас, папаша? - осторожно спросил Ежевикин.
- Где надо, там и отработали, - вздохнул папаша и добавил: - Иди, Зося, чайку
схлопочи. Видишь, гость пришел.
Когда Зося вышла, наступила длительная и неловкая пауза.
- Вы уж того... не сердитесь, папаша, - пробормотал Ежевикин, - насчет прошлого
раза... Может, действительно кого впопыхах штрафанешь...
- То есть как это впопыхах? - поднял папаша забинтованную голову. - Как же их не
штрафовать, ежели он, как драная кошка, на всем ходу в вагон сигает?..
- Которые торопятся уж очень, - осторожно вставил Ежевикин.
- А куда торопятся? - сердито заметил папаша. - Ногу-голову повредить торопятся?
Так я вас понял, молодой человек?
- Вы, папаша, не сердитесь. Я насчет того, ежели который, может, иногородний,
порядка еще не знает...
- А ты его на три рубля, сукиного кота, - убежденно заметил папаша, - пусть
через трешницу знает. Колесу все равно, на кого наехать - на иногороднего либо
на местного...
- Который, может, и задумавшись через улицу ползет...
- А ты на рельсах не думай. И вообще нечего их сторону держать, молодой
человек, - сухо сказал папаша. - Ежели их распустить, так по улице пройти нельзя
будет.
- Невозможно, - согласился Ежевикин.
- Я про то и говорю, - сказал папаша и застонал: - Ой, ломит проклятую!.. Давно
служите?
- Четвертый год, папаша.
- Так... Штрафов-то, поди, много взяли?
- Много, папаша, - испуганно согласился Ежевикин.
- Мало! - неожиданно стукнул папаша кулаком по кушетке. - Я б с их, чертей
кривоногих, не так бы еще брал! Ну, идите, идите, молодой человек, там вас Зося
ждет. Ой, голову ломит!..
Ежевикин тихо вышел в коридор.
- Ну? - с сияющим лицом спросила его Зося.
- Ничего не понимаю, - тихо сказал Ежевикин. - В голову ему, что ли, ударило,
папаше-то?
- Ударило, ударило, Васечка! - радостно зашептала Зося. - Повезло нам с тобой,
Васечка! По улице перебегал папаша... Милиционер свистит, а папаша вперед лезет... И
тут прямо счастливый случай - грузовик. Краем папашу по голове хватил... Как
пришел домой, перевязался, лег и сейчас же орать начал... "Зови, говорит, твоего..."
- "Кого, папаша?" - "А который был тогда... Милиционера твоего, Васечку... За что,
говорит, человека обхамил? За то, что руки-головы наши сберегает? Такой,
говорит, как твой, уж не дал бы грузовику удрать. А я, говорит, даже номер
грузовика запомнил: шестьсот двадцать три".
- Запишем, - деловито сказал Ежевикин, вынимая книжку, - потом ответит.
- Запиши, - ласково шепнула Зося, - наш с тобой счастливый номер! Шестьсот
двадцать три... Век его не забуду!..
Ежевикин надел шинель и сконфуженно заметил:
- Тут в меня в прошлый раз мармеладом сверху запустили.
- Не может быть! - покраснев, отвернулась Зося.
- Ну, значит, показалось. Так я новый принес. Кушайте на здоровье. И папашу
угостите. Больным сладкое полезно.
И веселый шепот в прихожей закрепил треснувшее по швам счастье.
Домик с колоннами
Они сразу полюбили друг друга у театральной вешалки. Анна Карловна, придерживая
зубами коричневое пальто, загоняла левой ногой в дальний угол калоши. Гудоемов
беспомощно ловил кашне, заканчивающее свое шелковое существование под ногами
хлынувших с лестницы зрителей. Одна незаметная деталь сразу способствовала их
сближению. Он выбил у нее калошу, а она наступила ему на кашне.
И именно в этот момент Анна Карловна заметила, что у Гудоемова замечательная
чеховская бородка. Люди с такой бородкой любят чай с вишневым вареньем в теплой
комнате и читают вслух Диккенса.
Гудоемов посмотрел на Анну Карловну и сразу понял, что она переводчица с
голландского и может спорить о Шиллере, взбалтывая яичницу-глазунью.
Две души поняли друг друга и вышли вместе из театра. И хотя одной душе нужно
было ехать шестым номером на Мясницкую, а другой - в обратную сторону, на
Триумфальную, оба пошли пешком в одном направлении.
Дорогой говорили мало.
- Моя жизнь сложилась неудачно, - грустно уронил Гудоемов, - у моего соседа
слева флюс, и он ходит босиком до четырех утра. А сосед справа играет ложечкой
на пивных бутылках незатейливые мелодии, когда я сплю.
- Жизнь - это сон, - утешила его Анна Карловна, незаметно пожав ему руку. - Мне
самой из дома послали ящик груш, а я получила вяленую воблу. Нужно быть стойким.
Потом они стали встречаться каждый день. Гудоемов заканчивал свои лекции об
отражении татарского нашествия в музыке джаза и заходил за Анной Карловной в
издательство, где она переводила с датского мемуары древних пиратов и песни
фламандских кормилиц для массовых изданий.
Они сидели на бульварах, сравнивали облака с барашками и другими животными,
находили друг в друге новые достоинства и ели вафли. После одной из нечетных
встреч он случайно назвал ее Анютой и понял, что брак теперь неизбежен.
- Мы должны переменить наши комнаты, - твердо сказал Гудоемов. - Я хочу уюта. Я
не могу жить с любимым существом между флюсом и пивными бутылками.
- У меня двадцать три метра и собственный счетчик, - ласково кивнула Анна
Карловна. - Прибавьте к этому ваш центр и телефон, и мы наверняка получим три
комнаты.
- Я хочу жить в маленьком переулке, - мечтательно заметил Гудоемов, - в тихом,
овеянном грустью старом московском тупичке.
- В домике с колоннами, - шепнула Анна Карловна, - и чтобы на дворе была густая
рябина.
- Именно. С колоннами и с рябиной, - горячо подхватил Гудоемов. - Довольно жить
в этих четырехэтажных громадах. В этом вихре бетона и камня, где человек теряет
свое "я" в лифтах и коммунальных услугах. Давить надо такие небоскребы! Уведите
меня, Анюта, в домик с колоннами! Я требую как муж и человек...
- Усталые после работы, - лирически гудела Анна Карловна, - вечерами мы будем
возвращаться по нашему тупичку, занесенному пушистым снегом, в наш домик с
колоннами... Тишина...
- Никаких автобусов и других ужасов большого города. Всего четыре квартиры в
домике. С одного боку живет тихий, спокойный персональный пенсионер. Он собирает
почтовые марки и ложится спать в восемь вечера...
- С другого бока - чья-нибудь вдова. И на дворе куры. И скамеечка под рябиной. А
в квартире голландские печи. Потрескивают дрова. Ты сидишь в пижаме и читаешь
издания "Академии"... Неизданные блокноты архимандрита Феогния... Или путевой
дневн
...Поділитися у соцмережах
