Жанр: Юмор
Карусель
...яв, к тому, что мое счастье, как, возможно,
и ваше: следовать. И теперь я понимаю, что я считаю свою жизнь счастливой
лишь тогда, когда следовал. Следовал, доверяя. На фронте для решения
следовать отпускается иногда ничтожная частичка секунды, даже если ты
следуешь прямо в пасть смерти. С божьей помощью я выжил. Я отказывался от
выигрышного, но небезупречного поведения, и вот - совесть моя чиста. Я
преступил через гадливость и ненависть в душе к предателю своему и стукачу,
и вот - душа моя стала добрей и умудренней. Я много раз нелепо рисковал, но
это не без пользы для моего уважения к жизни. Бывало, я плутал, но
возвращался, наломав немного дров, к тому, что составляло суть и радость
моего пути, моей судьбы. Каждый год моей жизни, каждое ее мгновение, даже
если оно было невыносимо тяжким и отвратительным, прибавляли к припасам
моего благодарного отношения к Судьбе и Богу некую новую долю. Грешил ли я?
Очень много. И по своей и не по своей вине, но чужую вину при следовании
моем черт знает куда - считал и считаю своей собственной виной. Грешил. Но я
рад возможности распо-знавания греха. Покаяться рад и сокрушиться. Ведь жить
- это не на эскалаторе ехать вверх и вниз в московском метро. Я знаю, что вы
или напишете, или спросите меня при встрече, как это я, пожилой человек, мог
позволить себе распуститься в каком-то мелком вальсе? Как я позволил
вообразить себя блудливой к тому же бабенкой и дойти до того, чтобы не быть
уверенным, какой именно орган у меня между ног? Как я решился блядовать,
пока жена больная спит, и чуть-чуть не отдал концы в постели легкомысленной
вдовы? А потом, вместо того чтобы отлежаться, едва не умер во второй раз, но
воспрянул, можно сказать, с одра и на радостях стал воспевать судьбу? Как я
могу так себя вести? Виноват, но вы знаете, дорогие, я чувствую, что ничего
не сумею вам ответить. Не сумею. Захочу, но не сумею. Невозможно ответить. Я
знаю, что я не хотел бы быть другим человеком, но это не будет ответом на
ваш вопрос.
И вот стою я у окна и смотрю на город, где прошла моя жизнь. Смотрю и
уже прощаюсь с ним, следуя велению судьбы и не противясь ему. Еще никто
ничего не знает, и сам я не знаю, как оно все произойдет, но это неплохо.
Это - к лучшему, когда не надо вдаваться в детали. Я понимаю, что судьба
дарует нам за повиновение легкую, на некоторое время, беззаботность, а я, в
свою очередь, предоставляю ей заниматься тем, в чем я никогда не разберусь,
даже если приложу большие усилия. Приятно, скажу я вам, не предвосхищать
неведомого, а прощаться, стоя двумя ногами на берегу разлуки, хотя никому не
дано знать: что там в неведомом ожидает нас - прочные беды или радостные
случайности... Никого нет в такие минуты в душе человека, потому что вся она
до последней капли внимания обращена к лику Судьбы и напитывается тем, что
поддержит ее в следовании, - верой. Все, что ни делается, - к лучшему. Вот
моя путевая, так сказать, вера. Ничего я сейчас друзьям не скажу, жену свою
не разбужу, любовницу не привлеку к дальнейшей страсти. Все равно я не смогу
с помощью слов рассказать им о только что случившемся с душою. И в смерть на
мгновение я низринут был для того, чтобы оставить там многие тяжести,
приковывающие меня к месту, тяжести, благодаря которым врос я в эту землю, в
этот быт, в людской круг, в язык, в привычки, в труд и во все другое прочее,
способствующее течению жизни. Что же делать, раз здесь жить больше нельзя, в
том смысле, что жить здесь больше не дают? Не дают. Уж если самим русским
людям не дают житья идеология проклятая и ее обезумевшие слуги, то евреям
грех было бы, кажется, позволить забыть, что они гости, ставшие
нежелательными персонами. Что же делать еврею, которому напомнили, что он
еврей, несмотря на трудовой стаж, заслуги, общественную деятельность на
пользу людям и любовь к родине, своей жизни, жизни своих детей, смерти своих
детей?.. Что ему делать? Это тогда у окна происходил в никем не нарушаемой
тишине моей души плач по всему, что предстоит вскоре покинуть. Я понял,
вернее, почувствовал, как уже начали отрываться от души первые нити,
связывающие ее с каруселью моей судьбы в этом государстве, а точка боли,
куда сходились вся боль от мысленно разрываемого, от воспоминаний, точка
боли печальной и тяжелой, но благословенной и необходимой человеку в такие
минуты, была в сердце. И ничего - оно как бы давало мне понять, что боль
такого рода не худшая и не неприятнейшая из нагрузок и что сердечное
недоумение перед тупым насилием и бессмысленной ненавистью власти куда
тяжелей, разрушительней, а главное, напрасней...
И подобно тому как в первые месяцы войны я, выйдя с Федором и другими
солдатами из безнадеги окружения, дал нашей единственной коняге, можно
сказать, нашей спасительнице, кобыле Зойке, выпить портвейна с водою, чтобы
она взбодрилась хоть на миг, а не подохла от смертельной усталости и
лошадиного уныния, которому тоже есть предел, - я дал, как той лошади,
своему сердцу еще коньяку. Поистине, дорогие, мы молодеем, как только
следуем судьбе. Молодеем, другого слова я не подберу, ибо согласный отклик
наш на зов судьбы - молодость. И, выпив еще, я почувствовал сильнейшую
необходимость поговорить, голод я почувствовал по беседе с Федором и с самим
собою.
И в разговорах как-то забыли все мы, особенно я, о том, что я уже
следую, что началась, по сути дела, - с прощания раннего в душе и плача по
прошлому - моя новая жизнь. Началась в свой срок, не считаясь с тем, что
выпало мне на старости лет нежное приключение и что придется его умертвить и
безжалостно разорвать в тот момент, когда я ошалел от страсти к женщине, от
всего этого печального вальса, от всей этой карусели, от смерти, оклемашки
(воскресения) и нового состояния, подобного бесстрашной молодости.
Потом Таська ушла по-королевски, не предъявляя на меня любовных прав,
но и не демонстрируя пошлого недовольства. То есть вела она себя так (не
хитрость ли это бабья?), что я испытывал к ней кроме прочего чувства еще и
благодарность, которая, как известно, ужасно возбуждает.
Вот такая, дорогие, карусель.
На следующий день нацепил я все свои ордена и медали фронтовые и
трудовые и зашел с легким звоном в приемную КГБ. Назвал себя. Повестку
протянул. Пришел за мной в приемную невзрачный цуцик, намекая распертостью
ничтожно-мелких черт лица на причаст-ность к тайной полиции, к органам, мать
их ети, провел молча по коридорам и лестницам.
- Здравствуйте, Ланге, - сказал мне в кабинете внешне довольно приятный
мужчина. - Садитесь. Поговорим.
Я попросил его всмотреться в меня получше, составить, так сказать, обо
мне впечатление. А я, говорю, подумаю, как в вас уживаются чисто
человеческое наблюдение и разумение со служебной наблюдательностью. Вы ведь,
говорю, если человек неглупый, то должны понять, что я никакой не враг
народа. Моя биография тому свидетельница. Я протестую и желаю знать, почему
ваши органы доходят до гнусных бесчинств? Говорил я абсолютно спокойно и
добродушно. Мужчина открыл сейф и достал оттуда амбарную книгу.
- Это тоже, по-вашему, свидетельство политической благонадежности?
- Политически благонадежным человеком, - говорю, - я должен быть сам
для себя. Это мое личное дело, о чем и как думать. Тем более, - продолжаю, -
все высказывания в этой книге, все мысли и наблюдения продиктованы, - я
подчеркиваю это слово, - глубокой озабоченностью судьбой страны и судьбой
людей. Вы сами-то прочитали?
- Прочитал.
- С интересом?
- Я все делаю с профессиональным интересом.
- Могу, - говорю, - поспорить, что вы согласны, если вы неглупый
человек и не сумасшедший вроде Карпова, с девяносто девятью процентами
написанного. Тут речь идет об очевидных вещах, кроме, может быть,
рассуждений о Постороннем Наблюдателе и "пора, пора, ебена мать, умом Россию
понимать". Кстати, они и свели с ума товарища Карпова. Как его здоровье?
- Слушайте меня внимательно, Ланге. Мы поступаем довольно либерально,
не привлекая вас к ответственности. Неужели вы, как неглупый человек, не
понимаете, что в этой ситуации, создал ее, между прочим, не я, вам лучше
всего уехать вместе со своей семьей. Со всей семьей. Принцип воссоединения
семей я понимаю как принцип сохранения семей. Мы не можем дать разрешение
только вашему сыну. И давайте не будем вдаваться в детали дела. Аннулируем
визу.
- Меня, - говорю, - очень подмывает принять вашу точку зрения, но я
отвечу вам так: я понимаю серьезность ваших угроз для своей жизни. Два
булыжника я уже передал в дар музею рабочей славы при нашем заводе. Там
сняли со стенда мои фотографии. Пусть на их месте красуются булыжники.
Кстати, где их берут ваши молодчики? Остатки от 1905 года, что ли? Так вот.
Я вас не боюсь. Я вас не то чтобы не боюсь. Я вам не придаю значения. Так
вот, никуда я не поеду. И я хочу, чтобы вы как следует поняли, если человек
пожелал постоять на своем, то он постоит.
Мужчина закурил и молча, без видимой неприязни, смотрел мне в глаза. Он
думал обо мне. Изучал меня. Что-то прикидывал. Смотрел в окно. В календарь.
Шагал из угла в угол. Затем сказал:
- В жизни, Давид Александрович, случается такое, что мы не в силах
изменить порядка вещей. Он нам предложен, и, конечно, наше дело,
соответствовать ему или не соответствовать. Разговаривать нам бесполезно. Я
почему-то думаю, что вы упрямитесь несерьезно. Мне кажется, что вами уже
обдумана ситуация и принято решение. Если так, то это говорит о вас как о
человеке серьезном, который не пропадет нигде и никогда. Если я ошибаюсь,
значит, я еще плохо разбираюсь в людях. Теперь порассуждаем логически: вы
обдумали ситуацию и приняли решение, вернее, решились. Тогда почему вы
приходите и упрямитесь, якобы бросая перчатку всем и вся? Почему?
- Мне ответить или сами скажете? - спросил я, чувствуя, извините,
дорогие, какое-то удовлетворение от беседы со своим умным врагом, а может
быть, и не врагом, черт его знает, он же на службе, в конце концов. Я знаком
с одним полковником, который, как мальчишка, болеет за диссидентов, любит
Сахарова, читает запойно Солженицына, а работает замначальника
политуправления армии.
- Я вам скажу. Вы пришли поторговаться.
- Хорошо, - говорю. - Уверен, что мы пойдем друг другу навстречу.
Можете считать это желание непременным свойством еврей-ской натуры. Я пришел
поторговаться.
- Не считаю. Говорю это для того, чтобы не показаться идиотом. Я знаю,
о чем вы попросите.
- Не убежден, - сказал я.
- Зря. Я профессионально узнал о вас все, что можно было узнать. Все.
Хотя знание такого рода никогда не может быть исчерпывающим.
- Как вас звать прикажете? - спросил я.
- Семен Петрович. Дабы вы не думали, что я тонко ловлю вас на пушку,
скажу следу-ющее: стопроцентной уверенности в правильности догадки у меня
быть не может. Верно? Верно. В общем, вы хотите, чтобы Пескарев тоже получил
разрешение уехать?
- Да, - сказал я. - Хочу. - И покраснел, как уличенный в хитрости
пацанчик.
- Вот это мне нравится. Не люблю, когда долго думают над ходами. Играть
так играть.
- Херово только, - не удержался я, - что больно все вы, включая ваше
высшее начальство, заигрались. Подменили интерес к жизни интересом игровым.
И плевать вам на все судьбы человеческие и мировые из-за любви к судьбе
вашей игры и вашей команды.
- Знакомые мысли. Но ведь вы тоже, Давид Александрович, не будучи
политиком, дипломатом и контрразведчиком, начали с игры. Не правда ли?
- Правда. Но я только отыгрываюсь, в отличие от вас. И эту игру
паршивую навязали мне если не лично вы, то ваши игровые органы. Не могу не
думать о судьбе друга.
- Не заставлю вас ждать. Ход наш готов. Пескарев может получить
разрешение. Нами задержан вызов, который вы ему "сделали". Завтра же
перешлем. Тут сложностей не будет. Остается главное. Это уж вы берите на
себя.
- А если он откажется?
- Мы пресечем любыми средствами его враждебную СССР так называемую
правозащитную деятельность. Вас я считаю человеком заблуждающимся. А
Пескарев - враг. Озлобленный и умный враг.
- Вы, я вижу, хороших и сильных игроков считаете своими врагами.
- Приятно побеседовать с неглупым человеком. Чем скорее вы подадите
документы в ОВИР, тем будет лучше, - сказал Семен Петрович. - Согласитесь,
что наперекор всем вашим мрачным пророчествам страна наша прогрессирует и в
области права. Тридцать лет назад эта беседа протекала бы у нас по-иному.
- Это верно, - говорю, - но вы ведь об этом прогрессе говорите с
сожалением. Чего уж там? Ведь легче было бы врезать мне пресс-папье по
макушке, чем торговаться. А если вы сожалеете о невозвратных временах,
значит, не от силы собственной, благородства и уважения перед законом ведете
вы со мною беседу в таких рамках, а от страха, слабости позиции,
растерянности и зависимости. Хотя мне тоже было приятно поговорить с
неглупым человеком. Может, еще Председателем Совета Министров станете.
- Я позвоню вам сам. До свидания, Давид Александрович.
Честно говоря, не знал я, как отреагирует Федор на мое предложение. Но
не мог я не предложить вырваться из этого темного леса человеку, за которым
следят, знают, что он заварил кашу с историями болезней диссидентов,
человеку, отсидевшему свое и не реабилитированному, то есть, по их мнению,
озлобленному антисоветчику. С этого я и начал, но долго не рассусоливал.
Так, мол, и так. Отстать они теперь от тебя не отстанут и покоя из мелкой
крысиной злобности не дадут. Не посадят, так затравят. В общем, решай,
говорю, Федор.
- Решать нечего. Остаюсь. Некуда мне ехать, - сказал Федор, и больше мы
на эту тему не заговаривали.
Я, продолжая спешить, крутил роман с Таисьей и чуял, что пора совесть
знать. Пора или расставаться, или без последних трусиков остаться. И однажды
сижу я, ужинаю, в глаза стараюсь не смотреть Вере и думаю, что вот приходит
пора, когда к жене начинаешь относиться как к сестре и к матери и ничего с
этим не поделаешь, дошла до подобного грустного факта наша жизнь. Да и Вера
после своих болезней, после смерти Светы перестала испытывать ко мне
интерес. Ляжет в комнате, смотрит в потолок, вздыхает и рано спать ложится.
Сижу я и ужинаю, черт знает какую дрянь мучную с морской капустой и с
томатом уминаю. И вот Вера говорит мне:
- Вчера звонил какой-то человек. Он сказал, что ты живешь с Тасей. Я
понимаю, что они хотят меня расстроить и доконать.
- Что ты им ответила? - спросил я.
- Я сказала, что сама обо всем знаю и что у моего мужа, слава богу,
своя голова на плечах. Если он спутался с бабой, то ему виднее. Значит, так
надо.
- Вера, - говорю, - не прощай, но не вини меня. Больше ничего тебе не
скажу. И давай собирать вещи. Давай повеселеем, а то в нашем доме уныния
столько, что хоть топор вешай.
- Ты-то не унываешь, - сказала Вера. - Но я тебя прощаю. Не знаю
почему, но прощаю. Это сильней моей обиды и унижения. Просто жизнь кончилась
для меня раньше, чем для тебя. Пока ты разгуливал, я собрала все документы.
Боже мой, как я тогда плакал по-детски и, наверное, по-еврейски. Я сел
на пол, плюнул в морскую капусту и заревел от всего вместе: от плюгавости
органов, собственного несвоевременного свинства, от близости отъезда,
Таисьиной любви и страсти и, конечно, от вины, стыда и великодушия Веры -
жены моей единственной, состарившейся на плече моем, под рукою моею, в
сердце, боже ты мой, моем.
- По-моему, ты ударился в детство, - сказала Вера. - Со старыми
пердунами это бывает. Иди ложись спать. Завтра мы идем в ОВИР.
Я выпил стопку водки и поплелся спать. Засыпая, я слышал, как Вера
говорила по телефону Вове:
- Нет худа без добра. Теперь мы уедем все вместе.
Мы в Москве. Я уже писал про новую свою квалификацию
упаковщика-отправщика еврейского и прочего перелетного багажа. Ждем
разрешения, ждем, должно оно было как будто быстро последовать, а вот нету
его, и все. Торопиться некуда, повторяю, но душа временами взбрыкивалась, не
терпелось ей, видно, в новое странствие. И из-за Федора она ныла. Ноет,
ноет, ноет, так что иной раз срывался я на электричке в наш город и бежал к
Федору, а потом мы оба шли к Таисье, выпивали там, беседовали, и мечтал я,
как полный мудозвон (непереводимо), очутиться вот так втроем где-нибудь,
скажем, на берегу Тивериадского озера или в Нью-Йорке вашем, сидеть там за
столиком, щурясь на солнце и не спеша присматриваясь к странному образу
заграницы. Мечтал. Но не думайте, что Федор был поводом для свиданки с
любовницей.
Ну а вскоре понеслись все события, как пьяные зайцы с горы. Разрешили.
Не могу сейчас вспоминать суету, какие-то покупки, волынку, грандиозное
прощание, которое я устроил на всю полугодовую пенсию и напоил весь свой
цех. Ночью пробрался на завод, лобызался, пьяный, со своей старой каруселью,
лоб горячий на холодную станину, как на могильную плиту, опустил, слова
говорил, слезу смахнул, вдохнул кисловатинку железного воздуха цеха, стружки
завиток, моренной во всяких маслах и эмульсиях, в карман положил. Я
проработал тут всю свою жизнь. Всю свою жизнь. И я сказал спьяну старой моей
карусели:
- Прощай. Крутись. Может, еще свидимся. Мало ли что бывает. Может, мы
еще дадим раскрутки.
Вера больше из Москвы не уезжала. Ей не с кем было прощаться в нашем
каменном городе. С булыжниками она уже простилась.
Таможню я все же надул под конец. За две недели до отъезда подал
заявление в милицию, что у меня в метро из портфеля украли коробку с
орденами и медалями. Взял справку об этом. А погремушки свои дорогие,
заработанные кровью и потом, хоть они теперь в глазах детей и политруков
ничего не значат, я притырил, будьте уверены, так что ни одна падла
шмональная носом не повела. Нет еще у них таких носов и приборов...
Сели в самолет. Летели. Прилетели. Сном это было во многом. Сном. Я еще
напишу об этом, если соберусь сочинять роман о всей своей жизни в лице иного
героя или воспоминания, которые Федор посоветовал мне назвать "Отсебятина".
Эти строки я пишу, сидя на скамейке в Венском парке. Напротив меня -
композитор Брамс, рядом - Федор. Моя Вера, дети и внуки уже в Иерусалиме. А
мы с Федором живем в отеле "Три кроны". Ждем визу в Штаты. Отношение к нам
везде прекрасное. Я иду по еврейскому фонду, а он по толстовскому.
Не удивляйтесь, но Федора все-таки поставили перед выбором: или тюрьма
- и из нее уже не выйти, - или отъезд. И Федор, к нашей общей неожиданной
радости, прислушался к судьбе, повеселел и собрался буквально за неделю.
Посмотрим, говорит, в конце-то концов белый свет, чтобы подыхать было не
обидно. В крайнем случае можно и повеситься от той же тоски.
Так вот, сижу я в большом таком сквере, недалеко от Венской оперы.
Напротив меня - композитор Брамс, серо-мраморный, рядом - Федор, живой и
невредимый. Я отправил счастливую после всего пережитого семью в Израиль, а
сам дождался Федора. Я лично хочу по прибытии в Штаты ознакомиться с жизнью
и трудом рабочего класса на большом заводе. Мне радостно думать, что я и
белый свет немного повидаю, и махну потом к своим. Туда, где произошло в
давнем времени первое колено моего существа. Не знал я прежде этого чувства,
этого нежнейшего волнения ожидания возвращения к тем краям, где я был и
никогда не был, не по своей вине став блудным сыном. Разве не молодо и не
странно думать о фартовой масти (удача), выпавшей вдруг на долю именно мне,
одному из многих сгинувших в свой час или от преждевременного насилия на
чужбине, но не переставших мечтать о возвращении? А ведь я лично, не буду
лукавить, не мечтал об этом, не хотел ехать, вы это знаете, сопротивлялся,
но проняло-таки и меня властное чувство истинного родства. Проняло. Не я его
искал. Оно меня нашло. Потому что я плохой, с точки зрения моего сына Вовы,
еврей, думающий только о себе в сегодняшнем своем облике, а не о тех,
которые мне наследовали, по его, Вовиному, биологическому разумению, каждую
клеточку, каждый ген своего тела, с тем чтобы все они по воле моей судьбы
возвратились наконец к окаменевшим от ожидания живым стопам Отечества и
умиротворенно припали к ним после тысячелетних блужданий, в моем, точнее
будет сказать - в своем наипоследнейшем образе.
Это Вовины слова, в которых нелегко разобраться. Очевидно, он прав. А я
с судьбой согласен. Но я считаю все же, что в этом вопросе не должно быть
никакого руководства, граничащего с насилием над судьбой каждого еврея. Не
должно быть. Потому что насилие над судьбой человеческой унизительней
притеснения гражданских прав и самой смерти. А принуждение к любви, к долгу
малодостойно и напрасно.
Вот посмотрю я, дорогие, на вас, на ваши Штаты, на балбесов Сола и Джо
и намылюсь (улечу) к своим. Буду воспитывать внуков, спорить насчет
международного положения с советскими умниками из России и, может быть,
продолжать сочинительское дело. Так и потянуло меня, как только я прошел в
первый раз по венским улицам, тиснуть (написать) для друзей и незнакомых
людей в оставленном городе моей жизни о заграничных впечатлениях.
Так и потянуло, в меру своих сил, рассказать им о том, как живут за
границей, как жрут, как пьют, сколько зарабатывают, какой образ жизни ведет
рабочий класс и так далее, потому что в советской лживой, гнусной и
однообразной, как хронический понос, а иногда и запор, прессе ни черта, ни
словечка не говорится об этом нормально, объективно и доброжелательно. Ведь
можно ненавидеть миллиардеров, если это чувство не противоречит вашему
достоинству, но о рабочем-то классе, скажем, Австрии почему не написать?
Чего он добился? Выполняет он план без понукания парторгов или не выполняет?
Чем обзаводится работающий на заводе человек? Как время убивает? Не напишут
об этом никогда. Будут изгаляться во лжи, но не напишут. Отвлекать будут
внимание советских работяг от взгляда на уровень жизни западного рабочего
ужасами гангстерских взаимоотношений, банкротством Нью-Йорка,
зем-летрясениями, крушениями, инфляциями, хроникой светских безумств
кинозвезд, повышением цен на продукты, сказками о бедственности и бесправии
шахтеров Америки и полной безнадежности в смысле уверенности в завтрашнем
дне сталеваров Питтсбурга.
И вот попили мы с Федором пивка, о котором и мечтать не могли
(верблюжью мочу вместо пива пили мы в околозаводских забегаловках), закусили
соломкой, идем по базару, который расперт зеленью, фруктами, птицей, мясом,
джинсами, обувью, орехами, черт знает чем, и не первый раз уже спрашиваем
сами себя: а зачем тогда советская власть? Зачем она тогда?
Простой вопрос, но мы оба, не будучи врагами родного нам русского
народа и страны, которую мы отстаивали, и отстраивали, и крепили, не можем
на него ответить. Мы не можем понять: зачем нужна советская власть, если она
не могла за всю свою историю и не может накормить как следует, напоить,
одеть и достойно оплатить труд рабочего человека? Зачем? Для бесплатного
медобслуживания? Обучения? Ясель? Все это есть и у австрийского рабочего, и
все это несравненно выше по качеству.
Может быть, советская власть делает достойной и богатой духовную жизнь
человека в ущерб материальной, с чем еще можно было бы если не мириться, то
спорить? Нет. Блевать нас, братьев по классу, тянуло от девяноста процентов
книг, фильмов, спектаклей, телепередач и журнальной лжи о современности.
Буквально тянуло блевать. Я не преувеличиваю.
Зачем советская власть - если она не в состоянии наладить как следует
работу транспорта, построить дороги, обеспечить каждого человека достойным
жильем, уничтожить взяточничество и кастовость, если она наплодила
подпольных миллионеров, вместо того чтобы привлечь их к коммерции и
организаторской деятельности? Зачем эта власть - если социал-демократы
побили наших якобы коммунистов, силой удерживающих власть в СССР, по всем
очкам? Ракет вот только, водородных бомб и прочей самоубийственной пакости
не имеют социал-демократы. И может быть, нет у них красивейшего в мире метро
и вкуснейшего мороженого. Может быть, действительно советская власть
уничтожила эксплуатацию человека человеком? Но и тут вся разница между
советским работягой и австрийским слесарем состоит в том, что австрийский
слесарь совершенно точно знает, кто именно его эксплуатирует и как,
следовательно, с этим неприличным временами положением бороться. Бастовать и
прочее. А Вася Ниточкин, друг мой по цеху, изумительный слесарь-универсал,
не ведает до сих пор, кто его эксплуатирует, кто его собственный
эксплуататор, которого можно было бы прижать коленом к стенке и показать
социальные, а может быть, и политические права. Не знает этого Вася
Ниточкин, как и миллионы ему подобных пролетариев, кто их хозяин, если
учесть, что положение "мы сами хозяева своего труда и своей страны" - ложь,
внушаемая опытными, вооруженными дубинками шаманами пропаганды. А если
учесть, что работает советский рабочий, погоняемый политруками, изводимый
вечными трудовыми вахтами, соревнованиями и словоблудием, но получает он за
свой труд при невозможности прилично питаться
...Закладка в соц.сетях
