Жанр: История
Остров буян
...е дать подпись под челобитьем.
- Пошто мне проситься? - ответил Первой. - В дворянах, холопам, нам не
бывать, в больших торговых гостях тоже не быть, а в меньших посадских житье
хуже... Упрошу господина, и он меня так пустит на волю, а когда пустит, я
ему ж стану и волей служить, - на что мне воля!
Но Первушка знал, что среди холопов кипит волненье: съезжаясь со своими
господами у знатных домов, собираясь по кабакам, сходясь по торгам и у места
торговых казней, отпрашиваясь в церкви, словно бы для молитвы, холопы по
всей Москве держали совет о том, что если царь не послушает их челобитья, то
разом в одну ночь они перережут своих бояр и сами возьмут волю...
Первушка сильно подозревал в измене траханиотовского холопа Сергушку и
рассказал про заговор господину, но Петр Тихонович ответил, что все слышал
уже заранее от Сергушки.
Дня два назад около ста человек боярских холопов были схвачены и кинуты
в тюрьмы. Бояре ездили в город с большим бережением, беря с собой только
лишь самых надежных людей, и по тому, кого не хватало в охране боярина из
привычных слуг и телохранителей, остальные догадывались, что господин не
доверяет ему и считает его бунтовщиком. Вот почему особенно неприятно
Первушке было остаться дома, когда Сергушка и двое других слуг поехали
провожать господина в приказ. Он знал, что слуги других дворян станут о нем
расспрашивать - не попал ли он вместе с теми, кого посадили в тюрьму, а
Сергушка, вместо того чтобы просто сказать про кривую рожу, станет плести
околесицу с прибаутками, намекая на то, что Первушка теперь уже не так-то в
чести, как прежде...
"Завязать щеку покрепче да ехать, - подумал Первушка, - а коли спросит
окольничий, почему приехал, сказать: "Кто тебя убережет, как я? Рожа крива -
зато сердце прямое". Простит и рад будет", - решил про себя Первой.
Его останавливало лишь то, что знахарь-мясник не велел выходить во
двор, чтобы ветром не охватило: "А то и останешься с этакой харей навеки!"
Бродя по пустым комнатам, Первушка остановился у веницейского зеркала и
взглянул на себя. Красивый малый, он часто любил заглянуть в волшебное
стекло, где так четко вставал его собственный облик, но нынче стекло над ним
посмеялось, выставив жалкую и противную морду, завязанную по-дурацки бабьим
платком сердобольной стряпухи. На макушке торчали длинные заячьи уши.
"А что, коли впрямь останусь навеки таким?!" - подумал Первушка.
Он зажмурил глаза и загадал на пальцах: ехать - не ехать. Пальцы
разъехались врозь, потом сошлись, потом вновь разминулись.
"А станет Сергушка вракать, рожу побью так, что будет неделю дома
сидеть!" - утешил себя Первой и завалился на постель своего господина,
пользуясь тем, что нет никого дома: жена и дети Траханиотова детом жили в
деревенском доме вместе со всеми слугами, кроме тех, которые повседневно
были нужны окольничему в Москве. Это были Первушка, стряпуха, дворник,
ночной караульщик и еще четверо молодых и красивых холопов - конюхов и
телохранителей.
Сейчас стряпуха ушла на рынок, дворник отправился в кабак, а караульщик
днем отсыпался за ночь... Было утро. Первушка не ждал, что окольничий скоро
вернется, и мог позволить себе невинную роскошь - поспать на его голубом
пуховике, о котором говорили, что он набит чистым лебяжьим пухом...
Он задремал, уморенный ноющей болью и душной июльской жарой, еще более
нестерпимой от теплого платка стряпухи.
2
Первушка выскочил в сени на дикий, тревожный лязг дверной клямки.
- Кого там черт изымает?! - выкрикнул он раздраженно.
- Открой, Первуня, - послышался из-за двери робкий и торопливый возглас
его господина. Тон был странный и непривычный.
Первушка понял, что что-то стряслось, и поспешно скинул запор, при этом
подумав, что не успел оправить лебяжьего пуховика... Но вместо окольничего
опрометью кинулся в дом какой-то задрипанный, грязный пушкарь.
- Куда, куда? Стой! - резко остановил Первушка, схватив его за руку.
- Уйди, черт! - рявкнул пушкарь.
В грязном, потертом и лоснящемся кафтане, в засаленной шапке и
стоптанных рыжих сапогах, с рожей, вымазанной копотью, - это все же был сам
Траханиотов.
Первушка от удивления разинул рот.
- Петра Тихоныч, что с тобой? - прошептал он. Ему показалось, что
окольничий пьян - небывалое дело в такой ранний час.
- Ш-ш-ш! - шикнул Траханиотов.
- Не слышит никто, сударь. Иди умыться...
- Не надо. Надень, что похуже, бежим! - в лицо холопу одним духом
шепнул Траханиотов, и Первушка заметил, что руки окольничего трясутся...
Первушка больше не лез с расспросом. Он запер дверь и бросился к своему
сундуку. Быстро выбросил на пол все платье, выбрал самое худое, и все же,
накинув его и с завязанными зубами, он выглядел слишком щеголеватым
товарищем для своего господина.
Когда переодетый Первушка, пройдя на цыпочках весь пустой дом, вошел
внезапно в опочивальню, Траханиотов испуганно отскочил от оторванной
половины.
"Припрятал деньги, - подумал Первушка. - Знать-то, уж дюже неладно!" И
сердце его забилось сильнее от ожидания беды. Он сделал вид, что не понял, в
чем дело.
В котомку за плечи Первушка сунул на случай свой лучший кафтан и
нарядную сорочку, на дно котомки припрятал мешок с прикопленными деньгами и
захватил каравай хлеба.
Они заперли дом и, пройдя тенистый густой сад, перелезли соседний
забор. В соседнем дворе на них закричал хозяин домишка, знакомец Первушки,
приняв их за воров. Первушка молча ему пригрозил дубинкой, и тот в испуге
спрятался в дом...
Был знойный полдень. Солнце палило.
- Куда? - тихо шепнул Первой.
- Куда хошь, только вон из Москвы, - бледными губами прошелестел
дворянин.
По улице шло и бежало много народу, крича и размахивая руками. Чтобы
никто из толпы не узнал Траханиотова, Первушка свернул с Тверской в
переулок. Сзади них нарастал шум и говор народного скопища. Раздавались
громкие выкрики. Навстречу промчался бегом мужик с ярко-красной периной.
Ткань прорвалась на перине, и по дороге за мужиком, будто снег, разлетался
пух...
Из какого-то дворянского дома с крыльца по-хозяйски сходил рослый
детина - скоморох с медведем на цепи - и настраивал для игры дорогие гусли
черного дерева, изукрашенные рыбьим зубом...
"Покрал гусли медведчик, - подумал Первушка, - разгулялись нынче
разбойники да скоморохи. Вишь, степенно как выступает вор, сатанинска
закуска!"
Первушка ускорил шаги. Дойдя до первого перекрестка, он повернул за
угол. Окольничий поспевал за ним. Толпа оказалась со всех сторон: впереди
теперь, так же как и за спиной, ревело людское море. Первушка сообразил,
бессознательно вывел Траханиотова по привычной дороге к дому думного дьяка
Назария Чистого, куда не раз сопровождал окольничего и в гости и по делам. И
вот у самого дома Назария оказалась толпа людей.
"Горит у Назария", - сообразил Первушка, ища глазами дыма и пламени.
Он оглянулся кругом. Из толпы выйти было невозможно - людская волна их
захлестнула.
- Чего стряслось? - стараясь изобразить простодушье, спросил соседей
Первой.
- Схоронился Назарка. Шарят по чердаку, - сообщил какой-то стрелец.
- Назара побьем, пойдем Траханиотова побивать! - над ухом Траханиотова
крикнул посадский.
Первушка взглянул на окольничего. Он весь сжался и и стал, казалось, на
голову меньше.
Яростный вой толпы потряс воздух. Все подняли головы, и Первушка в
смятении и страхе увидел, как из слухового окна вверх ногами вытолкнули
беспомощного Назария в белой рубахе и синих исподниках. Лицо его было
багровым от напряжения, седая борода растрепалась... Он успел, падая,
схватиться рукой за карниз и повис над толпой. Из чердачного окошка
выглянуло знакомое Первому рябое лицо квасника Артюшки.
- Молись, Назарка! - крикнул рябой и ударил Назария по пальцам
дубинкой.
Назарий разжал пальцы, и грузное тело его рухнуло вниз... Испуганный
визг его утонул в реве толпы. Весь народ, что был перед домом, кинулся к
тому месту, куда свалился Назарий...
Первой увидел, как из ворот волокут Назарьевых слуг, подталкивая
взашей, и услыхал, как один из них плачет в голос...
Не в силах более сдержать страх, чувствуя, что вот-вот из горла его
вырвется предательский крик ужаса, Первушка бросился вон из толпы, как из
душной избы на воздух, и, стараясь не припуститься бегом, быстро шагал
прочь.
Избегая людских толп, они шли переулками. Навстречу сновало много
прохожих, иные перегоняли их, громко крича, где и кого грабят и бьют, кого
убили... Прозвучало несколько знакомых дворянских имен, и при каждом из них
Траханиотов все глубже втягивал голову в плечи, словно взаправду став
замухрышкой, отставным пушкарем...
На одном из перекрестков толпа остановила окольничего князя Федора
Волконского. Он сидел на коне, но коня кто-то держал под уздцы, а самого
окольничего, не потрудившись даже стащить с седла, колотили палками по
спине, и он только горбился, не отбиваясь.
Они вышли вон из Москвы, которая вся звенела набатом{189}. Перед ними
через леса и нивы лежала дорога к Троице-Сергиевскому посаду. Они долго шли
молча, изнемогая под солнцем и радуясь тени придорожных деревьев...
Уже за Сокольниками вдогонку им застучали копыта. Вздымая густую пыль,
их нагоняли несколько всадников. Траханиотов скрылся в кустах.
От Москвы мчались какие-то мужики, успевшие поживиться добычей. Они
сидели верхом на добрых конях, ведя таких же добрых коней за собой в
поводьях.
"Боярина Морозова кони, - подумал Первушка, узнав хозяина по таврам. -
Награбили, сукины дети!" И он пожалел о том, что судьба заставила его
волочиться за господином, вместо того чтобы на воле гулять по Москве, как
теперь гуляют другие...
- Почем конь? - крикнул Первой одному из проезжих.
- Три рубли, - отозвался тот и задержался.
Это была смешная цена для таких коней, но мужики торопились расстаться
с добычей.
Первушка выбрал мышастого жеребца из тройки.
- Пару бери, - уговаривал мужик, - за пять рублев отдам пару.
В Первушке вспыхнула жадность. За пять рублей такая пара! Но он в один
миг сообразил, что пара коней ему не нужна.
- Куда мне! - воскликнул он, хлопнув себя по заду. - Под одно сиденье
да два коня!
Мужик со своей добычей, неумело трясясь, умчался вперед.
Первушка подвел коня к господину.
- Скачи, Петра Тихоныч, - сказал он. - Последние десять рублев дал.
Твое счастье!
- А как мы на нем вдвоем? - растерянно спросил Траханиотов, боявшийся
остаться один.
- Денег не было больше, - соврал Первушка, - да мне не беда: холопьи
ходилки и так дотопают. Ты садись, а хошь - денег дай, я и другого куплю.
Окольничий отсчитал ему из кошеля пять рублей и написал короткую
грамотку, прежде чем ехать.
- Скорым делом езжай к Илье Данилычу Милославскому, - приказал он
Первушке, - а что он отпишет в ответ, то вези к Троице-Сергию. Не любят меня
монахи, а больше куда податься!
Грязный замухрышка-пушкарь на рослом кабардинском аргамаке голубой
шерсти с тавром боярской конюшни Морозова скрылся в пыли дороги...
- Эх, ко-онь! - вздохнул ему вслед Первушка и повернул к Москве.
Он был доволен, что так легко и с выгодой для себя отделался от
господина. Коня было жалко, но Первушка знал, что коня с боярским тавром ему
все равно не удержать. К тому же опасная близость Траханиотова связывала
его, теперь же он был свободен и отвечал за одного себя... Да и кто узнает
его с такой рожей!
Первушка вошел обратно в Москву, когда дневная жара начала спадать.
Набатный крик по-прежнему раздавался со множества колоколен, но теперь он
кричал о другом: повсюду, со всех сторон, вздымались дымы пожаров, и уже
издалека пахло гарью.
Узкими извилистыми закоулками Первушка пустился к Кремлю, но дорогу ему
преградили горящие, стонущие улицы. Горели дома бедноты. Огонь переметывался
по соломенным крышам высокими языками. Из низких узких окошек валил густой
дым и застилал груды скамей, столов и сундуков, сваленных прямо среди улицы
в общую кучу. В одну из таких куч, вырванных из огня, опять залетела искра,
и в груде рухляди занялся пожар, который заметили только тогда, когда начали
полыхать эти пожитки, с трудом и опасностью спасенные из домов. Люди в
отчаянии метались по улице, таща бедный скарб. Какая-то мать кричала с
кудахтаньем, словно курица, подавившаяся ячменным зерном; в толпе говорили,
что у нее сгорел пятилетний мальчик. Горбун в драной рубахе, бормоча
безумные слова, уносил от огня простую, нестоящую скамью... Поп с дьяконом
торопились из церкви с иконами к месту пожара... Старик, отважно стоявший с
багром среди пламени, увидев икону, оставил свое дело и начал креститься.
Дьякон и поп запели молитву, но на попа с разбегу наткнулся мужик с ведром и
пролил воду. Он разразился неистовой бранью, как будто именно этим ведром
воды он затушил бы пожар, а теперь все добро пропало...
Первушка пустился дальше. В узком переулке на него вылетела груженная
верхом повозка, запряженная парой.
- Берегись! - крикнул возница, взмахнув над Первушкиной головой длинным
кнутом.
Первушка пригнулся, но в этот миг колесо попало в ухаб, и,
накренившись, повозка остановилась. Рогожная покрышка сползла, и под
закатным солнцем блеснул золотой оклад огромной иконы, спрятанной на возке
среди рухляди. Возница кинулся поправлять рогожу. Первушка узнал его: это
был человек Левонтия Плещеева, верховного земского судьи, лучшего друга
Траханиотова.
- Устин! - воскликнул Первушка, обрадованный, что встретил хоть одного
знакомого в этом аду. - Что там? Как там?
- Нашего на торг повели - голову сечь, да народ его не дал: отняли у
палача и сами же на куски разорвали, - обрадованно сообщил плещеевский
холоп, - а твоего-то ищут. Казнить его повелел государь. Артюшка рябой,
квасник, его ищет...
- Не найти им, - шепнул Первушка. - А ты куда?
Устин без слов отмахнулся и крепко хлестнул коней.
"Богат будет в деревне!" - с завистью глядя ему вслед, подумал
Первушка, поняв, что холоп ограбил плещеевский дом.
Он круто свернул к Тверской, к дому Траханиотова, и пустился бегом по
вечереющим улицам.
От огня и дыма, от толп людских, от телег, сундуков и столов,
заваливших дорогу, переулки перепутались. Первушка остановился и оглянулся
по сторонам, соображая, куда впопыхах забежал через пустыри, пожарища и
задворки.
Кругом раздавались крики: "Пожар, пожар!", из ворот, изо всех домов
выскакивали люди и мчались вместе с Первушкой. Он снова повернул в переулок,
и вдруг ноги его подогнулись от слабости, и тошнота подступила к горлу,
словно клубок червей: дом окольничего Траханиотова был объят пламенем, и
толпа пропойц тащила со двора посуду, одежду, ковры, выкатывала бочонки с
вином и тут же их разбивала. Первушка увидел, как двое оборванных пьяниц
дерутся из-за его, Первушкиной, однорядки вишневого сукна с позументом...
И он заплакал. Не жалко было ему ни коня, ни однорядки, ни того, что
пропали в огне сафьяновые сапоги, куний мех, много цветного платья, нет - на
глазах у него погибали несколько лет его стараний, его жизни. Он понял, что
не вернуть уже своего нажитого холопьего почета, которого добивался он
несколько лет, без порток меся тесто в доме захудалого дворянина, мучась
вместе с ним холодом и бесхлебьем и радуясь, как своему, его возвышению.
Кругом горели домишки соседей, погорельцы кричали, отчаянно звали на
помощь, но толпа зевак праздно и жадно прилипла лишь к одному горящему дому
Траханиотова.
Жар заливал весь переулок. Дом был охвачен огнем от низа до теремка.
Изо всех десяти окон, выходивших на улицу, валил дым, но какой-то
неугомонный грабитель еще кидал из крайнего окна узлы с рухлядью в толпу
черни, крича приговорки:
- Забирай, не жалко! Бери, кому надо!
"Ему можно - чего бы мне не поспеть? - подумал Первушка, глядя на
смельчака. - Добраться б в опочивальню, да и поднять половичку".
Первушка представил себе знакомый кипарисовый ларец Траханиотова, где
господин держал деньги и самоцветные камни. Вся жизнь показалась вдруг не
такой мрачной. Первушка рванулся через толпу к дому.
Огонь уже лизнул косяки окна, через которое малый кидал узлы, но лихой
удалец еще подтащил к окну большой голубой пуховик лебяжьего пуха. На этот
раз от душившего дыма и жара он не мог вымолвить ни слова. Он молча взмахнул
пуховиком, пытаясь бросить его в окно, и вдруг голубой мешок вспыхнул весь
сразу трескучим и разлетевшимся в разные стороны пламенем, закрывшим всего
человека.
- Братцы! Братцы!.. - крикнул веселый смельчак, погибая в огне.
Первушку далеко отшвырнула испуганная толпа, и с треском и грохотом
рухнули с потолка обгоревшие балки...
Высоко взметнулось огромное пламя. Нестерпимый зной заставил толпу
отхлынуть...
Горел весь ряд улицы. Охапки искр с треском взлетали вверх и гасли в
медном зловещем небе. Дышать было больно от жара и едкого дыма. У горящих
домов опять так же дико кричала баба. Кто-то зачем-то вопил: "Воды! Воды! По
колодцам!"
Первушка попятился в открытые ворота чужого дома, пробрался через сад,
где под каждым деревом свален был скарб погорельцев и сидели унылые люди,
лишенные крова, и наконец выбрался на соседнюю улицу.
Здесь дышалось легче, но и сюда доносился крик, грохот, треск,
причитания женщин и плач детей.
Было светло. Справа, слева, сзади и спереди - куда бы ни оглянулся -
везде подымались высокие волны огня. Москва горела со всех концов.
Желтая искра упала в солому кровли невдалеке от Первушки. "Займется или
потухнет? - подумал он. - Чай, все на пожар убежали, кроме малых да старых".
Горький дымный ветер раздул искру в маленький огонек, который, как
мышь, побежал вверх, по кромке соломы... "В сей миг я бы мог задушить его
шапкой", - подумал Первой. Он вспомнил о том, что в шапке лежит письмо к
царскому тестю, ощупал его, поглядел на разгорающийся под кровлей чужого
домишка огонь и, махнув рукой, быстро пошел прочь.
Среди лета во Псков возвратился Федор Емельянов. Некоторые лавки его
открылись еще раньше, почти весь великий пост шел торг, но сам он не сразу
посмел приехать после того, как всеми неправдами был выручен из тюрьмы.
Некоторое время еще он жил у родных жены в Новгороде Великом. Теперь он
приехал во Псков сгорбленный и угрюмый, поступь его стала еще тяжелее, чем
прежде, и он злобствовал на всех псковитян. Многие торговые люди приходили к
нему по многу раз, но он заставлял их говорить обо всем со своим стряпчим*,
а сам никому не показывал глаз.
______________
* Стряпчий - поверенный, кто ведет тяжбы, денежные дела.
Торговые люди струхнули: хоть шел слух о том, что Федор в Москве на
площади бит кнутом, но битый Федор был не менее страшен посадским, чем Федор
небитый.
Хлебник Гаврила, столкновение с которым родило посадский извет на
Федора и на воеводу, стал Федору смертельным врагом. Он превратился в
олицетворение непокорного посадского Пскова.
Правда, Гаврила был теперь разорен. Он, как простой приказчик, торговал
хлебом в чужой лавке.
Но Федора беспокоил этот нищий враг... Емельянов смял бы его и добил,
если бы был по-прежнему силен, но самому ему приходилось заново начинать
торговые дела - за время, пока он был в Москве, помещики, у которых скупал
он товары, начали торговать с другими купцами: псковский гость Устинов
закупил у них заранее мед, воск, масло и шерсть. Другие тоже расширили
скупку: Семен Менщиков и Леванисов скупали сало, скотину и кожи. Собственный
тесть Емельянова, новгородец Стоянов, пользуясь отсутствием зятя, захватил
хлебный торг, а псковские монастыри и десяток мелких купчишек забрали по
Великой и Псковскому озеру скупку всей рыбы.
Федор понимал, что для похода за новыми барышами надо прежде всего
стать снова на крепкие ноги, а для того не миновать добиваться дружбы с
воеводой Собакиным. Но новый воевода боялся Федора, зная, что его
предшественник за свою дружбу с Федором поплатился воеводством. Он знал, что
народ ненавидит Федора, и потому все дела старался вершить без него.
Однако самому воеводе, да и псковским дворянам было не обойтись без
купцов, и они стали прибегать в делах к другому богатому гостю, лезшему в
гору, - Ивану Устинову.
Федора мучила ревность - он не хотел уступить Устинову первого места в
торговых делах. Но что он мог сделать без воеводы и без дворян?
Шли недели, месяц и два, как Федор возвратился во Псков, а дела его не
улучшались. Все меньше покупал он, меньше продавал, и на Немецком дворе
иноземцы уже не раз прерывали беседу с Федором, увидев, что ко двору
подъехал приказчик Устинова...
Подходили осенние сроки платежей за товары, взятые в прошлом году, и
Федору в первый раз в жизни пришлось просить об отсрочке... Еще немного - и
страшное слово "правеж" войдет в дом Федора, недавно бывшего хозяином
города.
Дела Емельянова могло поправить только одно: если бы удалось немедля
порядить какой-то неслыханно выгодный торг и быстро разжиться, так, чтобы
расплатиться со всеми долгами. Тогда можно было бы заново брать в долг
товары и торговать...
И в первый раз обратился Федор к Филипке:
- Филипп, ссуди, брат... Вишь, беда на меня пришла. Оправлюсь -
сторицей воздам, сам знаешь. Вовеки тебя не покину - вместе в беде, вместе и
в радости.
- Отколь у меня деньгам быть, Федор Иваныч! У меня сам знаешь, не
деньги - деньжишки. Девок замуж отдам - и сам хоть по миру побирайся! -
прибеднялся Филипка. - Как я тебе девичьи деньги приданые дам? Не на торг
тебе выйти летники да сарафаны нести продавать: смешно и зазорно!.. Советом
добрым тебе пособить могу, Федор Иваныч. Бог мне хитрость послал на советы.
Себе ничего исхитрить не сумел во всю жизнь, а тебе пособлю, я чаю...
Емельянов знал, что у ростовщика Филипки есть деньги, но сделал вид,
что поверил в его бедность.
- Что же за золотой совет ты мне дашь? - спросил он.
И Филипка, понизив голос, поведал Федору тайный замысел. В первый миг
Емельянова бросило в жар и холод от страшной выдумки.
- Отойди, сатана, не блазни! Аль тебе и кнута и дыбы - все мало? Да с
тобой тут не только тело - и душу погубишь!
- А хошь спастись от греха, то раздай все богатство бедным. В Писании
сказано: "Легче вержблюду пролезти в игольное ушко, чем богатому в царство
небесно", - с насмешкой ответил Филипка.
Две недели спустя Емельянов сдался соблазну, и к осени Филипка Шемшаков
для него скупил от разных посадских хозяев три псковские торговые каменные
бани. Став их безраздельным хозяином, Федор тотчас поднял в них плату по
полденьги с человека. Две-три недели Федор получал с бань огромный доход, но
понемногу доход прекратился, и Федор узнал, что все домашние бани в городе
топятся ныне уже не только по субботам, как было всегда в обычае, а круглые
сутки по всем дням недели.
И вдруг погорела в Запсковье черная банька посадского Мишки Козыря. Еще
через день сгорели баня и дом у Георгиевского с Болота попа, и поп Яков,
задремавший в предбаннике после пара, едва успел выскочить вон. В ту же ночь
загорелась баня у стрельца на Полонищенском конце города, и от нее сгорел
целый десяток стрелецких домов. Во время пожара погибли старуха и двое
ребят.
Воевода отдал указ, который прочли по торгам:
"...Всяких чинов людям бань бы отнюдь больше раза в неделю не тапливать
и никого бы отнюдь, кроме своих домочадцев, в те бани не впускивать, а у
кого на усадьбах и во дворах своих бань не устроено, тем бы мыться в
торговых каменных банях, кои от пожара устроены бережно. А которые люди
воеводскому указу учиняться сильны, и на тех будет пеня великая да их же
велено бить батогами".
Прошло несколько дней, и в Запсковском конце запылала средь белого дня
набитая до отказа людьми последняя деревянная торговая банька... По морозу
бегали два-три десятка голых людей, друг у друга из рук вырывая рубахи,
порты и шубейки...
Указав никого не впускать, Никифор Сергеевич Собакин ввел в свою
горницу в съезжей избе Федора Емельянова и затворил глухую дубовую дверь,
обитую войлоком, чтобы было не слышно чужим ушам, о чем, с кем говорит
воевода.
- Садись, - строго сказал Собакин.
Стряхнув на пол капли с широкой шубы, Федор откинул ее на плечи, сел на
скамью. Он чувствовал себя победителем: в первый раз за все время новый
воевода позвал его сам и он явился не как проситель, а прежней твердой,
тяжелой поступью. Так, бывало, входил он и к князю Алексею - как равный...
Сев на скамью, не спеша он отер платком блестки инея с усов, бороды и
бровей...
- Мороз, - сказал он.
- Что "мороз"! Пошто столько бань горят?! - неожиданно резко и в лоб
спросил воевода.
На мгновение Федор опешил, но тут же нашелся.
- Надо быть, много топят - мороз! - не глядя в глаза воеводы, спокойно
ответил он.
- Я те дам "много топят"! - воскликнул Собакин, придвинув лицо к лицу
Федора и брызжа слюною. - Отколе пожары?! Кто жег?!
- Да ты не кричи, сударь воевода, - степенно сказал богач. - Мне почем
знать беды чужие! Ты б хозяев спрошал, кто пожег...
- Вот хозяева что пишут - гляди! - Собакин схватил со стола и сунул
Федору под нос мелко писанный длинный столбец.
Емельянов, далеко отставив от глаз, стал читать, шевеля губами. Это был
извет воеводе на него самого, Федора, извет, обвинявший его в поджогах бань.
В конце были смело поставлены рядом две подписи - Томилы Слепого и хлебника
Гаврилы, а за ними добрая сотня прочих посадских имен...
Когда Федор поссорился из-за банных пожаров с Шемшаковым, то Филипка
божился, что нет его в том вины и он сам про то ничего не знает...
А теперь вот извет!..
Собрав все спокойствие, он читал подчеркнутые воеводским отточенным
ногтем дерзкие строки:
"А он, Федор, ведомый городу вор и мы на него нашли правду у государя в
Москве и он пытан и бит на торгу кнутом и ты б, осударь воевода, его указал
снова пытать в разбойном пожоге и бань и домов...
...А ты не укажешь - пойдем опять всем Псковом в Москве искать правды у
государя", - заканчивался извет.
- Князь Лыкова воеводу сгубил ты своей корыстью, - шептал Собакин
Федору, - а теперь на меня весь город вздымаешь!
- Спужался ты их, сударь воевода, - ядовито сказал Емельянов, прочтя
столбец. - Они
...Закладка в соц.сетях
