Жанр: Дом
Книга для родителей
...от сукин сын, а Веткин к
нему мостится.
- Ну?
- Так это другое дело. Это к старику придирка, а мальчишке какое дело?
Мальчишка должен понимать, что отцу трудно, отец и думает, как лучше.
Нашел-таки спички, смотри, куда залезли! Теперь детвора стала такая, - все
сама, и делает сама, и понимает сама, а ты за нее отвечай!
Ванька настоял на своем и поступил в наш фабзавуч. Городской дядя, таким
образом, был оставлен в потенциальном состоянии.
Описанный случай меня заинтересовал в нескольких разрезах. Хотелось
увидеть поближе всю мотивационную натуру Ваньки, нужно было выяснить
и другое, как такие натуры делаются? Для нашего брата, педагога, второй
вопрос представляет настолько важное значение, что мне не стыдно было
поучиться кое-чему у такой кустарной педагогической организации, как
семья Веткиных. При этом мне не могло прийти в голову, что Ванькина
натура дана от природы, что она не является результатом хорошей
воспитательной работы.
Среди так называемой широкой публики у нас широко распространено
знание того, что теория Ломброзо ошибочна, что хорошее воспитание из
любого сырого материала может выковать интересный и здоровый характер.
Это правильное и симпатичное убеждение, но, к сожалению, у нас оно не
всегда приводит к практическим результатам. Это происходит потому, что
значительная часть наших педагогов исповедует пренебрежение к Ломброзо
только в теоретических разговорах, в докладах и речах, на диспутах и
конференциях. В этих случаях они решительно высказываются против
Ломброзо, но на деле, в будничной практической сфере эти противники
Ломброзо не умеют точно и целесообразно работать над созданием
характера и всегда имеют склонность в трудных случаях потихоньку смыться
и оставить природное сырье в первоначальном виде.
Эта линия положила начало многим завирательным писаниям и теориям.
Отсюда "стала есть" и педология, отсюда, в порядке хитроумного
непротивления, пошла и теория свободного воспитания, а еще естественнее
- пошли отсюда же обыкновенные житейские умывания рук; воздевания тех
же конечностей, отмахивание теми же конечностями, сопровождаемые
обычными словечками:
- Ужасный мальчик!
- Безнадежный тип!
- Мы бессильны!
- Неисправим!
- Мы на него махнули рукой!
- Нужен специальный режим!
Уничтожение педологии, всенародный провал "свободного воспитания"
произошли на наших глазах. Но неудачникам педагогам стало от этого еще
труднее, ибо теперь ничем теоретическим нельзя прикрыть их практическую
немощь, а если говорить без обиняков и реверансов - их непобедимую лень.
Ломброзо можно смешать с грязью только единственным способом -
большой практической работой над воспитанием характера. А эта работа
вовсе не такая легкая, она требует напряжения, терпения и настойчивости.
Многие же наши деятели чистосердечно думают, что достаточно чуточку
поплясать над поверженным Ломброзо и изречь несколько анафем, и долг их
выполнен.
Вся эта "практическая" печаль состоит, впрочем, не из одной лени. В
большинстве случаев здесь присутствует настоящее, искреннее и тайное
убеждение, что, на самом деле, если человек зародился бандитом, то
бандитом и издохнет, что горбатого могила исправит, что яблочко от яблони
недалеко падает.
Я исповедую бесконечную, бесшабашную и безоглядную уверенность в
неограниченном могуществе воспитательной работы, в особенности в
общественных условиях Советского Союза. Я не знаю ни одного случая,
когда бы полноценный характер возник без здоровой воспитательной
обстановки, или, наоборот, когда характер исковерканный получился бы,
несмотря на правильную воспитательную работу. И поэтому я не усомнился
в том, что благородство Ванькиной натуры должно привести меня к
естественному его источнику - к глубокой и разумной семейной
педагогике.
А с Ванькой старшим я поговорил при первом удобном случае, который
произошел в том же лесу, только в самой его глубине, подальше от
извилистых дорожек в город. В выходной день я просто бродил в этом месте,
соблазненный возможностью побыть одному и подумать над разными
жизненными вопросами. Ванька собирал грибы. Еще раньше Степан
Денисович говорил мне:
- Грибы - это хорошо придумано. Когда у человека денег нету, можно
пойти и насобирать грибов. Хорошая приправа и даром! Ягода - в том же
духе. Еще крапива, молодая только.
Ванька ходил по лесу с большой кошелкой и собирал именно грибы -
маслята. Из кошелки они уже выглядывали влажной аппетитной верхушкой,
и Ванька из подола рубахи соорудил нечто вроде мешка и складывал туда
последние экземпляры. Он поздоровался со мной и сказал:
- Батько грибы страшно любит. И жареные и соленые. Только здесь белых
грибов нет, а он больше всего белые любит.
Я сел на пень и закурил. Ванька расположился против меня на травке и
поставил кошелку к дереву, Я спросил у него прямо:
- Ваня, меня интересует один вопрос. Ты отказался жить у дяди из
гордости... Отец твой правильно сказал, так же?
- Не из гордости, - ответил Ваня и ясно на меня глянул голубыми
спокойными глазами. - Чего из гордости? Просто не хочу, на что мне этот
дядя?
- Но ведь у дяди лучше? И семье твоей облегчение.
Я это сказал и сразу же почувствовал угрызения совести, даже виновато
улыбнулся, но синева Ванькиных глаз была по-прежнему спокойна:
- Батьку это правда, что трудно, а только... чего ж нам расходиться? Тогда
еще труднее будет.
Вероятно, мое лицо в этот момент приобрело какое-то особенно глупое
выражение, потому что Ванька весело расхохотался, даже его босые ноги
насмешливо подпрыгнули на травке:
- Вы думаете что? Вы думаете, батько для чего меня к дяде отправил?
Думаете, чтобы нас меньше осталось? Н-нет! Батько у нас такой хитрый...
прямо, как тот... как муха! Это он хотел, чтобы мне лучше было! Видите,
какой он!
- И тебе было бы легче, и ему было бы легче, - настаивал я на своем.
- Н-нет, - продолжал Ваня по-прежнему весело. - Разве ему один человек
- что? Ему ничего. А теперь я в ФЗУ двадцать восемь рублей заробляю,
видите? Это он для меня хотел.
- А ты отказался от лучшего?
- Да чего там лучшего? - сказал Ваня уже серьезно. - Это разве хорошо,
батыга бросать? Хорошо, да? А там ничего лучшего, а все хуже. Только там
едят, ну, и все. А у нас дома лучше. Как сядут, во! Весело! И батько у нас
веселый, и мать! У нас, конечно, нет балыка. А вы думаете, балык вкусный?
- Вкусный.
- Ой, какой там вкусный! Гадость! А картошка с грибами, вы думаете, как?
Целый чугун! А батько еще и приговаривает что-нибудь. И пацаны у нас
хорошие, и девчата. Чего я там не видел?
Так я ничего и не выяснил в этом разговоре. Ваня не признавал никакой
гордости, а уверял меня, что дома лучше. Когда мы прощались, он сказал мне
ласково и в то же время как-то особенно задорно:
- А вы приходите сегодня к нам ужинать. Картошку с грибами. Вы думаете,
не хватит? Ого! Вы приходите.
- А что же, и приду!
- Честное слово, приходите! В семь часов. Хорошо? В семь часов я
отправился к Веткиным. На веранде сидел у стола Степан Денисович и читал
газету. У летней кухни, построенной в сторонке, хозяйничали Анна
Семеновна и Оксана. Оксана глянула на меня, не отрывая рук от сковородки,
и ласково улыбнулась, сказав что-то матери. Анна Семеновна оглянулась,
подхватила фартук, завертела им вокруг пальцев и пошла мне навстречу:
- Вот как хорошо, что пришли! Ванька говорил, что придете. Степан, ну,
принимай же, гостя, довольно тебе политикой заниматься.
Степан Денисович снял очки и положил их на газету. Потом ухватил бороду
и засосал губами, но это была озабоченность гостеприимная и чуточку
ироническая. В дверях хаты стоял Ванька старший, ухватился обеими руками
за притолоку и улыбнулся. Под одной его рукой прошмыгнул в хату Васька, а
из-под другой руки, опершись на колени ручонками, выглядывала румяная
Маруся и щурила на меня глазенки.
Через пять минут мы расположились за большим столом на лавках. На столе
не было скатерти, но стол блестел чистотой натурального дерева. Залезая за
стол, я не мог удержаться и любовно провел рукой по его приятной белизне.
Степан Денисович заметил это движение и сказал:
- Вам нравится? Я тоже люблю некрашеный стол. Это настоящее дело,
природное, тут никого нельзя надуть. А скатерть, бывает, и так, нарочно
покупают серенькую, чтобы не видно было, если припачкается. А здесь
чистота без всяких разговоров.
Дома Степан Денисович был новый, более уверенный и веселый, лицо у него
вольнее играло мускулами, и он почти не сосал свой таинственный леденец.
Возле печи, занавешенной белой занавеской, стояли Ванька старший,
Витька, Семен и Ванюшка, - вся первая бригада, и, улыбаясь, слушали отца.
В комнату шумно влетела семилетняя Люба, - самая смуглая из Веткиных,
- у нее лицо почти оливкового оттенка. В отличие от прочих, ее шея
украшена ожерельем из красных ягод растения, называемого в наших местах
глодом. Люба вскрикнула:
- Ой, опоздала, опоздала! Ванюшка, давай!
Кареглазый, суровый Ванюшка присел у нижней полки шкафика и
размеренно начал подавать Любе сначала корзинку с нарезанным хлебом,
потом глубокие тарелки, потом несколько ножей, две солонки и
алюминиевые чайные ложки. Сестра отвечала неприступному спокойствию
Ванюшки самым горячим движением вокруг стола, отчего по комнате
прошел какой-то особенно милый и теплый ветерок.
Пока Люба и Ванюшка накрывали на стол, Ванька старший и Витька
вытащили из-под спального помоста два маленьких "козлика" и уложили на
них широкую доску, такую же чистую, как и стол. Рядом с помостом, таким
образом, протянулся длинный походный столик и на нем немедленно стали
тарелки, принесенные бурным вихрем оливковой Любы. Не успел я
оглянуться, как за этим столиком собралась компания: Маруся, Вера, Гриша,
Катя и Петька - вся семейная "мелочь" в полном составе. Каждый из них
приволок с собой и мебель. Маруся выкатила из-под помоста круглый
чурбачок. Близнецы Катя и Петька, кажется, пришли из другой комнаты. Они
вошли серьезные и даже озабоченные, и оба прижимали к седалищным
местам крошечные сосновые табуреточки. Эти явились в совершенно
оборудованном состоянии. Так, не отрывая от собственных тел табуреточек,
они и протискались за импровизированный стол и, как только уселись,
затихли в серьезном ожидании.
Четырехлетняя Вера, напротив, отличалась веселым характером. Она была
очень похожа на Марусю, такая же краснощекая и живая, только у Маруси
уже отросли косы, а Вера стрижена под машинку. Она, как только уселась за
стол, ухватила алюминиевую ложку и о чем-то загримасничала, ни к кому,
впрочем, не обращаясь, просто в яркое, летнее, солнечное окно, а ложкой
застучала по столу. Ванюшка от шкафика оглянулся на нее и сердито
нахмурил брови, намекая на ложку. Вера загримасничала на Ванюшку,
лукаво заиграла щечками и высоко замахнулась ложкой, угрожая с треском
опустить ее на тарелку. У нее готов был сорваться закатистый громкий смех,
но Ванька старший поймал ее ручонку вместе с ложкой. Вера подняла на
него прекрасные большие глаза и улыбнулась нежно и трогательно. Ванька,
не выпуская ее руки, что-то зашептал ей, наклонившись, и Вера слушала его
внимательно, скосив глазки, и шептала тем срывающимся на звон шепотом,
который бывает только у четырехлетних:
- Ага... ага... не буду... не буду...
Я залюбовался этой игрой и пропустил самый торжественный момент: и на
нашем столе и на примостке "мелочи" появились чугунки с картофелем, у
нас побольше, у "мелочи" поменьше, а Анна Семеновна уже была не в
темном кухонном фартуке, а в свежем, ярком, розовом. Оксана и Семен
принесли две глубоких миски с жареными грибами и поставили их на стол.
Семья спокойно рассаживалась. К моему удивлению, Ванька старший уселся
не за нашим столом, а за примостком, с узкого конца, рядом с Марусей. Он
весело нахмурил лицо и приподнял крышку над чугунком. Из чугунка
повалил густой ароматный пар. Маруся надула щечки, заглянула в чугунок,
радостно обожглась горячим его дыханием и неожиданно громко запела и
захлопала в ладошки, оглядывая всю свою компанию:
- Картошка в одежке! Картошка в одежке! Наш стол сочувственно оглянулся
на малышей, но они на нас не обратили внимания. Вера тоже захлопала и
тоже запела, хотя она картошки еще и не видала. Катя и Петька по-прежнему
сидели серьезные и недоступные никаким соблазнам мира, на чугунок даже
не посмотрели.
Степан Денисович сказал:
- У Веры будет контральто. Слышите, она вторит? Только чуточку диезит,
чуточку диезит.
Ванька старший уже накладывал картофель в тарелку Веры и сказал ей с
шутливой угрозой:
- Верка, ты чего диезишь? Вера прекратила пение и потерялась между
картошкой на тарелке и вопросом брата:
- А?
- Диезишь чего? Вера переспросила:
- Едишь? - но в этот момент картошка уже производила на нее более
сильное впечатление, и она забыла о брате.
Анна Семеновна положила на тарелку мне, мужу и себе и передала бразды
правления Оксане. Все занялись раздеванием картошки. Но Ванька старший
вдруг вскочил из-за примостка и вскрикнул панически:
- Селедку ж забыли!
Все громко засмеялись. Только Степан Денисович укорительно глянул в
сторону Ваньки:
- Ах, чудак! Так и ужин мог без селедки пройти. Ванька выбежал из хаты и
возвратился, запыхавшись, держа в обеих руках глубокие тарелки,
наполненные нарезанной селедкой, перемешанной с луком.
- Селедка, - это его инициатива, - сказал Степан Денисович, - ах ты,
чудак, чуть не забыл!
Я тоже улыбнулся забывчивости Ваньки. И вообще мне хотелось улыбаться в
этой приятной компании. Мне и раньше случалось бывать в гостях, и не
помню случая, чтобы меня принимали вот такой единодушной семьей.
Обыкновенно детей удаляли в какие-то семейные закоулки, и пиршество
происходило только между взрослыми. Занимали меня и многие другие
детали ужина. Мне очень понравилось, например, что ребята умели в
каждый момент объединить и интерес ко мне, как к гостю, и интерес к еде, и
память о каких-то своих обязанностях, и в то же время не забывали и о
собственных мелких делишках. Они радостно блестели глазами и деятельно
ориентировались в происходящем за столом, но в интервалах умели
вспомнить о таинственных для меня "потусторонних" темах, потому что я
ловил ухом такие отрывки:
- Где? На речке?
Или:
- Не "Динамо", а "Металлист"...
Или:
- Володька брешет, он не видел...
Володька упоминался, конечно, чубовский. Существовали какие-то соседние
области, на территории которых этот Володька "брехал".
Все эти обстоятельства и занимали меня, и радовали, но одновременно с
этими переживаниями я почувствовал самый неприкрашенный, нахальный
аппетит: страшно захотелось вдруг картошки с грибами. А здесь еще была и
селедка. Она не была уложена в парадной шеренге на узенькой специальной
тарелочке, и кружочки лука не обрамляли ее нежным почетным эскортом,
вообще в ней не было ничего манерного. Здесь она красовалась в буйном
изобилии до самых краев глубокой тарелки с красным ободком. И белые
сегменты лука были перемешаны с ней в дружном единении, облитом
подсолнечным маслом.
За ужином шел разговор о новой и старой жизни:
- Мы с жинкой и раньше ничего не боялись, - говорил Степан Денисович,
- а на самом деле много было таких предметов, что нужно было бояться: вопервых,
нужда, во-вторых, урядник, в-третьих, скучная была жизнь. Скучная
жизнь для меня самое противное.
- Вы теперь больше веселитесь? - спросил я.
- Смотря как веселиться, - улыбнулся Степан Денисович, заглядывая в
чугунок с картошкой. - Вот Оксана поступила на рабфак. Как ни считай, а
через восемь лет будет, это легко сказать, - инженер-строитель! Моему
батьку за шестьдесят лет жизни приснилось, если так посчитать, до двадцати
тысяч снов. Ну, и что ему там снилось, всякая ерунда и фантазия. А я
гарантирую, не могло ему такое присниться, чтобы его дочка - инженерстроитель!
Не могло, даже, допустим, в пьяном виде.
- А тебе снилось? - спросила, стрельнув глазами, Анна Семеновна.
- А что же ты думаешь? Даже вот вчера приснилось, будто Оксана приехала
и дает мне подарок, шубу, я во сне и не разобрал, какой это мех. Я и говорю
ей: для чего мне такая шуба, мне в кузнице в такой шубе неудобно. А она
отвечает: это не для кузницы, а поедем на стройку, я, говорит, радиостанцию
на Северной Земле строю. И сама она будто в такой громадной шубе, как
боярин какой!
Оксана рядом со мной нахмурила умные аккуратные бровки и покраснела не
столько от сообщения отца, сколько от всеобщего внимания, - всем приятно
было посмотреть на будущего строителя радиостанции на Северной Земле.
Васька сказал Оксане:
- Оксана! И я с батьком к тебе поеду. Ты мне валенки привези.
За столом засмеялись и посыпались такие же деловые предложения. Ванька
старший спросил, не скрывая улыбки:
- А я тебе не снился, батько, это очень для меня важно!
- И ты снился! - Степан Денисович с шутливой уверенностью мотнул
бородой над тарелкой. - Как же, снился, да только нехороший сон. Пошел
будто бы ты в гости к дяде, а тут бегут ко мне люди и кричат: скорее, скорее,
у Ваньки вашего живот заболел, яблоко у дяди скушал! Яблоком отравился!
Все закатились смехом, а Витька даже закричал через весь стол:
- И балыком! И балыком каким-то ихним! Теперь все смотрели
счастливыми веселыми глазами на Ваньку, а он стоял у своего примостка и,
не смущаясь, тоже смеялся, глядя на отца. И спросил громко-весело:
- Ну, и что же? Умер... от отравления?
- Нет, - ответил Веткин. - Не умер. Сбежались люди, карета скорой
помощи приехала. Отходили!
Когда картошка со всем своим штабом была съедена, сам Степан Денисович
внес большущий начищенный самовар, и мы приступили к чаепитию. Оно
было оборудовано просто и оригинально. На больших блюдах из тонкой лозы
принесены были два коржа, диаметром каждый не меньше полуметра. Я и
раньше встречал такие коржи, и всегда они потрясали меня своим
великолепием. Очень возможно, что они задевали нежные национальные
струны моей украинской души. Это были знаменитые "коржи з салом", о
которых сказано в народной мудрости: "Навчить бiда з салом коржи їсти".
Сало вкрапляется в тело коржа редкими кубиками, и вокруг них образуется
самое приятное, влажное и солоноватое гнездышко, наткнуться на которое и
раскусить составляет истинную сущность гастрономического наслаждения.
Верхняя поверхность коржа представляет необозримую равнину, кое-где
белого, кое-где розового цвета, а на равнине там и сям разбросаны нежные
холмики, сделанные из сухой тонкой корочки. Корж "з салом" нельзя
почему-то резать ножом, а нужно разламывать, и его горячие, слоистые
изломы составляют тоже одну из неповторимых его особенностей.
Семья Веткиных встретила коржи возгласами восхищения. За столом
"мелочи" устроена была настоящая овация, даже близнецы Катя и Петька
оставили свое стоическое равнодушие и разразились звонкими капельками
неуверенного, неопытного смеха.
За нашим столом Семен и Витька, очевидно, не предупрежденные о
появлении коржа, удивленно на него воззрились и, как будто сговорившись,
закричали вместе:
- У-ю-юй! Ко-орж!
Сам Степан Денисович приветствовал корж сиянием рыжего лица и потирал
руки:
- Это и я скажу: достижение! Культура здесь, будем прямо говорить,
кулацкая, но съесть его не только можно, но и полезно.
С этого ужина началось мое близкое знакомство с семьей Веткиных. И до
самых последних дней я оставался другом этой семьи, хотя, признаюсь, в
моей дружбе было немало и утилитарных элементов: многому можно
поучиться у Веткиных, а самое главное, над многим задуматься.
Семейная педагогика Степана Денисовича, может быть, во многих местах не
отличается техническим совершенством, но она трогает самые
чувствительные струны советской педагогической мысли: в ней хорошего
наполнения коллективный тон, много великолепного творческого
оптимизма, и есть то чуткое прислушивание к деталям и пустякам, без
которого настоящая воспитательная работа совершенно невозможна. Такое
прислушивание - дело очень трудное, оно требует не только внимания, но
постоянной осторожно-терпеливой мысли. Пустяки звучат неуловимо,
пустяков этих много, и их звучания перепутываются в сложнейший узел
мелких шорохов, шелестов, шумов, еле слышных писков и звонов. Во всей
этой дребедени нужно не только разобраться, но и проектировать из них
важные будущие события, выходящие далеко за пределы семьи.
Да, самодельными способами сбивал Степан Денисович свою семью в
коллектив, но сбивал упорно и терпеливо. У него, конечно, были и
недостатки, и ошибки. Его детвора, может быть, слишком была упорядочена,
спокойна, даже "мелочь" отдавала какой-то солидностью. В нашем детском
дворовом обществе дети Веткина выступали всегда как представители мира,
они были веселы, оживлены, активны и изобретательны, но решительно
избегали ссор и конфликтов.
Один раз на волейбольной площадке Володька Чуб, скуластый огневой пацан
лет четырнадцати, отказался смениться с места подавальщика. Его партия не
протестовала, так как Володька действительно хорошо подавал. У противной
партии капитаном ходил Семен Веткин. Игра была домашняя, без судьи.
Семен задержал мяч в руках и сказал:
- Это неправильно.
Володька закричал:
- Не ваше дело, поставьте и себе постоянного! Всякий другой мальчик
непременно в таком случае устроил бы скандал или бросил игру, ибо
никакая Фемида не умеет так точно разбираться в вопросах справедливости,
как пацаны. Но Семен, улыбаясь, пустил мяч в игру:
- Пускай! Это они от слабости! Надо же им как-нибудь выиграть.
Володькина партия все-таки проиграла. Тогда раздраженный горячий
Володька приступил к Семену с требованием сатисфакции:
- Бери свои слова обратно! Какая у нас слабость! Володька держал руки в
карманах, выдвинул вперед одно плечо, - верный признак агрессии. И
Семен, так же спокойно улыбаясь, дал Володьке полное удовлетворение:
- Беру свои слова обратно! У вас очень сильная команда. Прямо такая!
Для иллюстрации Семен даже руку поднял к небесам. Володька, гордый
моральной победой, сказал:
- То-то ж! Давай еще одну сыграем! Вот посмотришь!
И Семен согласился и на этот раз проиграл, и все-таки ушел с площадки с
такой же спокойной улыбкой. Только на прощанье сказал Володьке:
- Только я тебе не советую. У нас товарищеский матч, это другое дело. А в
серьезной игре судья все равно тебя с поля выведет!
Но Володька сейчас торжествовал победу и принял Семенове заявление без
запарки:
- Ну и пусть, а все-таки мы выиграли!
В этом случае, как и во многих других случаях, выступала наружу довольно
запутанная борьба педагогических принципов. Отчасти мне даже нравился
горячий, "несправедливый" напор Володьки и его страсть к победе, а
приправленная юмором уступчивость Семена могла казаться сомнительной.
Об этом я прямо сказал Степану Денисовичу и был очень удивлен, услышав
от него определенный, точный ответ, доказывающий, что и эта проблема не
только занимала его, но и была разрешена до конца.
- Я считаю, что это правильно, - сказал Степан Денисович, - Семен у
меня умный, - очень правильно поступил.
- Да как же правильно? Володька нахальничал и добился своего. В борьбе
так нельзя!
- Ничего он не добился. Лишний мяч чепуха. И само собой, у Володьки
слабость, а у Семена сила. И большая сила, вы не думайте. Смотря, в чем
борьба. Тут не одна борьба, а две борьбы. Одна за мяч, а другая поважнее, -
за людское согласие. Вот вы сами рассказали: не подрались, не поссорились,
даже лишнюю игру сыграли. Это очень хорошо.
- А я сомневаюсь, Степан Денисович, все-таки такая уступчивость...
- Смотря когда, - задумчиво сказал Веткин, - я считаю, теперь нужно
отвыкать от разной грызни. Раньше люди действительно, как звери, жили.
Вцепился другому в горло - живешь, выпустил - в тебя вцепятся. Для нас
это не годится. Должны быть товарищи. Если товарищ нахальничает, сказать
нужно, организация есть для этого. Судьи не было, плохая организация, ну,
что же? Из-за этого нечего за горло хватать.
- А если Семену придется с настоящим врагом встретиться?
- Это другое дело. То так и будет: настоящий враг. Будьте уверены, Семен,
если придется, а я так полагаю, что должно прийтись, будьте покойны: и в
горло вцепится, и тот... не выпустит!
Я подумал над словами Степана Денисовича, вспомнил лицо Семена, и для
меня стало ясно, что в одном Степан Денисович прав: настоящего врага
Семен действительно не выпустит.
С тех пор прошло много лет. Коллектив Веткиных на моих глазах жил,
развивался и богател. Никогда не исчезала у них крепкая связь друг с другом,
и никогда не было в этой семье ни растерянных выражений, ни выражений
нужды, хотя нужда всегда стучалась в их ворота.
Но и нужда постепенно уменьшалась. Вырастали дети и начинали помогать
отцу. Сначала они приносили в семейный котел свои рабфаковские и
фабзайцевские стипендии, а потом стали приносить и заработки. Оксана
вышла действительно в инженеры-строители, вышли хорошими советскими
людьми и другие Веткины.
Веткиных у нас на заводе любили и гордились ими. Степан Денисович имел
глубоко общественную натуру, умел отозваться на каждое дело и на каждый
вопрос и везде вносил свою мысль и спокойную улыбающуюся веру. Наша
партийная организация с настоящим торжеством приняла его в свои ряды в
1930 году.
Педагогический стиль семьи Веткиных до последних дней оставался
предметом моего внимания и изучения, но учились у них и другие. В
значительной мере под влиянием Веткиных совершенствовалась и семья
Чуба.
И сама по себе это была не плохая семья. У Чубов было больше беспорядка,
случайности, самотека, многое не доводилось до конца. Но у них было много
хорошей советской страсти и какого-то художественного творчества. Сам
Чуб в своей семье меньше всего выступал, как отец-самодержец. Это был
хороший и горячий гражданский характер, поэтому в его семье на каждом
шагу возникал жизнерадостный и боевой коллектив.
Чубы несколько завидовали количественному великолепию Веткиных. Когда
у Чубов родился седьмой ребенок, - сын, сам Чуб бурлил и радовался и
устроил пир на весь мир, во время которого, в присутствии гостей и
потомства, говорил такие речи:
- Седьмой сын - это особая статья. Я тоже был седьмым у батька. А бабы
мне говорили: седьмой сын - счастливый сын. Если седьмо
...Поділитися у соцмережах
