Жанр: История
Степан разин книги 1-2.
...е ударили выстрелы. И вот вдоль левого берега стали выскакивать
всадники и, не скрываясь, стрелять по острову. Вот и на правом берегу тоже
стали выскакивать всадники из кустов и стрелять. С острова отвечали теперь
сотни пищалей и мушкетов. Голова увидал, как упал один всадник с коня возле
берега в воду, силился встать, но не мог и сидел в воде, как дитя в корыте.
Стрельцы и пушкари один за другим побежали с острова и бросились
карабкаться на струги.
Но всадники с берегов пустились к воде, примеряясь к броду. Вот-вот
осмелятся - пустятся вплавь на остров. На левом берегу собралась их уже
ватажка с добрую сотню.
- А ну, атаманы, братове, пошли! - крикнул их атаман. - В сабли
боярских холопов! - он выхватил саблю и въехал в воду.
И тут-то ударили в первый раз со стругов фальконеты, и в кучке
всадников сразу упали трое... Потом затрещали мушкетные выстрелы с острова,
из кустов, и запорожцы попятились к берегу, в ивняки...
Голова понял, что если стоять на месте, то конные все же осмелятся
наконец кинуться в воду и доплывут до острова.
- Все стрельцы на струги! - крикнул голова. - Воров до воды не пускай!
Стрельцы, отстреливаясь, перебегали с острова на струги, гребцы уже
вскинули весла... Под казацкими пулями пушкари перетаскивали лишние пушки с
правых бортов на левые.
"Оплошал, Иван, оплошал! - укорил себя голова. - Не угадал, старый
черт, что могут быть воры на двух берегах".
- Караван за передним стругом, выгребайся! - крикнул голова.
Отбиваясь пушечной и мушкетной пальбой от конников, караван
разворачивался к низовьям. Гребцы работали дружно, пушкари заряжали
фальконеты, стрельцы залегли за укрытия, просунув в бойницы стволы пищалей и
мушкетов. Казачьи пули летели теперь больше в воду. На движении казакам
трудней было целиться. Голова увидел, что задний струг полуголовы Пахомова
развернулся и вышел в хвост каравана; с него ударили фальконеты разом по
двум берегам. Должно быть, ворье напало на хвост каравана.
"Надо было нам ночью на них нагрянуть, не допустить воров первыми...
Небось человек с пятьдесят у меня побили... Теперь все нам заново думать...
- размышлял голова. - Ворье на конях; не обгонишь проклятых! Спасенье одно:
под царицынски стены живее - да в город!.."
Голова заметил, что пули с левого берега больше идут вверх, а с правого
точно бьют по стругам. Ворам сверху видней... Надо к левому ближе
держаться...
За высоким бугром показался Царицын. Караван шел поспешно с боем.
Голова крикнул сотника.
- Сколь побитых у нас на струге? - спросил он.
- Восьмеро. Трое насмерть да пять поранило.
"Если по восьмеро в каждом струге, то всего будет двести побитых!
Оплошал, старый черт, оплошал, сивый мерин, дурак! - корил себя голова. - А
воров ить не более человек десяти от нас по кустам побито. Укрываются,
дьяволы, в ивняках, и пороху некуда тратить... До Царицына так нас и триста
побьют... Ладно - близко уж ныне".
- Гребцы, стрелой мимо бугра! - приказал голова.
Весла гнулись. Струги неслись, вытянувшись в струну. Лопатин, не
опасаясь уже за себя, с носа струга глядел вперед, стараясь все разгадать на
бугре... Но ничего не увидел.
- Что там ни случись у бугра, а гребцы держались бы, - наказывал голова
сотнику своего струга. - К левому берегу отворачивай возле бугра, а как с
царицынской башнею поравняемся, тогда круто вправо бери, прямо к пристани.
Из пушек палить по берегу, а стрельцам со стругов отходить в градские
ворота. Пушкари стрельцов пущай прикрывают из фальконеток, а как стрельцы
добегут до надолб, так тут засядут и пушкарей начнут укрывать, пока те
вместе с пушками отойдут к городским воротам. Да, мыслю, и воевода нам
пособит со стены... - пояснил голова.
Бугор уже близок, и голова глядит с напряжением вперед. Он ожидает, что
казаки готовятся с бугра кинуться вплавь, зажав в зубах сабли. Сейчас все
зависит от быстроты. На городской башне движутся люди. "Знать, воевода
узнал, что идет караван. Дать им знак, что караван не казачий, а царский,
развернуть знамена, а барабанщикам и сиповщикам учинить гуденье. Отойти
сейчас круче к левому берегу, ворам будет дальше с бугра, не поспеют доплыть
до стругов", - раздумывал голова.
- Гребцы, жми на весла! Живей, живей! Лево! Лево! - кричит голова,
отмахивая рукою приказ. - Лево! Лево! Еще! Еще левей!..
И вдруг с бугра по стругу ударила пушка. Ядро загудело и плюхнулось в
воду в двух саженях впереди стругового носа.
Степан Тимофеевич стоял на верховой башне Царицына, наблюдая бой. Он
видел то, чего не видал с воды голова Лопатин: видел, как запорожцы Бобы
движутся шаг за шагом за караваном по левому берегу - в ивняках, по высокой
степной траве, среди голубых и алых тюльпанов, ковром покрывающих степь.
Красные шапки запорожцев то выныривали из яркой зелени, то снова тонули в
ней. Степану был виден как на ладони и свой бугор, на котором засел Наумов.
Вот он сам, тезка, стоит за камнем, тоже глядит на струги. Вон его
казаки затаились у самого берега, возле челнов, за камнями, ждут приближения
каравана. И голова не дурак - догадался: струги начали отворачивать к левому
берегу. Атаман усмехнулся. Он заранее угадал, что сделает враг, - и голова
попался: запорожцы по левому берегу обогнали караван, стали за ивовой
рощицей, изготовились к пальбе из мушкетов и ждали.
К башне из города прибежала толпа царицынских пушкарей, торопливо
поднимаются на стену.
- Эй, казаки! Кто у вас голова пушкарский? - крикнул один из них.
- Чикмаз! К тебе пушкари в подмогу! - позвал Разин.
Чикмаз, бывший астраханский пушкарь, шел по стене от низовой башни,
осматривал пушки, расставляя людей. Спокойный, суровый, тяжелый, в своем
постоянном ратном убранстве, с кованым шлемом на голове, он всем своим видом
и размеренной поспешностью движений внушал воинам спокойствие и уверенность.
Голос его был не громкий, но какой-то особенно низкий, густой. Он произносил
короткие слова, из которых каждое было приказом:
- Заряди! Наведи! На меня глянь! Ширинкой махну - пали! Перво
единороги, потом малый снаряд. Стругов не крушить - нам самим будут нужны...
- Чикмаз окинул взглядом всю стену, подошел к единорогу. Вместо того чтобы
указывать, взял могучей рукой под хобот, сам повернул пушку и положил ее
ствол между зубцами.
Дальше толпа людей веревками перетягивала по стене огромную пушку со
степной стороны на волжскую, береговую.
- Раз-два-а! Пой-де-от! - дружно кричала толпа.
С бугра ударила первая пушка Наумова.
Степан обратил взгляд снова на Волгу.
Первое ядро с вершины бугра бухнулось впереди каравана.
Разин наблюдал с башни, как готовятся к бою в стане Наумова, собираясь
схватиться на самих стругах, для чего казаки караулили миг, лежа совсем
возле берега, за камнями.
На стрелецких стругах не заметно было смятения. Степан особенно ясно
видел передний струг. На нем стоял на носу, не страшась пуль и ядер, сам
голова Лопатин. Он что-то кричал стрельцам, обнажив свою саблю и указывая ею
на берег.
Несколько казаков у подножья бугра вскочили по выстрелу наумовской
пушки. Голова на переднем струге взмахнул саблей - и множество выстрелов,
грянувших со стругов, уложило вскочивших казаков на берегу.
Другие казаки, с гиканьем подхватив челны, спускали их в воду.
Степан увидел, что на стругах быстро сменяют усталых гребцов.
"Кто устал, тот не гож и в бою!" - подумал о них Разин.
Но голова знал, что делал: свежие стрельцы рванули струги вдвое быстрее
мимо бугра, к Царицыну, чтобы их не нагнали челны казаков, которые мчались
уже наперерез каравану. Передний струг еще круче свернул к левому берегу.
На всех судах развернулись знамена, ударили барабаны и загудели сопели,
рога и трубы.
"Ишь, бодрит, ишь, бодрит своих стрельцов воевода! Надо и мне учинить у
себя барабаны да трубы!" - подумал Разин.
Весла дружно и напряженно взлетали, неся караван к Царицыну и отклоняя
к левому берегу, куда не достанут пушки. Но загремели мушкетные выстрелы с
казачьих челнов. В московском караване падали люди. Несколько весел
остановилось, повиснув в воде. Фальконеты и пищали ответно ударили со
стрелецких стругов. Два-три казака из челнов повалились в воду.
Передние казачьи челны настигли хвост каравана. Цепляясь за струги
свальными крючьями, казаки вскакивали на палубы стругов.
Завязалась схватка.
В это время голова каравана поравнялась с косой, на которой ждала
засада запорожцев. Те спешились и бесстрашно выбежали на голую песчаную
косу, отгоняя струги от левого берега стрельбой из мушкетов.
Пять задних стругов оказались отрезаны Наумовым от хвоста каравана. Как
муравьи на гусениц, нападали на них десятки мелких челнов. Многие казаки
просто вплавь пускались по Волге к стругам. Стрельцы еще отбивались от них,
но весла уже не работали - все гребцы были в схватке, - и эти пять задних
стругов несло по течению.
С гиканьем и криком позади бугра в обход Царицына промчалась конная
ватага Алеши Протакина на низовую сторону города.
Головные струги теперь круто свернули вправо, к воротам города. Степан
понимал, в чем дело, он предвидел раньше, что так и будет: голова считал,
что город в руках воеводы, и гнал струги под его защиту.
Разинцы и царицынские пушкари в молчанье ждали их приближения. Лопатин
сам шел в ловушку, под выстрелы Разина.
Пушки грянули разом со стен и башни. Волга вскипела от падения ядер.
Весла стругов заплескались в воде не в лад.
Стрелецкий голова, сложив ладони трубой, что-то закричал на башню,
закинув вверх голову. Но после пушечного грохота ухо не могло уловить его
слов...
Второй дружный удар пушек с царицынских башен и стен рассыпал ядра
между стругами. Два ядра угодили в струги. Одно раздробило борт, второе
побило людей на другом струге. Строй кораблей нарушился. Гребцы побросали
весла. Сотни стрельцов кричали что-то, размахивая руками, каждый хотел
убедить царицынцев в том, что пришли не враги, а друзья. Но грянул третий
удар пушек в густую кашу стрелецких стругов. Два из них, с проломленными
днищами и разрушенными бортами, начали тонуть. Стрельцы с разбитых стругов
стали прыгать в воду. Не спасая товарищей, остальные на уцелевших стругах
налегали на весла; под пушечным и пищальным обстрелом спешили теперь
проскочить мимо стен и башен Царицына, лишь бы уйти живыми.
Степан Тимофеевич торопливо перешел с верховой на низовую башню.
Передний струг почти поравнялся с ней. Разин махнул пушкарям на стенах, и
царицынские пушки все враз замолчали.
- Эй, стрельцы! - раздался голос Разина с башни. - Кидайте голову да
начальных к рыбам, идите ко мне в казаки! На черта сдалась вам боярская
служба! Побивай дворян!
Степан стоял в окне башни, не укрываясь, опершись на саблю рукою и
заломив на затылок красную запорожскую шапку. Утреннее солнце освещало его.
Черный кафтан нараспашку не прикрывал груди в алой рубахе. Чернобородая
голова гордо откинута. Царские струги проходили мимо него разбитые,
побежденные, и он предлагал им милость.
Несколько пищалей уставились снизу на башню. Пули свистнули возле
головы атамана.
- Нехристь проклятый! Изменщик! - крикнули снизу.
Степан засмеялся, махнул опять пушкарям - и десяток ядер грянуло со
стен по стругам. Пищали из-за укрытий били стрельцов. Еще два разбитых
струга стали тонуть.
Остальным казалось, что они вот-вот вырвутся из-под обстрела.
- Гребцы! Нажимай! Жми! - кричал голова, указывая саблей вперед, в
левую сторону, за остров, чтобы укрыться хотя бы от выстрелов справа. И
вдруг он замолк...
Из-за острова с двух сторон выходили на парусах струги за стругами. Они
перегородили обе протоки Волги. На носу каждого струга стояла пушка, и разом
все пушки ударили по каравану. Сворачивать влево было нельзя: там по следу
каравана все время двигались конные запорожцы.
- Право! Круче! Право! Право! - кричал стрельцам голова.
Струги Лопатина повернули круто, решительно понеслись вправо, к берегу:
выскочить и спастись, добираясь пешком до Черного Яра. Лучше попасть по пути
к ногайцам, чем к этому извергу и изменнику государя!..
Стрельцы карабкались на берег... И вдруг им навстречу из-за царицынской
башни с оголенными саблями вылетела ватага Алеши Протакина. Казаки топтали
конями, секли, рубили растерянных беглецов. Бросая пищали, те снова
шарахнулись к Волге, к своим стругам, но свальные крючья были уже перекинуты
на них со стругов Василия Уса. Ватага Василия уже рубила на палубах
стрельцов топорами и косами, колола рогатинами и рожнами, стреляла из
самопалов и пищалей, избивала кистенями и навязнями... {Прим. стр. 79}
- Во-он ты каков ватаман-то, Степан Тимофеич! - с уважением сказал Ус
после победы, сидя в приказной избе Царицына. - Грозный ты воин! Не
спориться мне с тобой. Таков, как ты, надобен вож народу, чтобы с боярскими
силами совладать.
- Вместе станем, Василий, бояр побивать. То и сила, что вместе! -
ответил Разин.
- А про татар ты все же подумай, Степан Тимофеич. Мурзы дружки тебе или
простой татарский народ, - с упорством сказал Василий.
- Неужто задаром ясырь отпустить? Где видано, Вася? - воскликнул Разин.
- Нигде и не видано. В том-то и сила, Степан! - возразил ему Ус. - В
том и сила!
Разинский сынок
Зной палил астраханскую торговую площадь. Накаленный воздух взвивался
вдруг вихорьком, крутил соломинки и песок, смешанный с высохшей рыбьей
чешуей, засыпал людям глаза. Дымка пыли витала над разогретым городом, и в
ней тяжело висел душный запах рыбьего царства...
На торгу рыбы в бочках с разогретой солнцем водой, высовываясь, жадно
хватали ртами раскаленный и пыльный воздух базара. На длинных столах
похлопывали плавниками и хвостами, как пасти распахивая широкие жабры,
прикрытые водорослями огромные волжские великаны. Полосатые щуки в бочках с
быстро испаряющимся рассолом покрылись, как плесенью, белым налетом соли. В
корзинах с травой мрачно копошились черные раки. С вяленых темно-золотистых
балыков, низанками висевших на длинных жердях, капал на землю растопленный
солнцем жир.
Рыбацкие сети, еще зеленые ивовые "морды", камышовые садки, готовые -
струганые и крашеные - весла, долбленые челны, густая душистая смола в
бочках, горы встрепанной пакли для конопатки лодок, любой толщины смоленые
белые пеньковые и мочальные снасти, парусный холст, уключины, якоря - все
это занимало больше половины астраханского торга.
Тимошка Кошачьи усы проходил по торгам, высматривая знакомцев среди
рыбаков, стрельцов и посадских, но, исходив все ряды, никого не нашел.
Пробраться в Астрахань, разыскать знакомцев, да сговорить стрельцов и
посадских к восстанию, да до прихода Разина согнать из города воевод,
устроить казачий порядок и, распахнув астраханские ворота, выйти батьке
навстречу с городскими ключами - вот о чем мечтал молодой казак...
Он оставил за спиной рыбный торг. Дальше широкую степь за городом
занимали арбы на высоких колесах, запряженные спесивыми верблюдами, вьючные
ослы, волы, целые табуны лошадей, стада баранов и тут же шерсть, шкуры,
мясо. Среди владельцев коней, ногайцев и черкесов, расхаживали скупщики и
астраханские жители, покупали живых барашков, мясо, молоко, кумыс, звериные
шкуры, живых ловчих птиц и битую дичь.
Тимошка пошел по конным рядам. В этой толпе продавцов и покупателей он
обращал общее внимание богатым убранством: на нем были зеленые сафьяновые
сапожки, шапка кабардинской смушки с золотым галуном, бархатный голубой
зипун нараспашку, под зипуном - кизилбашской тафты золотистого цвета рубаха.
Шелковую опояску Тимошка снял от жары, нес в руке, похлопывая ею себя по
голенищу. Он останавливался возле торговцев, продававших коней, слушал, как
торговались, и шел дальше. Спутник его тоже пошел по городу - попытать удачи
во встречах с астраханцами.
- Эй, купец! Что-то ты мне обличьем знаком! Ты чей? - окликнул Тимошку
какой-то посадский.
- Батькин, али не видишь! - с усмешкой ответил тот.
- Коня торгуешь? Купляй моего. Во конь - так уж конь! - подхватил
второй посадский, державший коня в поводу.
Тимошка бойко взглянул на него.
- И то сказать - конь! - согласился он. Обошел вокруг. - Грудь-то
клином, ноги-то четыре, и кажна нога в двадцать пуд!.. Да то еще баско
красно, что левое око с бельминкой. За такого коня сто рублей бы не жалко!
Лукавые черные глаза Тимошки весело и задорно посмеивались над хозяином
и конем. Он ловко приподнял верхнюю губу коня.
- И зубов давно нет - не укусит! Ух, кусачих боюсь! - насмешливо
продолжал паренек. - Я бы разом купил скакуна, да тебя-то обидишь: чай, дед
еще твой на нем смолоду камни возил!
- Ну, ты, малый, сам-то не то что кусливый конь, а прямо собака! -
воскликнул посадский. - Мой конь нехорош - ищи краше! Пойдем, Андрейка! -
позвал он товарища и потянул его за рукав.
Но его товарищ все время пристально всматривался в Тимошку, не сводя с
него глаз.
- Постой! - отвернулся он от приятеля. - А я, малый, ить с батькой
твоим знакомый! - сказал он Тимошке. - Где батька твой ныне? Как здравье
его?
- Батька здрав, слава богу! На своем учуге красную рыбу ловит, под
Царицыном-городом стал. К нам сбирался, товаров бы напасали к торгу!..
Тимошка лукаво стрельнул глазами, повернулся и пошел прочь.
- Постой, малый, постой!
- За постой платить, а мне недосуг: я в кабак - товары смотреть!
- Коня, что ли, искать в кабаке? - усмехнулся посадский.
- А может, и коновала, как знать! - отшутился Тимошка.
- Да постой, погоди! А батька твой скоро ль к нам будет? Письма не
прислал? - добивался посадский.
- Я и сам письмо! - возразил Тимошка. - Батька наскоре будет!
Он зашагал прочь решительным, быстрым шагом.
Первый посадский осторожно мигнул второму.
- Ты ведаешь, кто купец? Батькин сын!
- А кто батька?
- А батька его - всем батькам батька!.. Слышь, в Астрахань скоро
будет...
Второй выразительно поглядел в глаза первому.
- Ну?!
Тот значительно подмигнул:
- Вот то-то!
- Идем за ним! - вскинулся молодой.
Шапка-кабардинка с галуном мелькала в базарной толпе. Парень не
обманул. Вот он поднялся на крыльцо кабака. Будто на поводу, посадские
потянулись за ним...
В ту же ночь оказались прилеплены на столбах по городу "возмутительные"
письма.
На столбе у места торговых казней, по письму у градских ворот, по
письму по торгам, на крыльце Приказной палаты, у земской избы, у соборной
церкви, на воротах у воевод Прозоровского и Семена Львова и у всех
стрелецких приказов...
"...А велю я вам, понизовским всех званий людям, бояр-воевод побивать,
и голов, и сотников, и дьяков, и ябед да обирать себе атаманов казацким
обычаем, кого похотите сами, - читали толпами вслух, прежде чем воеводские
сыщики, земские ярыжки и стрелецкие сотники были посланы отрывать со столбов
эти письма. - А буду я к вам, астраханские люди, наскоре, и вы бы мне добром
ворота отворили, а кто с боярами заедино станет силен, и тому боярская доля
- топор да веревка..."
Воевода вызвал в Приказную палату тощего, длинного пропойцу, площадного
подьячего Мирошку Зверева.
- Что за слух по торгам?
Подьячий переломился в поклоне.
- А слух, воевода-боярин, таков, что купеческий сын объявился. А будто
по правде он не купеческий сын, а Стенькин сын, а Разина-вора. Ходит, коней
у татар торгует на целую рать. Смущает стрельцов уходить на Дон да письма
прелестные лепит.
Воевода велел схватить молодого купца. Народ искал его тоже по торжищам
и кабакам, хотел знать о "батьке".
Прошел слух: "коня покупает"...
И на конном торгу собралась толчея, будто разом вся Астрахань захотела
сесть в седла. Окружили какого-то молодого купчишку, который торговался с
татарином за коня.
- Он?
- Не он! - вполголоса обсуждали вокруг, подталкивая друг друга локтями.
Двое-трое из волжского ярыжного сброда подошли к нему ближе.
- Ты батькин сынок?
Тот взглянул ошалело полухмельными, навыкате, молочно-голубыми глазами
на красном круглом лице с редкой рыженькой бороденкой.
- Я теткин племянник! А ты иди-ка, иди подобру. Вижу - звонарь по чужой
деньге... Уходи, а то земских скличу!
Но земский ярыжка вдруг выскочил сам из толпы с двоими стрельцами.
- Вяжите купецкого сына! - выкрикнул он.
Тимошка, одетый в простое рыбацкое платье, глядел из толпы, как
ошалелого купчика потащили к Приказной палате.
После того как Тимошка в царицынской тюрьме снял с ног Никиты Петуха
колоду, Петух привязался к Тимошке. Никита рассказывал ему о своей любви к
стрелецкой вдове и жаловался на несчастную долю. Когда Разин велел Тимошке
найти для себя гребцов, тот сразу подумал взять с собой Никитку.
- Собирайся, рыжий, поедем в Астрахань вместе со мной, со своею вдовой
миловаться! - позвал Тимошка.
Никита поехал в Астрахань. Вначале он вместе с Тимошкой горел лишь
одной мечтой: прийти в город и возмутить его самим, без всякого войска.
Мысль о стрелецкой вдове стала тревожить Никиту лишь после того, как
они миновали Царицын, а с приближением к Астрахани Никита не мог уже от нее
отвязаться. Марья по-прежнему овладела им.
Они пристали на кладбище у дьячка, у которого раньше скрывался Никита.
Отсюда они решили пойти на поиск знакомцев.
Однако в первый же день Никита с утра пустился, прежде всех прочих дел,
хоть взглянуть на свою стрельчиху. Он вернулся лишь к вечеру и был совсем
убит горем: стрельчиха уж больше полгода сидела в тюрьме.
- Погоди, вот город возьмем - все тюрьмы разроем и стрельчиху твою
найдем, - утешил Тимошка.
- Да нече искать. Видал я ее: истощала, бледна да грустна... Кнутом ее
били...
- За что же?
- За винный торг, за корчемство! Эх, быть бы богату! - в горе
воскликнул Никита.
- Чего бы ты сотворил?
- Дал бы откуп тюремному целовальнику, увез ее да женился и жил бы с
ней на Дону.
- Вот батька в город придет - и без денег возьмешь ее из тюрьмы.
- Вон сколько ведь ждать! Она до тех пор помрет! - с тоской воскликнул
Никита. - Слышь, Тимоха, - сказал он душевно, - ведь батька тебе на дорогу
отсыпал несчетно деньжищ!..
- Сам ведаешь ты, на что дадены батькины деньги! - строго ответил
Тимошка и оборвал разговор.
Ночью они ходили лепить по городу разинские письма. Утром Тимошка,
одевшись попроще, в рыбацкое платье, пошел слушать "слухов" в народе. Весь
город кипел и гудел. Повсюду шли тайные толки о письмах, кем-то прилепленных
ночью на людных местах.
- Пора за стрельцов приниматься, Никита, - сказал Тимошка. - Уж буде
тебе со стрельчихой. Ведь батька тебя не к тому посылал, и я бы иного в
товарищи взял, кабы ведал...
- Вот ночью пойду ко знакомцам, - пообещался Никитка.
И ночью Никита ушел из избушки кладбищенского дьячка. Тимошка ждал его
до утра, плохо спал, много раз просыпался в тревоге за друга. Утром встал,
приоделся, вышел на кладбище, задумавшись, шел по дорожке, слушал утренний
свист певчих птиц, глядя сквозь просветы между деревьев на сверкавшую под
солнцем широкую Волгу. Дойдя до могилы, где под плитою вдвоем с Никиткой они
схоронили деньги, Тимошка заметил, что камень сворохнут с места. В тревоге,
кряхтя от натуги, он поднял плиту. Денег не было... "Никитка украл!" -
догадался казак.
В отчаянье он выскочил с кладбища и побежал на поиск Никиты. Куда - он
сам не знал... Городские ворота давно уже были отворены, народ свободно шел
в город.
Тимошка успел проскользнуть со всеми, не обратив на себя особого
внимания воротников. Он пустился к тюрьме, где думал найти Никиту, и вдруг
увидел, что навстречу ему по улице встрепанный мчится Никита, а в догонку за
ним поспевает стрелецкий дозор.
- Держи, держи малого! Бегла стрельца держи! - на всю улицу голосил
старшина дозора.
Никитка летел, задыхаясь от бега, лицо его было искажено страхом.
Стрельцы уже настигали его. "Спасти Никитку!" - мелькнула мгновенная мысль у
Тимошки.
Он ловко подставил ногу переднему из преследователей. Тот грохнулся
оземь. Бежавшие сзади двое стрельцов налетели на упавшего и вместе с ним
растянулись в пыли... Тимошка пустился прочь, но тотчас его настигли
стрельцы, повалили и стали бить по чему попало...
Он плохо помнил, как его подняли, как привели к воеводе.
В эти дни к Приказной палате приводили немало богато одетых молодых
парней. Весь город знал, кого ищут, и каждый раз, когда вели нового, народ
толпой собирался у крыльца.
На пойманного разодетого Тимошку воевода лишь бегло взглянул.
- Опять сын купецкий! - со скукой сказал он, уже не веря, что в городе
может быть пойман лазутчик Разина.
- Никитка Петух, что князя Михайлу Семеныча бил, нам попал,
воевода-боярин, - сказал старшина стрельцов. - Признали его у тюрьмы да
хотели имать. Тот побег. Мы - за ним. А сей малый мне ногу подбил, уберег
Никитку. Не иначе, боярин и воевода, что малый сей воровской казак. Никитка
ведь ведомый вор, воевода-боярин.
Прозоровский уже понял, о ком идет речь. Он молча рассматривал юного
пленника.
- Разойдись, разойдись, не видали татей! - кричал у крыльца Приказной
палаты дюжий стрелец, потрясая ратовицем.
В Приказной палате Тимошку охватил неудержимый задор. Он обозвал
Прозоровского толстобрюхим невежей, указав ему, что прежде всего надо было
спросить про батькино здравие. Себя самого Тимошка назвал послом от батьки к
народу. Он знал, что под окнами его слушает толпа астраханцев, а в самой
Приказной палате - подьячие и различный люд, пришедший сюда по своим делам.
Тимошка бесстрашно дерзил воеводе, стараясь, чтобы слава "разинского
сынка" была достойна удалого, дерзкого с боярами "батьки".
- Велел тебе батька сказать, боярин, что всем войском ужо к тебе в
гости будет и ты бы стречал почетно, пешим шел бы навстречу да шапку бы
скинул, - громко сказал Тимошка.
- К кому тебя в Астрахань Стенька слал? Кого ты из тех людей повидать
успел? - спрашивал дьяк.
- Батька слал меня ко всему народу. А к кому батька слал, я всех
повидать поспел, - не дрогнув, ответил Тимошка.
- Что ты сказывал, вор, народу?
- Сказывал, что батька, мол, наскоре будет. Только в Царицын да в
Черный Яр к воеводам в гости заглянет, а там и сюды - всех злодеев
казнить...
- Каких злодеев? Кто батьке твоему злодей? - допрашивал дьяк.
Черные глаза Тимошки, казалось, еще больше
...Закладка в соц.сетях
