Жанр: Юмор
Рассказы и повести
... рыбалку. Углов напряг спину и, упираясь
посильнее пятками в пол, все-таки пошел вперед, потому что не привык,
когда его что-то удерживает и не дает сделать того, что он задумал. Он
-
вольная птица, сам себе голова, кормится со своего огорода и нЕ хера
его
задерживать!
Что-то за его спиной не выдержало петькиного напора и потащилось за
ним.
Но идти было нелегко.
- Отъе...ись, говно! - сказал Петька невидимой силе.
Но это не помогло.
Петька напрягся еще больше и рванулся со всей силы. Леска лопнула и
Петька
полетел в дверь. Его сначало стукнуло лбом, а потом ведром. Ведро
смялось,
стало немного угловатым.
Петька нахмурился, потер лоб. Он оглянулся на удочку и увидел свободно
болтающуюся леску без крючка. Без крючка на рыбалке нЕ хера было
делать.
Петька вернулся к столу, вытащил четверть, налил себе и выпил. И полез
на
печку, где у него хранились рыболовные крючки. Он без труда нашел
нужный
крючок и прыгнул вниз. И попал двумя ногами в ведро, сплющив банку с
опарышами. Потерял равновесие и завалился на удочку, сбив еще по пути
со
стола бутылку.
Бутылку Петька спас, поймав ее вверх горлышком, лежа на спине. А удочка
сломалась пополам.
Не вынимая ноги из ведра, Петька допил бутылку и отключился.
Через день Петька рассказывал, что нечистая сила забралась к нему в дом
и
там устроила бардак, а его, Петьку, не пускала на рыбалку, крепко
схватив
волосатыми лапами за воротник. Но он развернулся и дал ей в пятак. А
после
этого началась у них битва и Сила сломала Петьке удочку, оборвала
крючок и
засунула Петьку ногами в ведро.
Деревенские смекнули, что это помершие евреи продолжают безобразить в
деревне после смерти.
7
Через день Петька Углов снова пошел на пруд, прикармливать рыбу для
ночной
рыбалки.
На берегу сидел дед Семен. Вернее сказать, лежал под ветками ивы. Ему
кто-то заботливо подложил под голову полено.
Петька нагнулся. От деда за версту разило сивухой. Но Углов этого не
почувствовал, потому, что привык к этому запаху с детства. Он только
подумал, что люди в их деревне живут добрые и отзывчивые, что в городе
хер
бы кто пьяному человеку подложил под голову полено. Петька вспомнил,
как
много лет назад, он поехал в Москву, посмотреть Олимпиаду-80 и что из
этого получилось...
В поезде Петька познакомился с девушкой Таней. Она ему очень
понравилась.
Таня училась в Москве в медицинском институте, а сейчас ехала на
практику.
Петька наврал, что он спортсмен - прыгун с шестом и едет в Москву
участвовать в Олимпиаде.
- А где ваш шест? - спросила Таня.
- Эх, Таня, - Петька наморщился, - шест я покажу тебе в Москве. Он
такой
длинный, что в поезд его не затянешь.
В вагоне-ресторане, куда Петька пригласил Таню отметить знакомство, он
перепился и распоясался. Он схватил стул и, пользуясь им как шестом,
стал
перепрыгивать через столы, попадая ботинками по головам мужчин и
коленкам
женщин. Петька перебил всю посуду и хотел выбросить в окошко одного
москвича в очках, который сделал Петьке замечание. В конце концов
Углова
сняли с поезда в Рязани и посадили на пятнадцать суток. К тому времени,
когда Петьку освободили, Олимпиада закончилась и кончились деньги. В
Москву было ехать не зачем и не на что. К тому же, Углов узнал, что
пока
он сидел, умер Владимир Семенович Высоцкий. А Петька Углов из-за этих
штопаных московских очкариков не смог подставить Высоцкому свое плечо,
чтобы поддержать его в трудный час.
Со временем у Петьки сложился в голове складный рассказ о тех событиях,
и
Петька делился им с теми, кого уважал.
Выпив стакан и поморщившись, Петька начинал рассказывать:
- Прослышал я от моего кореша армейского, который в Москве живет, что
тяжелый выдался год у Владимира Семеновича. Со всех сторон, -
рассказывал
Высоцкий моему армейскому корешу, - обложили меня, короче, темные силы.
Не
дают мне гады нормально жить и работать, сочинять песни для всей страны
и
радовать население новыми работами в кино. - Давят меня, как будто...
это
самое... прессом, не пускают за границу к жене, за то, что я не
побоялся
рассказать народу правду. Сажают меня в кутузку менты, почитай, каждую
неделю, чтобы я подорвал окончательно в тюрьме здоровье. И за что же
сажают, ведь, суки?!...Выпьешь на СВОИ с мужиками и идешь на улице,
даже
не шатаешься. А они налетят сразу, завернут руки за спину, как
немецкому
фашисту! Как будто я не Владимир Высоцкий, а ханыга какой-то
архангельский! А как же мне не выпить-то с мужиками, когда меня совсем
в
кино не пущают сниматься! ...Шукшин Вася хотел кино снимать "Кто же
убил
Есенина?". Правдивое кино, как евреи убили Есенина, русского поэта. А
Шукшин их на чистую воду!.. Меня позвал на главную роль друга Есенина -
чекиста. А евреи разнюхали про эти творческие планы и Шукшина тоже
угандошили несчастным случаем. И нет теперь, стало быть, ни кино, ни
друга
моего любимого - Василия Макаровича! - Сказал это Высоцкий и слеза его
прошибла чисто мужская. - И ко мне - говорит - подбирается теперь
всякая
нечисть! Жить мне осталось считанные дни, ежли не найду я, значит,
поддержки в народе!.. А кореш мой Высоцкому и говорит: Погоди, Семеныч,
рано тебя еще хоронить. Песни твои нужны и кинороли, в том числе
Жиглов,
чтобы людям русским, стало быть, глаза открывать! А есть у меня в
деревне
Красный Бубен лучший друг Петька Углов, служили с ним вместе, ели кашу
из
одного котелка. Охраняли с ним границы нашей Родины, чтобы ни одна
гадина
к нам не пролезла через колючку! Я, говорит, за Петьку ручаюсь головой,
потому что, говорит, знаю его, как себя и уверен в его твердой, значит,
руке и верном голубом глазе (глаза, вишь ты - у меня голубые). Дескать,
стреляет этот Петька с обоих рук вслепую, бегает быстрее твоей собаки,
а
уж при самообороне вырвет кому хошь ноги и вместо рук вставит их
обратно
кверх ногами. Мы моего друга Петьку в столицу вызовем, дадим ему
задание
ЛИЧНО отвечать перед народом и партией за народного певца и днем и
ночью,
быть, значит, рядом, как Саньчапанса! И он тебе какую хочешь народную
поддержку окажет и отмудохает - на кого только покажешь, которые, суки,
тебе житья не дают! Работай, дескать, после этого, дорогой наш товарищ
Высоцкий, сочиняй спокойно побольше песен, пой их где только пожелаешь
и
снимайся в каких душе угодно фильмах. Тылы и фланги- епэрэсэтэ!- у
тебя...
стало быть... будут НЕ ЗНАМО КАК НАДЕЖНО прикрыты. Только свистнешь - а
Петька уже кому надо нос сворачивает на сторону. Работай, мол, Володя,
одним паразитом меньше... Высоцкий как это услышал - повеселел - Вот
спасибо, - говорит, - теперь я спокоен и напишу новую песню про то,
какие,
бля, замечательные люди у нас по деревням. И написал такую песню:
В деревне Красный Бубен
Работал Петька Углов
Пришел он, буги-вуги
На танцы без штанов
Шуточная такая песня, но по-доброму, не как про это самое - выпили,
короче, жиды всю воду и пошло-поехало... Короче, прознали кому надо,
что
еду я оказывать поддержку Высоцкому, и подослали в поезд москвича
одного
очкастого, чтобы он меня справоцировал на злостное хулиганство,
пиздюлин,
то есть, чтобы я ему навешал от души. Ну я-то, не дурак, башка варит,
ждал
по дороге засаду и решил терпеть до последнего. Говорит мне очкастый:
Хули
ты, деревня, стаканы со столов скидываешь? А я и не его стаканы вовсе
скидываю. Просто стаканы бабы одной с которой познакомился. Посторонние
стаканы, не имеющие к нему никакого отношения. Но молчу, скриплю
зубами.
Говорю ему культурно: Не твои стаканы, не лезь... Руки положил одну на
другую, как в школе, и сижу смотрю в окошко на лампочки. Опять он мне:
Хули ты, деревня, материшься на весь вагон-ресторан?.. А где, - я его
спашиваю, - русскому человеку еще поматериться, коль не в ресторане?..
И
отодвинул его легонько в сторону, чтобы он мне вид из окна не закрывал
своей гнусной мордой. А этот студент хватает меня за шиворот, плюет мне
на
шею и кричит: Я не позволю! Я не позволю!.. Тут я не выдержал. Нервы у
меня были натянуты до предела и сорвался я. Это ж надо - Петру Углову
за
шиворот плевать! Взял я этого правокатора фуева, вытащил за ноги в
тамбур
и хотел с поезда спустить под откос, как фашистский эшелон партизаны
спускали, да не успел. Налетели сзади из засады, повалили меня на
зассанный пол, мордой по ступенькам повозили и все. Как в песне -
завели
болезному руки ему за спину и с размаху бросили в черный воронок!.. Так
я
и не доехал до Владимира Семеновича и он умер, не дождавшись подмоги,
поддержки от народа.
Петька поправил полено под головой деда Семена. Уже темнело. Он высыпал
отруби в пруд на свое любимое место возле коряги и пошел домой, выпить
самогона и посмотреть по телевизору кино про войну.
Петька шел по дороге и курил.
За спиной зазвенел велосипедный звонок. Углов обернулся. Сзади крутил
педали Андрей Яковлевич Колчанов.
- Привет, Петька, - поздоровался Колчанов. - А где Чапаев? - Это была
его
коронная шутка. Колчанов всегда так шутил, когда встречал Петьку.
- В пруду теперь живет, - ответил Петька. - Теперь он человек-анхимия,
морской дьявол. Я его прикармливать ходил отрубями...
- Ну ты даешь, ...издикляус! - Колчанов поровнялся с Петькой, слез с
седла
и пошел рядом. Вытащил из кармана папиросу, закурил.
- А ты откуда, на ночь глядя, едешь, Кочан? - спросил Петька незлобно.
- Да вот, еду от Васьки... - Он помолчал. - Надо по дороге картошки
на...издить... Дай спички.
- Пососи у птички, - Петька протянул коробок.
Вышли к полю.
Андрей Яковлевич огляделся.
- Вроде, никого...
- Да ты не ссы, - сказал Петька, - сегодня Семен дед сторожит... А я
его у
пруда видел... В говно... Я ему полено под голову подложил...
- На хер?
- Чтоб не сблевал.
- Это правильно... Подержи лисапед, я быстро...
Андрей Яковлевич снял с багажника сумку, вытащил из нее саперную
лопатку,
которую подарил ему сын, и подошел к ботве.
Он поплевал на руки и несколько раз копнул.
Вдруг, откуда ни возьмись, налетел ветер. Закаркали, поднявшиеся в
воздух
вороны.
И что-то неясное, но тревожное почувствовалось в воздухе. В том числе,
завоняло какой-то дрянью.
- Чего это?... - Андрей Яковлевич схватился рукой за кепку, которую
чудом
не сорвало с головы.
Ему показалось, что у чучела, стоявшего неподалеку, сверкнули недобрым
светом глаза-пуговицы, а нарисованный рот на мгновение скривился в
ухмылке.
Петьке тоже почему-то сделалось не по себе, но народная привычка шутить
победила.
- Японский цунами, - пошутил он и нажал на велосипедный звонок.
Колчанов вздрогнул.
- Хе-хе, - он схватился за ботву и потянул. - Не лезет, сука! -
удивился
он и попробовал еще раз. - Не пойму, то ли земля ссохлась, то ли
картошки
больно до хрена!
- Хрен там, Яковлич, - ответил Петька. - Старый ты стал...
Напился-на...лся за жизнь, а теперь не можешь ботву выдернуть. Пора
тебе
на погост в мавзолей...
Колчанов неожиданно обиделся.
- Пошел ты!.. Я еще всех вас переживу и на ваших похоронах набухаюсь! -
Он
дернул куст.
Еще один порыв ветра заставил взмахнуть чучело рукавами. Закаркали
вороны.
Их огромная стая поднялась в небо и закрыла собою полную луну.
Колчанов, на всякий случай, перекрестился. Он допускал, что Бог, в
принципе, есть и может помочь в затруднительном положении.
У Петьки ветром вырвало изо рта окурок. Он выругался.
- Что за херня, Петька? - Колчанов вопросительно посмотрел в небо. -
Как
будто война началась...
- Современная война такая, что кнопку нажал и капец всему... Не успеешь
пернуть... Хорош, Яковлич, кота тянуть - выкапывай и пошли отсюда... Я
еще
по телевизору хочу кино посмотреть про фашистов... - он вытащил
сигарету и
чиркнул спичкой, но, как на грех, опять налетел ветер. - Черт! Штопаный
Черт!
- Ты, Петька, к ночи черта не поминай, а то накличешь, - Колчанов
огляделся и ему опять показалось, что чучело ожило и усмехается. -
Ладно,
- он схватился за куст и, дернув что есть мочи, наконец вырвал его.
Картошка, висевшая на кусте, была гигантского размера, каждая величиной
с
небольшую голову.
- Ни хера себе! - хохотнул Колчанов. - Вот так бульба! - Он стряхнул
картошку об землю и руками полез в лунку за картошкой, оставшейся там.
Вдруг лицо Колчанова вытянулось и брови поползли вверх.
- Петька, - выдавил он сиплым голосом, - меня что-то схватило и вниз
тянет! Помоги!
Петька увидел, как Колчанова всего дернуло и как он напрягся,
сопротивляясь неведомой силе.
Петька растерялся. Он держал велосипед и боялся почему-то его
отпустить.
- Петька! - закричал Колчанов, подняв перекошенное ужасом лицо. -
Помоги,
Петька-а-а! - Он опять дернулся и ушел в землю по плечи. - По-мо-ги-те!
У-би-ва-ют!
Углов хотел помочь, но, словно прирос к велосипеду и не мог
пошевелиться.
Голова Колчанова отогнулась назад, как у человека, которого засасывает
в
болото и он из последних сил старается оставить нос и рот на
поверхности.
Колчанов растопырил ноги, пытаясь зацепиться ими за ботву. Но ноги
неудержимо скользили к лунке.
- Ой! Больно! Больно, бляха-муха! - заорал он на всю округу. - Руки
отпусти, сука-бля! Сука-бл...
Крик оборвался на полуслове. Колчанова снова дернуло и его голова ушла
в
землю. На поверхности остались только рваные офицерские брюки да
голенища
яловых сапог - наследство погибшего сына. Еще рывок - и из земли торчат
только подошвы. Еще рывок - и земля с краев посыпалась в опустевшую
зловещую лунку.
Заухал вдалеке над лесом филин.
Петька вздрогнул. По его лицу пробежала судорога, как будто он
проснулся
среди ночи в глубоком похмелье. Захотелось блевануть. Петька мотнул
головой, стряхивая оцепениние.
А может и не было ничего? Может, все ему только показалось? Ведь он же
современный человек и понимает, что такого в жизни не бывает, а бывает
только в кино и в иностранных книжках. Такими историями пугают
друг-друга
перед сном дети. Подобной историей неплохо припугнуть на сеновале
бабу-дуру, потому что, как показывает практика, они с перепугу лучше
пялятся.
Петьке изо всех сил хотелось так думать, чтобы не е...ануться. Но что
же
он держит в руках? Откуда тогда у него велосипед Колчанова? Откуда
взялась
сумка на кустах картошки и откуда лежит рядом саперная лопатка?
Углова крупно затрясло, зубы во рту бешено застучали друг о друга.
Велосипед Колчанова упал на землю.
- Бзынь-нь-нь! - звякнул звонок.
- Ух-ху-ху! - заухал снова над лесом филин.
Петька поднял к темному небу белое от ужаса лицо. С неба на него
смотрела
зловещая луна. Ее круглый диск навис над полем, как будто специально
для
того, чтобы охвативший Петьку Углова ужас перешел в истерическую
панику.
Петька заорал бессмысленный звук, обхватил голову руками и кинулся
прочь
через картофельное поле. Он налетел на чучело и сшиб его на землю. На
голове у Углова осталась дырявая шляпа пугала. Но Петька этого не
заметил,
он бежал и бежал, не разбирая дороги и хрипя, как напуганная лошадь.
Ему
мерещилось, что сзади за ним катятся гигантские картофелины, а ботва
тянет
к нему свои ветки, чтобы схватить Углова за ноги и утянуть вслед за
Колчановым под землю.
Не помня как, Петька добежал до дома, влетел в избу, задвинул засов,
накинул крючок и подпер дверь бревном. Потом кинулся к печке, вытащил
из-за нее четверть и прямо из горлышка выхлестал грамм триста-четыреста
первача.
Потихонечку он начал успокаиваться. Поставил бутылку на стол, сел
напротив
и смотрел на нее не отрываясь. Потом налил стакан, выпил, поставил
рядом с
бутылкой и уставился теперь на стакан. Вздохнул. Почесал лоб и
почувствовал на голове чужой головной убор. Осторожно снял его и
осмотрел.
Он не мог сообразить - что это за дырявая шляпа и откуда она взялась на
его голове. Тогда Петька положил шляпу на стол рядом со стаканом и
долго
на нее смотрел. Потом налил себе еще, выпил и, рамахнувшись, швырнул
стакан об печку. Стакан разлетелся на мелкие осколки. Несколько
осколков
отлетело Петьке на грудь. Он стряхнул стекло, допил остатки самогона
прямо
из бутылки и послал бутылку вслед за стаканом. А сам застонал и уронил
голову на стол.
Дед Семен проснулся от холода. Он открыл глаза и увидел над собой
кровавый
лунный диск. В его возрасте спать на улице по такой погоде было не
очень-то полезно. Дед поежился, сел. Он почувствовал вспышку внезапной
боли в затылке.
- Топтаный павлин! - вырвалось у Абатурова. Он поднял полешко на
котором
лежала голова и осмотрел. Пучок седых волос остался на полене,
прилипнув к
смоле.
- Я бы тому му...озвону, - сказал дед вслух, - который мне это полено
подложил под голову, вставил бы его с удовольствием в сраку! - Он
размахнулся и отшвырнул деревяшку в кусты.
С кряхтением поднялся на ноги. Кости ломило. Руки и ноги двигались с
трудом. Возраст уже не тот, а тут еще нажрался как молодой, на сырой
земле
полежал и все такое...
Дед Семен подошел к берегу, нагнулся и плеснул в лицо воды.
По воде пошли круги и деду Семену показалось, что между его вибрирующим
отражением и вибрирующим отражением луны втиснулась еще какая-то
вибрирующая тень.
Дед Семен охнул и обернулся. Но ничего такого не заметил.
- Руки-ноги не ходють, - сказал он вслух, - и глаза не видють!
Ё-пэ-рэ-сэ-тэ!
И пошел прочь.
Он шел и думал, что жизнь, которая оказалось такой короткой и тяжелой,
практически подходила к концу, он устал за нее, а помирать, все-таки,
не
хотелось, потому что почти ничего интересного не успел дед Семен
получить
от жизни.
Он остановился, вздохнул и сказал вслух:
- Эх, ядрена палка!
И пошел дальше.
Родился дед Семен в этой же деревне, подрос, начал работать в колхозе,
потом война, потом вернулся и думал, что теперь-то начнется жизнь... А
она
так и не началась. До пенсии дотянул, а жизни не почувствовал. Ну
женился
после войны на Нюрке... Нормальная, в общем, баба, не хуже, чем у
других... Ну родила она ему троих... Выросли они и разъехались... Все
как
у людей - не лучше и не хуже... И обижаться вроде бы не на что...
Однако,
почему-то, было обидно деду Семену, что жизнь, которая дается человеку
один раз, прошла как-то зря и неинтересно. Когда-то дед Семен собирался
пойти работать в Уголовный Розыск, но Нюрка не пустила... Дед Семен
вздохнул. Ему стало жаль, что он не смог тогда проявить характер. Если
бы
он устроился в УгРо, жизнь была бы куда как интереснее... Погони за
бандитами, перестрелки, операции, слежка и все такое. Вот это настоящая
была бы жизнь! И если бы его даже убили на задании враги общества, он
бы и
умер, как герой, с удовольствием и сознанием - зачем он умирает,
сознанием, что геройская жизнь прожита не зря и заканчивается тоже
интересно. Возможно, после его такой смерти, деревню Красный Бубен
переименовали б даже в честь деда Семена в Абатурово.
Единственное светлое пятно в жизни, которое дед вспоминал всегда с
чувством, была война. Там Семен Абатуров впервые почувствовал, что
такое
настоящая жизнь. Почувствовал всю ее полноту и остроту. Ему нравилось,
что
каждое мгновение на войне имеет смысл и может стать последним. Это
чувство
крайней опасности очень нравилось Семену Абатурову.
Однажды, уже в Германии, в самом конце войны, с дедом Семеном произошла
странная история. Наши только что заняли город Фрайберг. И Семен с
друзьями пошли прогуляться. Прогулки по вражескому городу тоже
нравились
Семену. Можно было неожиданно нарваться на затаившегося фрица или на
что-нибудь заминированное фашистами. Конечно, не хотелось погибать в
самом
конце войны, но любопытство и бодрящее чувство опасности заставляли
идти
на риск. К тому же, в захваченных городах было чем поживиться. А деду
Семену очень хотелось привезти в Красный Бубен что-нибудь такое, чтобы
все
обосрались... Ну, не говоря уже о немках... Немки сильно нравились
Семену
Абатурову. У немок росли такие жопы и титьки, которых он раньше не
видел.
Конечно, и польки были ничего, и чешки с румынками тоже... Но немки
были
для Семена, как окончательный и заслуженный приз. Когда он драл немок,
у
него было такое ощущение, что он дерет в их лице всю фашистскую
Германию.
Кончая, Семен даже кричал для их удовольствия по-немецки "Хенде Хох" и
"Гитлер Капут".
И вот он с друзьями-однополчанами Мишкой Стропалевым и Андреем Жадовым
шел
по отбитому у фашистов Фрайбергу, прихлебывая из фляги спирт. Семен,
Мишка
и Андрей были не разлей вода. Всю войну они прошагали бок о бок, не раз
спасали друг друга от смерти, делились последним, и теперь в Германии
все
трофеи тоже делили поровну.
Они долго гуляли по незнакомому городу, пока не вышли к какому-то
старинному полуразбомбленному замку.
- Ничего себе, фашисты жили! - присвистнул Жадов. - Мы всю войну в
землянках промудохались, а они, гады...
- Ничего, Андрюха, - Мишка Стропалев похлопал товарища по плечу, - с
войны
вернемся, каждому по дворцу построим! Заживем, как фашисты!
- А я высоко жить не привык, - сказал Семен. - У меня от высоты голова
кружится и тошнит. Я в Москве на Чертовом колесе катался и блеванул
оттуда.
- Ну и прекрасно, - сказал Мишка. - Снизу, например, фашист идет, а ты
на
него сверху блюешь.
- Или ссышь, - добавил Жадов.
Друзья расхохотались своим мечтам.
Решили посмотреть замок внутри, чтобы узнать практически, как
устраивать
после Победы дворцы на Родине. Они прошли сквозь полуразвалившиеся
ворота
и оказались во внутреннем дворе с колодцем посередине. Хотелось пить,
но
из колодца пить поостереглись - мало ли какой туда дряни фашисты
напускали, чтобы отравить русских освободителей.
Освободители обошли двор кругом и подошли к железной, кованной двери с
кольцом заместо ручки. Кольцо торчало из бронзовой головы носорога. На
роге у носорога была наколота рейхсмарка.
- Как это понимать? - Жадов снял очки и протер их бархатным носовым
платком, взятым у одной немки на память о встрече.
- Вход платный? - предположил Стропалев.
- Мы их фашистские деньги отменили, - сказал Семен, снял марку с рога,
порвал на мелкие кусочки и подкинул в воздух.
Мелкие обрывки опустились на выложенный булыжниками пол, как новогоднее
конфетти.
Андрей подергал кольцо.
- Заперто!
- Поправимо! - Мишка снял с плеча автомат ППШ. - Отойдите...
Жадов и Абатуров отошли в сторону, закурили американские сигареты
"Каракум" с верблюдом на пачке.
- Тра-та-та! - застрочил автомат.
Но универсальная отмычка военного времени на этот раз не сработала.
Железная дверь выдержала.
- Ничего! - сказал Стропалев, отстегивая гранату. - Все съе...лись за
колодец!
Жадов и Абатуров присели за колодцем.
Через секунду к ним присоединился Стропалев.
- Получи, фашист, гранату!
Раздался взрыв и на друзей упало ведро, которое стояло на колодце.
Ведро
наделось Стропалеву на голову и Мишка стал похож на Тевтонского рыцаря
в
гимнастерке.
- У-у! - загудел Стропалев в ведре.
А Семен флягой треснул по ведру сверху.
- Чего?! - Мишка снял ведро. - Оглохнуть же можно!
Они выбрались из-за колодца. Дверь валялась на земле. Проход был
свободен.
Друзья вошли внутрь. Было темно. Стропалев включил трофейный немецкий
фонарик и посветил вокруг.
Они находились в коридоре, на стенах которого висели рыцарские гербы и
портрет какого-то немца в рогатой каске.
- Что за рожа? - спросил Жадов. - Чего-то я не узнаю, - он приподнял
очки
и встал на цыпочки перед портретом. - Вроде, не Гитлер...
- Наверно, Геббельс, - предположил Стропалев. - Или Моцарт...
- Моцарт не фашист, - возразил Жадов.
- Один х... - сказал Абатуров.
- Тут слова в углу написаны, - Жадов стал читать по складам. - Теофраст
Кохаузен... Вот такие и отравили Моцарта!
Семену на мгновение показалось, что портрет немца живой. Немец на
портрете
нахмурил брови, посмотрел на Андрея неодобрительно и сверкнул зелеными
глазами... Как из могилы...
По затылку у Семена пробежали мурашки. Он подтолкнул в бок Мишку.
- Ты ничего не заметил?..
- Что? - Мишка потянулся к автомату.
- Да так... - Семен заглянул за портрет. - Я в кино одном видел, что в
таких портретах делают дырки в глазах и оттуда подсматривают...
Дырок в портрете не оказалось.
Мишка докурил сигарету и окурком пририсовал портрету немецкие усы
вверх. А
потом плюнул на бычок и прилепил его немцу ко рту.
- Покури, фриц.
Семену вновь показалось, что портрет живой и недовольный. Но он списал
это
на счет тусклого освещения, действия спирта и необычной обстановки.
Однако, Абатуров, незаметно от товарищей, на всякий случай
перекрестился
на портрет.
Друзья пошли по коридору дальше. На стенах висели и другие портреты
красноносых немцев в париках и бледных немок с завитыми кудрями. Но
солдаты перестали обращать на них внимание. Живопись им уже надоела.
Они
же не знали никого из тех, кто был изображен на полотнах, а поэтому им
было неинтересно на них смотреть. Все равно, как разглядывать
фотокарточки
в чужом семейном альбоме.
Наконец коридор закончился и друзья оказались в огромных размеров зале
с
высоченными потолками. В зале царил беспорядок. Тут и там валялись
перевернутые старинные кресла. Посреди помещения стоял громадный
дубовый
стол, заваленный посудой - помятыми металлическими кубками и тарелками,
битыми фарфоровыми вазами, гнутыми подсвечниками, огромными вилками с
отломанными перекрученными зубцами, и прочим хламом. В са
...Закладка в соц.сетях
