Жанр: Юмор
Салон 1-67: Сборник любительских околоюморных текстов
...етать только перед Богом, а Она никак не могла быть таковым, если
рассматривать этот вопрос с точки зрения теософии. Это утверждение
опиралось на многочисленные доказательства, что, однако, не мешало душе
трепетать.
Он застонал; в первый момент он хотел подойти к Ней и сказать те два слова,
что молнией полыхали перед его глазами; но потом он подумал, что, вероятно,
он заболел и в целях нераспространения инфекции он не решился; так или
иначе, ничего хорошего из этого не выйдет; он не подошел.
Теперь он смотрел на Нее другими глазами; не как на существо, коих
множество было вокруг, но как на Женщину; жадно впитывал взором изящные
формы Ее тела; проводил взглядом по полукруглым грудям и стройным бедрам.
Слова лились из него безудержным потоком, заставляя Ее улыбаться, но вряд
ли он понимал, о чем он говорит.
Ночью, глядя в темное звездное небо, он видел перед глазами Ее силуэт;
образ Ее лица словно выжгло на сетчатке его глаза неистовой вспышкой
ядерного взрыва, и сотни и тысячи таких взрывов расцветали грибообразными
облаками в его крови, заставляя ее быстрее обычного струиться по венам и
артериям.
Ласковый шелест деревьев слышался ему голосом этой Женщины, словно вой и
грохот урагана звучал этот голос в его ушах, перекрывая все остальные
звуки, заставляя его забывать обо всем на свете. И тогда во всем мире
существовала лишь звездная тишь и ласковый голос Ее...
Какое-то время он пытался анализировать свои чувства; говорил себе что это
- проделки Дьявола, что Она заставляет его позабыть о Боге; он говорил
своему воображению - нет! но Природа шептала ему на ушко - да... да...,
затуманивая мозг и расслабляя тело.
Прошло совсем немного дней, и он уже не мог думать ни о чем, кроме этого
восхитительно-божественного тела, лица, что затмевало солнечный свет,
нежной коже и стройных волнующих изгибах талии. Ее мягкие пушистые волосы
закрывали от него сияние дня и все прелести мира; Ее голос заглушал все
звуки; в Ее глазах он тонул при каждой встрече словно в бездонном голубом
озере высоко в горах. Каждое Ее прикосновение жгло его как раскаленное
железо.
Тогда он обратился к Богу. Но Бог, видимо, был занят другими делами и не
слышал мольбы его.
Изнемогая в борьбе с самим собой, отступая перед неукротимым голосом
влечения, он не знал, что делать. Молитвы и пост не помогали, Бог не слышал
его.
И тогда, измученный и опустошенный этой титанической борьбой, не желающий
ничего иного из всех прелестей жизни кроме как обнять это нежное тело,
ласкать его под сенью струй и шелестом деревьев; дарить наслаждение и
получать стократ, он сдался. Последний раз взывая к Богу, произнес он
громко:
- Господи! Я не знаю, что мучает меня, дьявольское ли искушение, Твое ли
проклятие! Но неисповедимы Пути Твои и Ты сам сказал детям Твоим: "Се,
земля ваша; плодитесь и размножайтесь и заполняйте ее"!
И не в силах и далее бороться с собой, он подошел к Ней; робко провел рукой
по шелковистой щеке, и, когда Она, изумленная этой неожиданной лаской,
подняла на него свои бездонные глаза, он тихо произнес те два слова, что
жгли и мучали его, лишали покоя и отдыха:
- Люблю тебя...
И увидел он, как затуманились на миг эти глубоко-голубые прекрасные глаза,
как что-то нераспознаваемое мелькнуло в них, обещая наслаждение и счастье
на весь остаток жизни; и Она обняла его своими гибкими как кусты вереска
руками за шею и прошептала тихо на ухо мелодичным голосом, в котором было
все - и грохот литавр, и звон колоколов, и песни жаворонков на заре, и
щебетание соловья:
- Знаю... - и коснулась его губ своими мягкими медовыми губами, погружая
его в пучины наслаждения, что сродни боли где-то внутри, закрывая глаза. И
медленно опустились они на землю; и долго-долго и нежно-нежно любили они
друг друга, даря и получая ласку и нежность; и соединились не только тела,
но и души их также. И упал у него с души тяжелый камень, что невыразимостью
лежал на ней; и понял он - ради этой Женщины и той ласки, что может он
подарить Ей стоит - жить...
И была ночь, и был день, и было утро первого дня...
На следующий день вернувшийся с уик-энда Бог долго ругался, брызгая слюной:
- На пару дней оставить нельзя, тут же бордель устраивают, разврат творить
начинают !!! - и с позором выгнал Адама и Еву из Рая...
T 1996 S.U.D. Inc.
Комментарии лично мылом...
FireCat "firecat@diaspro.com"
Четверг, 17 декабря 1998
Выпуск 8
/Хотите верьте, призраки, или не верьте,
/"показывает пальцем на тень Моцарта"
/Убив его, себя я обессмертил!
/Теперь, любая нота из Моцарта прозвучит,
/Как и меня все вспомнят. ЛУЧШИЕ
/ПОЭТЫ будут обо мне писать, учти!
/"пытается потрепать Моцарта по щеке"
/С тобой, мой друг, навек мы неразлучны...
/Hoaxer (в Салоне)
Хоть с давних пор всем в мире зависть правит,
Мой скромный друг, умерьте Вы свою печаль --
Вас за такие вирши не отравят.
А жальї
Новый Сальери (из ДК) "TheNewest@hotmail.com"
В сетях арахнофилии
Цвет ее был, в основном, черным. Ее угольная блестящая короткая шерстка
могла бы красиво блестеть, если бы ее выпихнули под солнечный свет. Но она
обычно предпочитала скрываться в норке и избегала солнечных лучей.
Ходили слухи, что она происходит от какой-то женщины, которая что-то там
искусно пряла... настолько искусно, что ее превратили в восьмилапое
чудовище. Странно. Почему восьми? Сразу бы уж делали двенадцать... Чтоб
было вдвое больше, чем у насекомых. Название зато (видимо, в компенсацию)
ей дали красивое - Арахна. И даже придумали умную болезнь для тех, кто ее
боялся - арахнофобия. Ее это и вправду утешало.
Была еще одна версия. Какой-то британский профессор южноафриканского
происхождения решил, что одна из ее инкарнаций по имени Унголиант (нечто
среднее между северными унтами, тяжелыми фолиантами и пыльными углами)
вообще некогда была врагом всего светлого и прогрессивного, пожрала то ли
какие-то светлые яблоки, то ли яркие камни (прямо антиЕва), выступила
провозвестником мировой Тьмы и породила еще одно невмещенное чудище своего
рода - красавицу Шелоб. Шелобиня же, в свою очередь, позарилась на
мускулистых кольценосных зверушек, вознамерившихся избавить Свет от Тьмы,
но тоже пала, сраженная коротенькой злобной ручонкой одного из них. Такая
уж была хэбит у этих хоббитов - пырять заточками все пушистое и скромно
избегающее настырного света публичности.
От разочарования она не только была вынуждена съесть своего жалкого
супружонка, (в результате чего осталась горькой вдовой), но и еще больше
почернела. Тогда эти всегда готовые к пролитию пафосных соплей неустойчивые
в движении прямоходящие уродцы решили, что им пора избавиться от страха
перед ней, придумав нечто арахноподобное.
Но что они могли сделать? Что? Разве могли они легко и непринужденно
производить километры и километры клейкой серебристой ниточки, которая сама
собой выматывалась бы из их жалких плоских телец? Нет, из них выходили
только нематериальные слова-слова-слова! Все, что они всегда делали, это
только пытались материализовать эти словасловаслова. Какие бы
словасловаслова ни придумал кто-нибудь из них, всегда находились те, кто
был готов их материализовать. Они материализовали даже то, что придумали
неговорящие мудрецы. Птицы там. Рыбы. А членистоногим они всегда просто и
недвусмысленно завидовали. Одно только название!..
И вот, наконец, они украли ее произведение, ее Великую Паутину.
Она так и не поняла, как они это сделали, потому что, даже если вообразить,
что их ходильные органы были так же хороши, как делательные, их все равно
было только четыре. Четыре, господа мои, не восемь, как у нее, и все восемь
- делательные. У них не было достаточно острых и снабженных парализующим
ядком зубов. У них не было желез, производящих клейкую субстанцию для
создания сетки. Ничего у них никогда толком не было, кроме поразительной
способности все воровать и копировать и мечты о членистых ногах.
Но они создали Ее. Мировую паутину. И дурацкий голубой шарик попался в нее,
как новорожденная муха, - решительно и бесповоротно. Теперь эректусы
стремились уже подражать ей самой - они сгорбились, расселись по темным
ночным норкам, вперив нездорово блестящие глазки в светлый квадратик, где
черными бисерными значками и цветными картинками симулировались поверхность
и содержимое шарика, и плели все новые и новые клейкие ниточки, чтобы
достичь друг друга. Они узурпировали ее функции. Предали ее дело. Она опять
осталась вдовой.
DV
Солнцу улыбались небеса,
На песке прозрачного залива
Волны убирали терпеливо
Воду, что рассыпала гроза.
олег "solomatin_oleg@usa.net"
"Из дневника Алисы.
18.11.98 Сегодня записалась к дантисту... На "Китай-городе" вошла пара - он
и она... Интересно, а он и он, это тоже пара?... Так вот, ОН - высокий, лет
тридцати, темно каштановые волосы, лба, правда, не видно, глаза
...такие..., ну, есть в общем глаза. Редко, вообще-то, встречаются мужчины
с Глазами... Нос крупный, но не нарушающий общей гармонии... И губы...
Покалеченная мужскими изменами Наташка называет присутствие таких губ на
лице мужчины признаком порока ... правда, какого порока не говорит... Для
нее, видите ли, нет разницы - грабить ли старушек в 12 троллейбусе, жадно
наблюдать за совокупляющимися дворнягами в марте или ковырять в носу за
рулем, даже если один в машине... Так вот, довольно тонкие губы ... Причем
ниточка... та, которая образуется между губами когда рот закрыт...
причудливо изогнута - мягко волнит посередине и вскинута кверху на
концах... Ощущение застывшей улыбки... но... улыбки скорее, злого
Арлекина... Пожалуй, красив... Она - красива безупречно...Как раз тип
абсолютно красивой женщины... ОЧЕНЬ густые черные волосы, ровная светлая
кожа, глубокие голубые глаза, безупречно очерченный рот ... ну, в общем,
все как нужно и, даже при ее чернявости - полное отсутствие растительности
над верхней губой (хотя, может, эпиляция?)... Но она еще и молода - года
23... Как раз у таких женщин это начало пика расцвета. Года через четыре
уже никто не скажет, что она красива безупречно, она также будет сначала
приковывать восторженный взгляд, но спустя полминуты уже разочарованный
взгляд начнет блуждать по мимическим морщинкам, обзаведшимся подружками,
несколько вялым губам... Все-таки очень яркая красота коварна... Но самое
ужасное ее ждет в старости - она потеряет всю краску, которой расцветила ее
природа, - льняные волосы, впалые тусклые глаза, морщинистые, сжатые в
сморчок бесцветные губы ... но та же природа подарит напоследок ей все-таки
один цвет - коричневые пигментные пятна на кистях рук, подбородке и скулах
... Ужас! Нарисовала и сама содрогнулась от собственной злости... и,
наверное, зависти...
Про что это я? Ну, естественно, про него, про Арлекина... Уже на Пролетарке
Она повернулась ко мне спиной и видеть я могла только Его... Они не
говорили... Видимо, я уж слишком далеко зашла... Конечно, так долго
пялится! "И повернул глаза зрачками в душу" ... Эт-то, кажется, Пастернак
напереводил Шекспира... ОН повернул свои зрачки ко мне... Как это обычно
бывает в метро, кого-нибудь сверлишь, этот кто-то вдруг смотрит на тебя -
ты моментально меняешь направление ... да я ничего, так просто, скользнула
взглядом, оч-чень ты мне сдался... Чувствую, продолжает смотреть... Что-ж,
принимаю вызов! Останавливаюсь на его левом глазу... 10 секунд- ни один
мускул ... 15-я секунда - его глаз слегка сощуривается, бровь
приподнимается, как будто, говорит : "Интересуемся?". Я на секунду закрываю
глаза: "Да". Останавливаюсь на губах - все та же улыбка. 20-я секунда -
ниточка между губами заколыхалась, кажется, захотел улыбнуться
по-настоящему...Веки сильнее опустились на глаза - что-то мне говорит ...
Что? ... Опять губы заволновались... Сейчас улыбнется... УлЫбнУлсЯ... На
секунду мне показалось, что на меня направили прожектор... Металлические
зубы... ВСЕ! Цвета надраенной стальной ложки... Не Арлекин - Щелкунчик
какой-то! Наверное, удобно грызть старые баранки... Не представляю ЧТО он
читал на моем лице в течение последующей минуты. Удивление... ужас...
разочарование и ... восторг! Все это должно было колыхаться на моей
физиономии! Я вышла на первой же остановке ... А я-то фантазировала - Он,
Глаза, Нос, Губы... ЗУБЫ!!! У такого скорее не один порок, уж не меньше
32-х точно... А несчастный Колпаков, наверняка, начал бы мямлить что-нибудь
из серии: "дешевый эпатаж... оригинал лагерный..." Но это от зависти,
впрочем...
Колпаков
"Осенний хоровод"
Посвящено В. Г.
Осень наступила. Птицы улетели.
Рыбки-Попрыгуньи плавают в постелях.
Плавают в постелях — видно, им неймется,
Осень за окошком весело смеется.
Весело смеется за окошком осень,
Значит снова, снова кто-то меня бросит.
Бросит — не забудет, будет помнить тайної.
Осень наступила важно и печально.
Важно и печально проплывает мимо,
И никто не спросит, где ты, мой любимый.
Где ты, мой любимый, охладел-остынул?
Птицы улетели. Осень наступила.
AQuA
Любовь.
Любовь лишает нас числа,
И в ранге образных смятений
Бежит холодный пес угла
От ритуальных песнопений.
В проблесках огненной черты
И в звуках черного там-тама
Слышны таинственные гаммы
Созвездий южной широты.
Рамзес! Твою печаль рабом
Погребена под пирамидой.
В бальзамирующей хламиде
Хранится царственный альбом,
Где лица с плоскости картин
Глядят с пророчеством Эриний
И крови ждут. Аквамарин
Рисует подписи под ними.
Uliss
БЫВШИЙ ХОРОШИЙ ДРУГ - ЛУЧШИЙ ВРАГ
(Гаитянский фольклор)
Смерть лучшего - завистнику награда,
Но не всегда причиной зависть для злодейства.
Искать причины нужно в раннем детстве,
Весь перечень причин - у Герострата.
Приложение.
ТЕНИ
Пиеска.
Сальери с красными глазами,
Большими чистыми слезами
Всплакнув над мертвым телом друга,
Пришел домой доделать фугу.
Хотел зарыться в партитуру,
Но отвлекли его фигуры.
Вглядевшись в света с тьмой сплетенье,
Он тут же понял: это тени.
"Тени, подступая:"
- Завистлив ты, Сальери... Признавайся,
Почто Моцарта погубил? Ну, говори
Начистоту, Сальери, ты покайся,
Ой, не юли пред нами, смертный! Ой, не ври!
"/Тени"
"Сальери, отступая:"
- Я не губил его, - упавши на колени,
Вскричал Сальери, мокрый, точно мышь, -
Ить я любил его, без всяческих сомнений,
Как мог бы я... Вольфганга... Мой малыш,
Коль мог бы ты услышать с того света,
Что мне вчиняют...
"резко выбрасывает вперед указательный палец:"
......................Доказательств нету!
Не можете вы так, без доказательств,
Меня подвергнуть сонму издевательств!
"/Сальери"
Тут тень одна шагнула ближе к свету,
И обрела знакомые черты.
"Моцарт, с усмешкой:"
- Так доказательств, значит нету?..
"/Моцарт"
"Сальери, растерянно всплескивая руками:"
- Так я... О, друг мой, это ты?
Как рад тебя и видеть, право,
Ты жив-здоров?..
"В сторону:"
....................Ой, что-то невпопад...
Уверен я - твоей посмертной славы
Не превзойдет никто. Ты рад? Ты рад?
"Садится на диванчик и подпирает подбородок рукой"
Я так решил - ты выдохся, сломался,
Сопьешься скоро. Лучше я своей рукой
"Трясет правой рукой"
Тебя убью, чтоб молод ты остался,
И подарю блаженство и покой.
"Встает, поднимает указательный палец к небу"
Я долго думал, взвешивал, страдал,
Что лучше - яд или кинжал,
И сделал выбор в пользу яда...
"/Сальери"
"Моцарт, гневно:"
- Достаточно! Мне этой лжи не надо!
Как жаль, что я бесплотен, мне бы нож
И на минутку стать обычным человеком...
"/Моцарт"
"Сальери, вздымая горе обе руки:"
- Зачем так говоришь? Какая ложь?
Ты в мире нашем знаменит теперь навеки!..
"Осекается. Лицо его, теряя выражение глубой печали, разглаживается, губы
приподнимаются в понимающей усмешке:"
- Так ты теперь туман... дымок... Ты - призрак...
Ха-ха! Так я скажу тебе... В награду.
"Садится в кресло, закидывает ногу на ногу:"
Как только разглядел в тебе я признак
Таланта, понял - это то, что надо.
Ты - конь, мой друг. В тебе горел огонь,
Ты создавал бессмертные творения,
Ты гениален был, да, без сомнения,
Любезнейший, ты - гениальный конь.
"Дважды щелкает пальцами"
Ты думаешь, тебя я отравил
По зависти? Ха-ха! Завидовать тебе,
Твоей печальной, исковерканной судьбе,
Тому, как ты свой дар сомненьями губил?
"Выпивает залпом полбутылки вина, снова поднимает указательный палец к небу"
Не-ет, зависти во мне нет ни на грош,
Ты гений спору нет, я - лишь хорош,
"поворачиваясь к безмолвно стоящим теням"
Хотите верьте, призраки, или не верьте,
"показывает пальцем на тень Моцарта"
Убив его, себя я обессмертил!
Теперь, любая нота из Моцарта прозвучит,
Как и меня все вспомнят. Лучшие
Поэты будут обо мне писать, учти!
"пытается потрепать Моцарта по щеке"
С тобой, мой друг, навек мы неразлучны...
"/Сальери"
Пропели петухи, исчезли тени,
Сальери выглянул в окно:
Все та же Австрия, все та же Вена,
Свежо, пока еще темно...
Хлебнув вина, он сел за фортепьяно
И обратился в пустоту немного пьяно:
"Сальери, тихо:"
Мой друг...
Нет зависти в моей душе...
Уже...
"/Сальери"
Hoaxer
Суббота, 19 декабря 1998
Выпуск 9
Стою, значица, ловлю такси. Безуспешно. И вроде один я был, и без лыж для
прыжков с трамплина в комплекте с парашютом, и без рюкзака, наполненного
доверху жадно кусающей жизнь за последние минуты рыбой, и одетый не в
пижаму, и, что удивительно, обутый, и даже не в ласты, но никто не
останавливался просто поинтересоваться, чего этот маньяк рукой движения
циклические производит. Махал я правильно, с амплитудой, а не так, как
некоторые - будто штанину отряхивают, нет, я делал резкие махи от груди в
сторону предполагаемого противника, тьфу, ожидаемого наездника, и в
конечной фазе движения мягко и быстро шевелил пальцами - получалось, не
поверишь, красиво. Вот и догадайся, почему никто не остановился. Даже и
некому было, потому что на проезжую часть я не поперся - что мне там в
слякоти делать, а стоял на тротуаре в приличном отдалении от мостовой, ну
да, с запасом, чтобы не обрызгал кто ненароком - бегуны трусцой там всякие,
поливальные машины, случайные кавалеристы. От отчаяния начинаю вертеть
головой - и краем глаза улавливаю вспышку справа. Поборов желание упасть в
кювет ногами к источнику, приглядываюсь - и зеленый огонек разглядел, о,
думаю, не иначе - такси, ведь это им кто-то подал идею, что зеленый цвет
привлекает больше клиентов, чем скажем, ну, другой, хотя слышал я разные
мнения, и не только от дальтоников. Не спеша (была бы трость - так
помахивал бы) приближаюсь, рассматривая еще не опознанный объект -
действительно, такси, а в нем, как это ни странно, таксист, но занят он
каким-то необычным делом - облокотив огромные ручищи на баранку, держит в
них книгу. Я сперва подумал, что это атлас какой-нибудь, но он ее ТАК
разглядывал, что я понял - в книге картинок нет, да и шрифт мелкий. Читает
- это было заметно по судорожному шевелению губ, которыми таксист помогал
непонятным закорючкам складываться в слоги, и, что скрывать, даже в слова,
хотя до этого - ох, как далеко, - ведь слова-то не только односложные
бывают; слог прочитал - а еще два в уме. Преисполненный почтения к его
нелегкой работе - ведь было видно, как нелегко ему дается третья в жизни
после букваря и правил дорожного движения книга - я подошел и погасил в
себе желание постучать, нет, не себе по голове, я с пятидесяти лет не
дразнюсь, - в дверцу.
Открываю дверь и вежливо интересуюсь не поедет ли этот передвижной Дом
Культуры в нужном мне направлении. В ответ получаю, погоди, нет, они совсем
другие, рук не распускают - они ими водят, книжками по лицу тоже не бьют -
они в них глядят задумчиво, как в озера синие, а достать из под сидения
бейсбольную биту ему, разморенному чтением, видимо, просто лень, в общем,
повезло, мой это был день. А получаю я взгляд, исполненный презрения к этой
суете, окружающей меня облаком пара, к моему явному непониманию важности
процесса, к тому, что я, очевидно, не обратил внимания на то, что он не
шофер-дальнобойщик какой-нибудь, покупающий книжки исключительно в мягких
обложках, чтобы и обложки суметь использовать, нет, он сам выбирает и
книжки, и пассажиров, только дайте еще пару часиков - до нового абзаца
дочитать, ведь две страницы в день - его обычная норма.
"Закройте дверь", - говорит он мне голосом строгого библиотекаря. И то
верно - на улице зима, а древние фолианты про новые приключения Бешеного
так боятся сырости и сквозняков.
Странный народ - таксисты. Гордый.
Лентяй
Заиндевелая лермонтушка
Мышки несчастные, вечные странники!
Вставив в два глазика бусы жемчужные,
Мчитесь, слезливые, мчитесь, изгнанники,
С холода жуткого в стороны южные.
Взяв в свои лапки костылики-жердочки
С завистью тайною, с письмами мятымиї,
Что вы попрятали грустные мордочки?
Скоро вам кушать сухарики с мятою.
Вам не наскучили шторки воскресные?
Страсть понедельников, пятниц страдания?
Станете холодны, -тучки небесные,
Вас заберут в ледяное изгнание.
viveur
Я смотрю сквозь картину окошечка
На пейзаж голубого стекла.
Облака пролетают - два брошенных
И кому-то не нужных крыла.
Всех деревьев (особенно тополя)
Ветви шумные тянутся к ним...
А глаза режет луч - этот кто-то
Позабыл свой сияющий нимб.
KS "ks@itc.kiev.ua"
Вдохновенье
Увы... - Но что в словах сегодня?
Ура! - Вы снова далеки.
Перенаписаны стихи,
Как перемыты кости сводне.
Подумай! - Нет уж. Погляди -
Я много думал (между нами),
Моими белыми стихами
Уже укрыто - пол-Земли!
И ты пришла? - Как видишь, да...
- А я не звал. Твоя дорога...
Ты, видно, думаешь - тревога,
Мои бесплодные года,
Надежды, глупые мечты
Тропинку эту проложили?
- Твои стихи всегда мне были...
- Да нет! Я просто жег листы.
Zoom
Из воспоминаний Колпакова.
А в театр я все таки пошел. Через московскую зиму пронес свою осеннюю душу
и очки на гордо вздернутом носу. Пронес через толпу страждущих безбилетных
сограждан, через пахнущее извечным праздником фойе, оставил лучшую часть
себя в гардеробе (итальянское кожаное пальто - подарок бывшей тещи), и
опустил все оставшееся в ветхое кресло истертого красного бархата. Шла
пьеса Петрушевской; как всегда: "о любви невероломной". Или о невозможности
таковой. Меня, впрочем, больше занимало пустующее кресло слева. Типичное
пижонство - не продать билет на спектакль и наслаждаться незанятостью ее
места. Самоунижение паче гордости. И стоит ли помнить о гордости
сорокалетнему мужчине, когда этакая пигалица двадцати шести лет от роду
раздраженно морщит так и не напудренный нос?
Она, только что разбившая свой старорежимный серебряный символ
подретушированной женской красоты. Она, отразившаяся за минуту до этого во
всех осколках своего утраченного зазеркалья. Привычно взойдя на подмостки
курилки и отмахнувшись от навязчивого суфлера, Алиса несла какую-то
отсебятину о своей нелюбви ко всему театральному. А я, автор, режиссер и
единственный зритель этой провалившейся постановки, я лишь уныло потел,
курил, растеряно стряхивая пепел на подоконник, и вымученно шутил. На все
обещания записаться в хор и впредь приглашать в театр не менее пяти
знакомых девушек одновременно мне было отвечено презрительным пожатием
плеч. Правое плечо при этом, как всегда, поднялось чуть выше чем левое, и
тот же излом повторили брови сердито встретившиеся над переносицей.
К обеду, однако, тучи разошлись. Я был прощен, отчасти обнадежен, и мои
ернические рассуждения о пользе нашей служебной деятельности были
восприняты благосклонно. Если бы еще не боль в животе, то легко было бы
вообще забыть о моем фиаско. Хорошо героям классической литературы, у
которых от любовных неудач сердце болело. "Любимая, твой светлый образ
мешает мне выделять желудочный сок." Весьма романтичної
Домой из театра добирался долго и неотчетливо. Промочил ноги, пришлось
принять на сон грядущий сто грамм "Столичной". Уже лежа перечитывал
последнее письмо жены. Как легко снять с носа очки - гораздо труднее
вытравить из души осеньї
Алиса
Моя душа
Когда я сплю, душа моя
Крадется по земле,
Катается по мусору,
Валяется в золе.
Моя душа не хочет петь,
Летя куда-то ввысь,
И в темноте полуночной
Ее гоняют: ¬Брысь!-
Когда же просыпаюсь я
С улыбкой на устах,
Она (как и всегда) лежит
И спит, храпя, в кустах.
А я, сердясь, бужу ее:
¬Эй ты! Иди ко мне!-
И совесть чуть подвинется,
Пустив ее к себе...
Strange Girl
Вторник, 22 декабря 1998
Выпуск 10
1.
Ты. Неизбежна ты.
Так неизбежен вдох,
Если из-под под воды
Вынырнуть после трех
С некоторым минут.
Слабость до тошноты.
Секундомеры лгут,
Вдох, неизбежна ты.
До смерти прост закон
И до смешного строг:
Выдоха быстрый стон,
Судорогою вдох,
Жемчугом ярких брызг
Море бежит с лица.
Море — и страсть, и риск.
Краткий триумф пловца.
2.
Трепет мембраны меж
"Буду" и "был" достиг
Слуха. Но в звуке брешь
Для неизбежности.
Жребия вброс — врасплох --
И сожжены мосты.
И неминуем вдох.
И неизбежна ты.
3.
Правилам вопреки --
Слов ли по бедности? --
Все 32 строки,
Выданные на стих,
На многоточье брось,
Не уложиться в срок...
Вдох неизбежен сквозь
Стиснутый прикус строк.
Story Teller
Рождественская сказочка для большой такой девочки.
Ну, что же ты, бедная, бедная, глупая, глупая, хилая и неприспособленная
NN**, заболела под Рождество ветрянкой? А? Зачем же ты это сделала? Вот, уж
как это плохо, как это неприятно, как это обидно, когда все дети --
розовощекие, бодрые от первого зимнего морозца, похрустывая валеночками по
сверкающему искорками снежку, похрупывая моченым яблочком из бочки и
закинув подальше ранцы с учебниками, выбегают на улицу, чтобы поиграть в
снежки, жучка радостно лает и норовит повалить кого-нибудь в снег, ушаночка
слетела в сугроб, а впереди целых две недели Зимних Каникул, эх!
Отмучилась! Да нет же, нет, все только начинается: ребенок не удосужился
переболеть ветрянкой в настоящем детстве, и ее занесло ребенку в
искусственное. И ах, ах, бедный, бедный, невезучий-невезучий ребенок, у
которого все пятницы тринадцатые, а все хвостики — отстриженные, как же
больно, как — то жарко, то холодно, как страшно спать, и какие кошмарные
кошмары снятся человеку, когда он уже почти совсем большой, а подлая
гнусная ветрянка косит его дотоле молодые и гибкие члены, сидишь, как сыч,
в
...Закладка в соц.сетях
