Жанр: Дом
Книга для родителей
...энергично старалась отбивать его нападение. Он
кривил лицо в жалобной мине и, повышая голос до писка, говорил:
- Красавица! И вы обратились в бюрократа! Кошмар! Скоро нельзя будет
найти ни одного свежего человека.
- Но нельзя же иначе, Дмитрий Дмитриевич, правила есть. Как это вы так
напишете "просто"?
- А вот так и напишу. Дайте бумажку. Он схватил первый попавшийся
обрывок бумаги и широкими движениями карандаша набросал несколько
строк. Евгения Алексеевна прочитала и пришла в радостный ужас: там было
написано: "В Управление треста. Дайте три тонны бумаги. Васильев".
- Не годится? - презрительно спросил Дмитрий Дмитриевич. - Скажите,
почему не годится? Почему?
- Да кто же так пишет? "Дайте"! Что вы, ребенок?
- А как? А как нужно писать? Как? - действительно с детской
настойчивостью спрашивал Дмитрий Дмитриевич. - Надо написать:
настоящим ходатайствую об отпуске... на основании... и в виду... а также
принимая вовнимание. Так?
Евгения Алексеевна улыбалась с выражением превосходства и на минуту
даже забывала, что она женщина.
- Дмитрий Дмитриевич, ну, как же так, "дайте"? Надо же основание - для
чего, почему?
- Звери! Изверги! Кровопийцы! - запищал Васильев, стоя посреди комнаты
и размахивая кулаком. - Третий раз приезжаю! Четыре тонны бумаги
исписали, доказывали, объясняли! Все вам известно, все вы хорошо знаете,
на память знаете! Н-нет! Довольно!
Он схватил свою дикую бумажку и ринулся в кабинет управляющего Антона
Петровича Вощенко. Через пять минут он вышел оттуда с преувеличенным
горем на полном лице и сказал.
- Не дал. Говорит: пришлите плановика, проверим. Такие люди называются
в романах убийцами.
Евгения Алексеевна смеялась, а он присел в углу и как будто заскучал, но
скоро подошел к столу и положил перед ней листик из записной книжки. На
нем было написано:
В тресте даже для столицы
Есть хорошенькие лица,
Но ужасно портит тон
Этот Вощенко Антон!
Евгении Алексеевне стало весело, как давно не было, а он стоял перед ней и
улыбался. Потом, осмотревшись, поставил локти на вороха папок и
зашептал:
- Знаете что? Плюнем на все эти бюрократические порядки...
- Ну, и что? - спросила она с тайной тревогой.
- А поедем обедать в парк. Там чудесно: есть зеленые деревья, пятьдесят
квадратных метров неба и даже, - я вчера видел, вы себе представить не
можете, - воробей! Такой, знаете, энергичный и, по-видимому, здоровый
воробышек. Наверное, наш - саратовский!
За обедом Васильев шутил, шутил, а потом задал вопрос:
- Скажите мне, красавица, вы, значит, есть не что иное, как брошенная
жена?
Евгения Алексеевна покраснела, но он перехватил ее обиду, как жонглер:
- Да вы не обижайтесь, дело, видите ли, в том, что я, - он ткнул пальцем в
свою грудь, - я есть брошенный муж.
Евгения Алексеевна поневоле улыбнулась, он и улыбку эту поднял на руки:
- Мы с вами друзья по несчастью. И ведь незаслуженно, правда? И вы
красивая, и я красивый, какого им хрена нужно, не понимаю. До чего плохой
народ, привередливый, убиться можно!
Потом они бродили по парку, ели мороженое в каком-то кафе и под вечер
попали на футбольный матч. Смотрели, болели, Дмитрий Дмитриевич вякал:
- До чего это полезная штука: футбол! В особенности для умственного
развития! Ну, что ж? Я вижу, что они только и будут делать, что гонять этот
мяч... Не поискать ли других острых ощущений? Например, кино?
А через минуту он решительно предложил:
- Нет, отставить кино! В кино жарко, и поэтому мне страшно захотелось
чаю. Пойдемте к вам чай пить.
Так началась эта любовь. Евгения Алексеевна не противилась любви, потому
что любовь хорошая вещь, а у Васильева все выходило весело и просто, как
будто иначе и быть не могло.
Но через три дня Васильев уезжал. На прощанье он взял ее за плечи и сказал:
- Вы прекрасны, Евгения Алексеевна, вы замечательны, но я не буду на вас
жениться...
- О, нет...
- Я боюсь жениться. У вас двое детей, семья, а я и без детей муж, по всей
вероятности, неважный. Мне страшно, просто страшно. Это, знаете, очень
тяжело, когда тебя жена бросает. Это удивительно неприятно! Брр! И с тех
пор я боюсь. Перепуган. Хочется побыть одному, это далеко не так опасно.
Но если вам нужен будет помощник для ... какого-нибудь там дела, морду
кому-нибудь набить или в этом роде, - я в вашем распоряжении.
Он уехал, а Евгения Алексеевна, отдохнув от неожиданного любовного
шквала, грустно почувствовала, что ее жизнь вплотную подошла к
безнадежности.
Проходили дни. В душе крепко поместился и занял много места образ
Дмитрия Дмитриевича. Нет, это не была случайная греховная шутка. Образ
Васильева был милым и притягательным образом, и поэтому так щемило
сердце, ибо оно понимало, что Дмитрий Дмитриевич испугался двух детей и
сложностей новой семьи. Хотелось нежно сказать ему:
- Милый, не нужно бояться моих детей, они добрые, прекрасные существа,
они щедро заплатят за отцовскую ласку.
Дети теперь вспоминались с нестерпимой нежностью. В будущем только они
стояли рядом с нею, а капризная прелесть Дмитрия Дмитриевича могла
годиться только для игры воображения. Что он такое? Случайный расписной
пряник, мгновенный луч зимнего солнца? Дети... И вот это будущее. И
только!
От Игоря было получено одно письмо. В аккуратных ученических строчках
его было беспокойство. Игорь писал:
"Мама, мы здесь живем у дедушки и у бабушки. Мы сильно скучаем. Дома
жить лучше. Дедушка нам все рассказывает, а бабушка мало рассказывает.
Речки здесь никакой нету и пароходов нету. Яблок тоже нету, только есть
вишни. На деревья нельзя лазить, а бабушка нам дает вишни, а другие вишни
продает на базаре. Я тоже ходил на базар, только вишней не продавал, а
смотрел на людей, какие люди. Вчера приехал папа и уехал. Целую тебя
тысячу раз.
Любимый твой сын Игорь Жуков".
Евгения Алексеевна задумалась над письмом. Только одна строчка говорила
прямо: "Дома жить лучше".
Бабушка, по всей вероятности, не очень ласкова с детьми. Вишен для них
жалеет. И зачем приезжал папа? Что ему нужно?
Беспокойство Евгении Алексеевны не успело разгореться как следует, -
пришло второе письмо:
"Милая наша мамочка, нельзя больше терпеть. Забери нас отсюда. Яблок еще
нету, а вишней нам дают мало, все жадничают. Мамочка, забери скорей,
приезжай, потому что терпения больше нету.
Любимый твой сын Игорь Жуков".
Евгения Алексеевна в первый момент растерялась. Что нужно делать?
Сказать Жукову? Ехать самой? Послать кого-нибудь? Кого послать? Ага,
того самого провожатого.
Она бросилась к телефону. После разрыва она первый раз услышала голос
мужа в телефонной трубке. Голос был домашний, знакомый. Он теперь
казался самодовольным и сытым. Разговор был такой:
- Чепуха! Я был там в командировке. Прекрасно все.
- Но дети не хотят жить.
- Мало ли чего? Чего могут хотеть дети!
- Я не хочу спорить. Вы можете послать того самого молодого человека?
- Нет, не могу.
- Что?
- Не могу я никого посылать. И не хочу.
- Вы не хотите?
- Не хочу.
- Хорошо, я сама поеду. Но вы должны помочь деньгами.
- Благодарю вас, не хочется участвовать в ваших истериках, капризах. И
предупреждаю: до сентября я все равно денег вам присылать не буду.
Евгения Алексеевна хотела еще что-то сказать, но трубка упала.
Никогда еще ни один человек в жизни не вызывал у нее такой ненависти.
Отправка детей в Умань была для Жукова только выгодным предприятием.
Как мог этот жалкий человек обмануть ее? Зачем она малодушно поддалась
его предложению? Неужели? Ну, конечно, и она поступила, как жадная
тварь, которой мешали дети. Дмитрий Дмитриевич? Ну, что ж? И он боится
этих несчастных детей. Всем они мешают, у всех стоит на дороге, все хотят
столкнуть их куда-нибудь, запрятать.
В полном развернутом гневе действовала Евгения Алексеевна в эти дни.
Выхлопотала себе трехдневный отпуск. Продала две бархатные гардины и
старые золотые часы, послала телеграмму Игорю. И самое главное:
налитыми гневом глазами глянула на телефонную трубку на столе и сказала:
- Вы не будете платить? Посмотрим! На другое утро она подала заявление в
суд. Слово "алименты" мелькало в коридорах суда.
Вечером она выехала в Умань. В ее душе теснились большие чувства:
взволнованная и грустная любовь к детям, обиженная нежность к Дмитрию
Дмитриевичу и нестерпимая ненависть к Жукову.
У стариков Жуковых она была от поезда до поезда. Там она нашла такую
раскаленную атмосферу вражды и такую войну, что задерживаться нельзя
было ни на один час, тем более, что ее приезд очень усилил детскую сторону.
После первых ошеломляющих объятий и слез дети оставили мать и
бросились на врага.
У Оли личико сделалось злым и нахмуренным, и на нем было написано
только одно: беспощадность. Она входила в комнаты с большой палкой и
старалась колотить этой палкой по всему решительно: по столам и стульям,
по подоконникам, она только стекло почему-то не била. Старики старались
отнять у нее палку и спрятать. Потеряв оружие, Оля замахивалась ручонкой
на деда, закусывала губу и шла искать другую палку, не теряя на лице
выражения беспощадности. Дедушка следил за ней настороженным глазом
разведчика и говорил:
- Плохих воспитали детей, сударыня! Разве это ребенок? Это моровое
поветрие!
Игорь смотрит на дедушку с искренним презрением:
- Это вы моровое поветрие! Вы имеете право бить нас ремешками? Имеете
право?
- Не лазьте по деревьям!
- Жаднюги! - с отвращением продолжает Игорь. - Сквалыги! Скупердяи!
Он - Кашей, а она - баба-яга!
- Игорь! Что ты говоришь! - останавливает сына мать.
- Ого! Он еще и не так говорил. Скажи как ты говорил?
- Как я говорил? Отцу они такого наговорили! - Игорь передразнил: - У
нас ваши птенчики, как у Христа за пазухой. У Христа! Он сам, как Христос,
ха. По десять вишен на обед! За пазухой! А что он про тебя говорил?
Говорил: ваша мать за отцом поплакала, поплакала!
В переполненном твердом вагоне, кое-как разместив вещи и детей, Евгения
Алексеевна оглянулась с отчаянием, как будто только что выскочила из
горящего дома. У Оли и в вагоне оставалось на лице выражение
беспощадности, и она не интересовалась ни окнами, ни коровами. Игорь без
конца вспоминал отдельные случаи и словечки. Евгения Алексеевна
смотрела на детей, и ей хотелось плакать не то от любви, не то от горя.
Снова у Евгении Алексеевны потекли дни, наполненные активностью
сердца, заботами и одиночеством. Одиночество пришло новое, независимое
от людей и дел. Оно таилось в глубине души, питалось гневом и любовью. Но
гнев отодвинул любовь в самый далекий угол. Без рассуждений и
доказательств пришла уверенность, что Жуков преступник, человек опасный
для общества и людей, самое низкое существо в природе. Досадить ему,
оскорбить, убить, мучить могло сделаться мечтой ее жизни.
И поэтому с таким жестким злорадством она выслушала его голос в
телефонной трубке после постановления суда, присудившего Жукову уплату
алиментов по двести пятьдесят рублей в месяц:
- Я чего угодно мог ожидать от вас, но такой гадости не ожидал...
- Угу!
- Что? Вы обыкновенная жадная баба, для которой благородство
непонятная вещь.
- Как вы сказали? Благородство?
- Да, благородство. Я оставил вам полную квартиру добра, библиотеку,
картины, вещи...
- Это вы из трусости оставили, из подлости, потому что вы - червяк....
- А теперь вы позорите мое имя, мою семью...
Силы изменили Евгении Алексеевне. Она из всей силы взяла трубку обеими
руками, как будто это было горло Жукова, потрясла трубкой и хрипло
закричала в нее:
- Мелкая тварь, червяк, разве у тебя может быть семья?
Она произносила бранные слова, и они ее не удовлетворяли, а других, более
оскорбительных, она не находила. Для нее самой становилась невыносимой
эта одинокая ненависть. Нужно было о ней кому-то рассказывать, усиливая
краски, вызывать у людей такую же ненависть, добиться того, чтобы люди
называли Жукова мерзавцем, червяком. Хотелось, чтобы люди презирали
Жукова и выражали это презрение с такой же силой, как она. Но ей некого
было привлечь в соучастники своей злобы, и она удивленно раздумывала:
почему люди не видят всей низости Жукова, почему разговаривают с ним,
работают, шутят, подают ему руку.
Но люди не видели отвратительной сущности Жукова и не поступали с ним
так, как хотелось Евгении Алексеевне. Только дети видели всю глубину ее
горя и раздражения, и с детьми она давно перестала стесняться. Очень часто
вспоминала при них о муже, выражала презрительные мысли, произносила
оскорбительные слова. С особым торжеством она сообщила им о
постановлении суда:
- Ваш милый папенька воображает, что мне нужна его милостыня - двести
рублей! Эта гадина забыла, что живет в Советском государстве. Будет
платить по суду, а не заплатит, в тюрьме насидится!
Дети выслушивали такие слова молча. Оля при этом хмурилась и сердито
задумывалась. Игорь посматривал иронически.
В характере детей после поездки к дедушке произошли изменения. Евгения
Алексеевна видела их, но у нее не находилось свободной души, чтобы
задуматься над этим. Она останавливала внимание на том или ином детском
проявлении, но в ту же минуту на нее стремительно набегали новые заботы и
приступы гнева.
У Игоря изменилось даже выражение лица. Раньше на нем всегда была
разлита простая и доверчивая ясность, украшенная спокойной и умной
бодростью карих глаз. Теперь на этом лице все чаще и чаще стало появляться
выражение хитроватой подозрительности и ссужающей насмешки. Он
научился посматривать вкось, прищурив глаза, его губы умели теперь
неуловимо змеиться, как будто они надолго заряжены были презрением.
У соседей была вечеринка, - конечно, обычное семейное веселье, какое
может быть у каждого. Вечером из их квартиры доносятся звуки патефона и
шарканье ног на полу - танцуют. Игорь лежит уже в постели. Он
налаживает свою высокомерную и всепонимающую гримасу и говорит:
- Накрали советских денег, а теперь танцуют!
Мать удивлена:
- Откуда ты знаешь, что они накрали?
- Конечно, накрали, - с пренебрежительной уверенностью говорит Игорь,
- а что им стоит накрасть? Коротков, знаешь, где служит? Он магазином
заведует. Взял и накрал.
- Как тебе не стыдно, Игорь, сочинять такие сплетни? Как тебе не стыдно?
- Им не стыдно красть, а чего мне будет стыдно? - так же уверенно
говорит Игорь и смотрит на мать с таким выражением, как будто знает, что и
она что-то "накрала", ему только не хочется говорить.
Глубокой осенью у Евгении Алексеевны остановилась приехавшая в Москву
на несколько дней сестра Надежда Алексеевна Соколова. Она была гораздо
старше Евгении и массивнее ее. От нее отдавало тем приятным и
убедительным покоем, какой бывает у счастливых, многодетных матерей.
Евгения Алексеевна обрадовалась ей и с жаром посвятила во все
подробности своей затянувшейся катастрофы. Разговаривали они больше в
спальне наедине, но иногда за обедом Евгения Алексеевна не могла
удержаться. Отвечая на ее сетования, Надежда как-то сказала:
- Да ты брось нудьгой заниматься! Чего ты ноешь? Выходи замуж второй
раз! На них смотришь? На Игоря? Да Игорю мужчина нужнее, чем тебе. Что
он у тебя растет в бабской компании? Не кривись, Игорь, - смотри, какой
деспотический сын! Он хочет, чтобы мать только и знала, что за ним ходить.
Выходи. Ихний брат к чужим детям лучше относится, чем мы. Они шире...
Игорь ничего не сказал на это, только пристально рассматривал тетку
немигающими глазами. Но когда Надежда уехала, Игорь не пожалел ее:
- Ездят тут разные... Жила у нас пять дней, все даром, конечно, для нее
выгода. На чужой счет... еще бы!
- Игорь, меня начинают раздражать твои разговоры!
- Конечно, тебя раздражают! Она тебе наговорила, наговорила, про мужчин
разных! Выходи замуж, выходи замуж, так ты и рада!
- Игорь, перестань!
Евгения Алексеевна крикнула это громко и раздраженно, но Игорь не
испугался и не смутился. По его губам пробежала эта самая змейка, а глаза
смотрели понимающие и недобрые.
О характере Игоря доходили плохие слухи и из школы. Потом Евгению
Алексеевну пригласил директор.
- Сажите, откуда у вашего мальчика такие настроения? Я не допускаю
мысли, что это ваше влияние.
- А что такое?
- Да нехорошо, очень нехорошо. Об учителях он не говорит иначе, как с
осуждением. Учительнице сказал в глаза: вы такая вредная, потому что
жалованье за это получаете! И вообще в классе он составляет ядро... ну...
сопротивления.
Директор при Евгении Алексеевне вызвал Игоря и сказал ему:
- Игорь, вот при матери дай обещание, что ты одумаешься.
Игорь быстро глянул на мать и нагло скривил рот.
Переступил с ноги на ногу и отвернулся с скучающим видом.
- Ну, что же ты молчишь?
Игорь посмотрел вниз и снова отвернулся.
- Ничего не скажешь?
Игорь поперхнулся смехом - так неожиданно смех набежал на него, но в
первый же момент остановил смех и сказал рассеянно:
- Ничего не скажу.
Директор еще несколько секунд смотрел на Игоря и отпустил его:
- Ну, иди.
Мать возвратилась домой испуганная. Перед этой мальчишеской злобностью
она стояла в полней беспомощности. В ее душе давно все было разбросано в
беспорядке, как в неубранной спальне. А у Игоря начинала проглядывать
цельная личность, и эту цельность ни понять, ни даже представить Евгения
Алексеевна не умела.
Жизнь ее все больше и больше тонула в раздражающих мелочах. На службе
произошло несколько конфликтов, виновата в них была главным образом ее
нервность. Алименты от Жукова поступали неаккуратно, нужно было писать
на него жалобы. Жуков уже не звонил ей, но о его жизни и делах доходили
отзвуки. У новой жены его родился ребенок, и Жуков поэтому возбудил дело
об уменьшении суммы алиментов.
Весной он на улице встретил Игоря, усадил в машину, катал по
Ленинградскому шоссе, а на прощание подарил свой ножик, состоящий из
одиннадцати предметов. Игорь возвратился с прогулки в восторженном
состоянии, размахивал руками и все рассказывал о новых местах, папиных
шутках и папиной машине. Ножик он привязал на шнурок к карману брюк,
целый день раскрывал и закрывал его, а вечером достал где-то прутик, долго
обстругивал его, насорил во всех комнатах и. наконец, обрезал палец, но
никому не сказал об этом и полчаса обмывал палец в умывальнике. Евгения
Алексеевна увидела кровь, вскрикнула:
- Ах, ты, господи, Игорь, что ты делаешь? Брось свой гадкий нож!
Игорь обернулся к ней озлобленный:
- Ты имеешь право говорить "гадкий нож"? Ты имеешь право? Ты мне его
не подарила! А теперь "гадкий нож"! Потому что папка подарил! Так тебе
жалко?
Евгения Алексеевна плакала в одиночку, потому что и дома не от кого было
ожидать сочувствия. Оля не воевала с матерью и не дерзила ей, но она
перестала повиноваться матери, и это выходило у нее замечательно, без
оглядки и страха. Целыми днями она пропадала то во дворе, то у соседей,
возвращалась домой измазанная, никогда ни о чем не рассказывала и не
отзывалась на домашние события. Иногда она останавливалась против
матери, закусив нижнюю губу, смотрела на нее сурово и непонятно и так же
бессмысленно поворачивалась и уходила. Запрещений матери она никогда не
дослушивала до конца, - над ней не было никакой власти. Даже в те
минуты, когда мать меняла Оле белье или платье, Оля смотрела в сторону и
думала о своем.
Наступали тяжелые дни, полные отчаяния и растерянности. Не такое уже и
давнее время счастья перестало даже мелькать в воспоминаниях, да и что
хорошего могла принести память, если в памяти нельзя было обойтись без
Жукова?
Весной Евгения Алексеевна начала подумывать о смерти. Она еще не вполне
ясно представляла, что может произойти, но смерть перестала быть
страшной.
От Дмитрия Дмитриевича изредка приходили письма нежные и уклончивые
в одно время. В апреле он приехал снова в командировку, задержал ее руку в
своей, и взгляд его не то просил о прощении, не то говорил о любви. Из
треста они вышли вместе. Она ускорила шаг, как будто надеялась, что он не
догонит ее. Он взял ее за локоть и сказал суровым, серьезным голосом:
- Евгения Алексеевна, нельзя же так.
- А как можно? - она остановилась на улице и посмотрела в его глаза. Он
ответил ей глубоким взглядом серых глаз, но ничего не сказал. Поднял шляпу
и свернул в переулок.
В мае произошли события.
В одной из соседних квартир муж сильно избил жену. Он бил ее ногами и
кулаками, выбросил на лестницу. Муж был журналист, пользовался
известностью, считался знатоком в каких-то специальных вопросах. Все
верили, что Горохов талантливый и хороший человек. Избитая жена
переночевала одну ночь у Корот-ковых. И Коротковы, и Жуковы, и другие
знали, что Горохов с женой обращается плохо, а она не способна даже
подумать о протесте. Все привыкли считать, что это касается Гороховых, это
их семейный стиль, рассказывали о них анекдоты, смеялись, но при встрече с
Гороховым не высказывали сомнений в том, что он хороший и талантливый
человек.
Узнав о новом скандале, Евгения Алексеевна долго ходила из комнаты в
комнату, молча любовалась узором на скатерти, потом нашла в столовой
забытую на столе бутылочку с уксусом и долго рассматривала белые
фигурные буквы на темно-синем фоне этикетки. Края этикетки были
желтые, и было там написано много разных слов; она увлеклась одним:
"мособлпищепромсоюз". В ее глазах сверкнула даже улыбка иронии; не так
легко было перевести это слово на обыкновенный язык: московский
областной пище-промышленный союз. А может быть, и не так, пищепромышленный
как-то нехорошо. Ее глаза остановились на скромной
виньетке, удивились ее простоте.
Осторожно поставив бутылочку на стол, она вышла на лестницу, спустилась
вниз и позвонила к Коротковым. Там выслушала жалкий бабий равнодушный
лепет избитой жены, глядела на нее сухими воспаленными глазами и ушла,
не чувствуя ни своего тела, ни своей души.
Поднимаясь по лестнице, она неожиданно для себя толкнула дверь Горохова.
Ее никто не встретил. В первой комнате сидела девочка лет четырех, прямо
на голом, грязном полу и перебирала табачные коробки. Во второй комнате
за письменным столом она увидела самого Горохова. Это был маленький
человечек с узким носиком. Он удивленно поднял голову к Евгении
Алексеевне и по привычке приветливо улыбнулся, но заметил что-то
странное в ее горящих глазах и привстал. Евгения Алексеевна прислонилась
плечом к двери и сказала, не помня себя:
- Знаешь что? Знаешь что, мерзавец? Я сейчас напишу в газету.
Он смотрел на нее зло и растерянно, потом положил ручку на стол и
отодвинул кресло одной рукой. Она быстро подалась к нему и крикнула:
- Все напишу, вот увидишь, скотина!
Ей показалось, что он хочет ее ударить. Она бросилась вон из комнаты, но
страха у нее не было, ее переполняли гнев и жажда мести. Влетев в свою
комнату, она сразу же открыла ящик письменного стола и достала бумагу.
Игорь сидел на ковре и раскладывал палочки, проверяя их длину. Увидев
мать, Игорь бросил работу и подошел к ней:
- Мама, ты получила деньги?
- Какие деньги? - спросила она.
- От отца. Папины деньги получила?
Евгения Алексеевна бросила удивленный взгляд на сына. У него вздрагивала
губа. Но Евгения Алексеевна думала все-таки о Горохове.
- Получила, а тебе что нужно?
- Мне нужно купить "конструктор". Это игра. Мне нужно. Стоит тридцать
рублей.
- Хорошо... А при чем папины деньги? Деньги все одинаковы.
- Нет, не одинаковы. То твои деньги, а то мои! Мать пораженная смотрела
на сына. Все слова куда-то провалились.
- Ты чего на меня смотришь? - сгримасничал Игорь. - Деньги эти папа
для нас дает. Они наши, а мне нужно купить "конструктор"... И давай!
Лицо у Игоря было ужасно: это было соединение наглости, глупости и
бесстыдства. Евгения Алексеевна побледнела, отвалилась на спинку стула,
но увидела приготовленный листик бумаги и... все поняла. В самой глубине
души стало тихо. Не делая ни одного лишнего движения, ничего не выражая
на белом лице, она из стола достала пачку десяток и положила на стекло.
Потом сказала Игорю, вкладывая в каждое слово тот грохот, который только
что прокатился в душе:
- Щенок! Вот деньги, видишь? Говори, видишь?
- Вижу, - сказал тихо испуганный Игорь, не трогаясь с места, как будто
его ноги приклеились к полу.
- Смотри!
Евгения Алексеевна на том же заготовленном листке бумаги написала
несколько строк.
- Слушай, что я написала:
"Гражданину Жукову.
Возвращаю поступившие от вас деньги. Больше присылать не трудитесь.
Лучше голодать, чем принимать помощь от такого, как вы. Е.".
Не отрываясь взглядом от лица сына, она запечатала деньги и записку в
конверт. У Игоря было прежнее испуганное выражение, но в глазах уже
заиграли искорки вдохновенного интереса.
- Этот пакет ты отнесешь этому гражданину, который бросил тебя, а теперь
подкупил тебя старым ножиком. Отнесешь к нему на службу. Понял?
Игорь кивнул головой.
- Отнесешь и отдашь швейцару. Никаких разговоров с от... с Жуковым.
Игорь снова кивнул головой. Он уже разрумянивался на глазах и следил за
матерью, как за творящимся чудом.
Евгения Алексеевна вспомнила, что-то еще нужно сделать...
- Ага! Там рядом редакция газеты... Впрочем, это я отправлю по почте.
- А зачем газета? Тоже о... этом... Жу...
- О Горохове. Напишу о Горохове!
- Ой, мамочка! И ногами бил, и линейкой! Ты напишешь?
Она с недоверием присматривалась к Игорю. Мать не хотела верить его
сочувствию. Но Игорь серьезно и горячо смотрел ей в глаза.
- Ну, иди, - сказала она сдержанно.
Он выбежал из комнаты, не надевая кепки. Евгения Алексеевна подошла к
окну и видела, как он быстро перебегал улицу, в его руке белел конверт, в
котором она возвращала жизни свое унижение. Она открыла окно. На небе
происходило оживленное движение: от горизонта шли грозовые тучи.
Главные их силы мрачно чернели, а впереди клубились веселые белые
разведчики; далеко еще ворчал гром, от него в комначу входила прохлада.
Евгения Алексеевна глубоко вздохнула и села писать письмо в газету. Гнева
в ней уже не было, но была холодная, уверенная жесткость.
Игорь возвратился через полчаса. Он вошел подтянутый и бодрый, стал в
дверях и сказал звонко:
- Все сделал, мама!
Мать с непривычной, новой радостью взяла его за плечи. Он отвел было
глаза, но сейчас же глянул ей в лицо чистым карим лучом и сказал:
- Знаешь что? Я и ножик отдал.
Письмо Евгении Алексеевны в га
...Поділитися у соцмережах
