Жанр: История
Остров буян
...ий его стрелец отшвырнул Иванку.
- Куды, сопляк, к подстражному лезешь!
На стук подьячего с визгом приотворилась дверь страшной башни... Иванка
видел, как, перешагивая порог, Михайла втянул голову в плечи.
- Неужто кузнец был в мысли с Федором? - воскликнул над ухом Иванки
мясник Афоня.
- Вот малый, чай, ведает, жил у него в подручных.
- Эй, малый!
Иванку дернули за рукав. Он хотел огрызнуться.
- Ты сын Истомы-звонщика, Иван? - строго спросил уличанский сотский,
оказавшийся рядом.
- Чего тебе?! - сам не зная чего испугавшись, ответил вопросом Иванка.
- Ну, я. Чего надо?.. - спросил Иванка, заметив стрельцов за спиной сотского
и оробев...
- Ты? - повторил вопрос сотский.
- Сама птаха в клетку летит. Отселе и ближе! - ответил сотский. - Бери,
робята, - добавил он, обращаясь к стрельцам.
Он отстранился, и двое стрельцов спокойно и крепко сжали обе руки
Иванки.
- Пойдем, не бойсь, - подбодрил его стрелецкий десятник и подтолкнул
вперед.
Ошеломленный Иванка успел оглянуться только в самых дверях пыточной
башни... Он увидел испуганное лицо толстого Кузи, красное от волнения,
заметил наполненные слезами его глаза, видел, как Кузя шагнул вперед,
протянув к нему руки... Но неумолимо лязгнула тяжкая железная дверь и скрыла
весь свет.
Свеча в фонаре освещала узкую каменную лестницу и возле лестницы низкую
дверь.
Десятник вложил ключ в замочную скважину двери.
- Сюды, - шепнул он, подтолкнув Иванку.
Сверху доносились голоса. И прежде чем Иванка успел войти в каземат, он
услыхал, как расспросчик кому-то пригрозил:
- Добром не скажешь - палач проведает!
У Иванки заняло дух...
За спиной с еще более страшным лязгом захлопнулась дверь каземата, и он
очутился в сырой, пронизывающей темноте, где не светилось ни искры, куда не
доносилось ни звука, ни шороха...
6
Ошалелый Кузя, пыхтя, примчался к Истоме.
- Иванку пытать схватили! - выкрикнул он с порога.
Истома вскочил с таким видом, точно готов был его убить. Кузя невольно
кинулся в сени и успел навалиться на дверь снаружи. Истома ломился за ним.
- Дядя Истома, отстань беситься - я все тебе расскажу! - вскрикнул Кузя
в испуге.
Истома оставил дверь.
- Иди в избу, - тихо сказал он.
Кузя передал все, как было на площади.
- Чего ж им надо?! - воскликнул Истома.
- Да с кузнецом он поздравился, а тот, верно, вор, - сказал Кузя.
Бабка Ариша заметалась среди сторожки, накинула на голову платок и
суетливо меж дыр и лохмотьев стала искать рукава в шубейке.
- Пропал Иван! Господи боже мой! Все на него наплетут, - бормотала она,
- за одну полтину погубят ребенка.
- Что за полтина? - спросил удивленный Истома.
- За полтину от Федора Емельянова. Будь они прокляты все... За
контарь!.. - ответила догадливая бабка, попав наконец в рукав и шагнув к
порогу.
- Бабка, стой! - грозно крикнул Истома. - Что за полтина?
- А ну-ко тебя! - отмахнулась бабка и бросилась вон из сторожки.
Истома метнулся за ней на паперть.
- Да постой ты, старуха! Куда? - закричал он вдогонку.
- К боярину в пытошну башню! - ответила бабка, точно быть не могло
сомнений, что ее сразу впустят.
Истома махнул рукой и вошел в сторожку. Толстый Кузя сидел понурясь.
Горшечник уселся напротив.
- Что ж, Кузьма, запытают Иванку? - мрачно спросил он.
Кузя всхлипнул, вытер слезу кожаной рукавицей.
- Иди отсель! - резко сказал Истома. - Иди, без тебя тошнит, а тут
ты...
Кузя встал, он не мог просто так уйти, не молвив бодрящего слова.
- Я к Томиле Иванычу... Может, научит... - растерянно сказал он в
дверях.
Истома остался один, сам не зная, что было ему нужней - одиночество и
молчание или сочувствие толстого Иванкина друга.
За печью шуршали тараканы, мирно ухала тишина в висках и ушах...
Горшечник понимал, что в той ли, в иной ли вине был схвачен Иванка, - все
равно с богатыми не успорить, печем было откупиться от судей...
С того дня, как Иванка был пойман на конокрадстве, Истома жил трезвой
жизнью, весь отдаваясь семье и горшечной работе. Уже полтина снова была
припрятана в печной трубе. Она заново клала начало тем рублям, за которые
думал горшечник выкупить на волю старшего сына...
"Как паук сидишь, да плетешь, да плетешь, а ветер подует - и нет
ничего!"
Истома качнул головой, встал, выпил большой ковш холодной воды из
ведра...
- Прости меня, боже, что согрешаю! - сказал он, крестясь.
Он взял из печурки треух и вышел на улицу. Шапка в печурке нагрелась, а
Истоме хотелось хоть несколько освежить разгоряченную бедою голову. Он сунул
треух за пазуху, черпнул с церковной ограды горсть чистого снегу и положил
на темя.
Капели падали с крыш. Звеня, ударялись капли о блестящие льдистые
шишки, под солнцем наросшие на снегу возле стен домишек.
- Ох, Иван, Иван! - с громким вздохом сказал горшечник.
- Ты, бачка, куда? - бойко спросил Федюнька, выскочив из-за угла.
- Туды, "где несть ни печали, ни воздыхания"! - сумрачно пошутил
Истома.
Федюнька взглянул на него удивленно и жалобно. Он не понял смысла
Истоминых слов, но по голосу угадал недоброе.
- А ты не ходи! - сказал он, но вдруг спохватился. - Али поп велел? -
спросил он с опаской.
- Сам иду, Федя, никто не велел, - тяжело, с расстановкой сказал
Истома.
- Не на-а-до! - всхлипнув, шепнул Федюнька, и, как к последней мыслимой
помощи, он обратился к Груне: - Груньк, бачка идет в издыхальню!
Груня взглянула испуганно на отца. Большие глаза ее умилили Истому, и
он улыбнулся.
- Врешь! - сказала она, с наивной беспечностью отмахнувшись от слов
братишки и улыбнувшись в ответ Истоме.
- Бегите домой, скоро бабка придет, - обещал звонарь.
Сгорбленный, старый, нескладный и длинный, стоял он один среди улицы и
долгим взглядом следил, как Груня и Федя чинно, по-деловому направились к
церкви.
"Еще там и схватят, не дай бог, старуху, - с опаской подумал он. - Как
они станут одни-то сидеть в сторожке?.. К вечерне и то ведь никто не
ударит..."
Он сделал движение возвратиться домой, но вдруг повернулся и тяжко
заторопился вдоль улицы.
Кабак гудел народом, как в праздник: все говорили только о пытках
Федора Емельянова. Говорили с радостью. Общее ликованье и торжество охватило
посадский Псков. Всем казалось, что кончено царство неправды и лихих
поборов: вот-вот вслед за Федором и друг его, воевода, будет притянут к
ответу...
Бродячий медведчик Гурка Кострома ввалился в кабак со своим зверем,
презирая воеводский запрет.
- А кажи-ка, кажи нам, Михайла Иваныч, как богатый гость Федька-вор
огребал за соль наши гривны! - на весь кабак выкрикивал скоморох, молодой и
кудрявый рослый мужчина в вывернутом шерстью наружу тулупе.
Медведь широко расставил передние лапы, словно сгребая большую кучу.
Глаза кабацких гуляк с обоих длинных столов были обращены в проход меж
столами, где шла забава, многие поднялись со скамеек, чтобы лучше видеть.
Раздался смех.
- Ишь, тварина разумная, смыслит! - одобрительно заметил кто-то из
пьяниц. - Возьми, скоморошек. - Он протянул краюшку пирога.
- Спасибо, потешил, Миша! - сказал скоморох и сунул пирог в пасть
медведю.
- Добрый хозяин всегда прежде скотину накормит, - сказал тот же
пьяница.
- А как, Михайла Иваныч, Федька - богатый вор ныне тешится? Кое место у
вора чешется? - весело подмигнув толпе, снова спросил скоморох медведя.
Медведь зарычал, неуклюже потирая передними лапами спину и зад,
затоптался, заерзал на месте. В толпе пьяниц поднялся неудержимый гогот.
- Ныне чешется! Я б его пуще чесал! - раздались голоса.
- Я б его сек да подсаливал! Сколь он соли сберег во своих подвалах
корыстью, и ту бы соль ему всю на рубцы бы сыпал!
- Куды - на рубцы! Сколько соли он с нас пограбил, то хватит его самого
с домочадцами закопать!
- И с воеводой вместе и с дьяком!..
- А ну, покажи нам, Миша, как плесковские* мужики плясать пошли, когда
государев сыск на Федьку-вора наехал! - выкрикнул скоморох, гулко ударив в
бубен.
______________
* Плесковские - псковские (от Плесков - старинное название Пскова).
- Опять Гурка-медведчик в кабак влез! - словно только теперь заметив
его, крикнул кабацкий целовальник Совка. - Иди отсель подобру... Забыл, как
плетьями бит? Али земских крикнуть?
- Тебе-то что, Совка, жалко? - вмешался один из пьяниц, увлеченный
скоморошьей забавой.
- У пчелки жалко, а у меня палка! - сурово отозвался целовальник. - Не
тебе за кабак быть в ответе!
- Брось, Совка, мы тебе не помеха, а людям потеха, - успокоил кабатчика
скоморох. - Мы с Мишей робята добрые: зубы почешем, пьяниц потешим, кошель
набьем да тут же пропьем... Кажи-ка, Миша, как надо пить не лукавить,
хозяина здравицей славить! - сказал скоморох и кинул кабатчику деньги. -
Налей нам по ставушке, хозяин.
- И мне ставушку! - протолкавшись с улицы между столами и стукнув по
стойке кулаком, громко потребовал известный всему городу пропойца, сын
боярский* Михайла Туров.
______________
* Сын боярский - звание, жалованное за ратную выслугу недворянам и
сравнивавшее их с дворянами.
- Опять, Михал Парамоныч! - укоряюще и тоскливо протянул целовальник. -
Вино царское, не мое. Я крест целовал, что безденежно никому не дам.
- Не веришь?.. На, на, бери, окаянный!
Туров наклонился, живо сдернул с ноги сапог со шпорой и кинул его на
стойку.
- По-нашему, сын боярский! Лихо! - одобрил один из пропойц, успевший
спустить кабатчику шубу, и шапку, и сапоги. - Гуляй, да нас не забудь!
В это время дверь кабака распахнулась, и на пороге явился Истома. Он
сумрачно осмотрелся по сторонам.
- А-а, звонарь-звонарище! Давно не бывал! - встретили его пьяницы.
- Знать, богат стал - пожаловал. Ставь, коль на всех!
- Разговейся для праздничка!
- Что за праздник? Где праздник? - спросил Истома.
- А Федору Омельянову шкуру дерут - то не праздник? Пьем во здравье
московских бояр, за их правду!
- За правду? - громко переспросил Истома. - В том ли правда, чтоб малых
хватать да за больших их в пыточну башню тащить? Знать, вся боярская правда
для больших... Пусть черт за них пьет!.. А я выпью им на погибель... Эй,
Совка, налей! - Истома кинул кабатчику разом все деньги. - Да тем наливай,
кто со мной в единой мысли пить будет, - добавил он задорно и позвал: -
Давай подставляй кто хошь чарки!
Шумный кабак вдруг затих. Гуляки переглянулись, но никто не решился
тронуться с места и принять опасную здравицу.
- Мне налей! - дерзко раздался выкрик среди пропойц, и старик монах,
молчаливо сидевший в углу, протянул свою кружку.
Все на него оглянулись. Он был изможден, сед и дряхл, но его глаза
горячо сверкали, и голос был не по-старчески тверд.
- Нацеди ему, Совка, - велел по-хозяйски Истома.
Кабатчик послушно налил чарку монаху.
- На чью вы погибель пьете, нечистые души? - вмешался Михайла Туров.
- А на твою! - огрызнулся Истома.
- На мою - тьфу, пей! Я кому к черту надобен! Ан ты не то кричал... Ты
чего кричал?
- А то и кричал - не тем судом судят наших злодеев. Нет праведного
суда! - воскликнул звонарь.
- Ан есть суд на свете! - твердо сказал монах.
- Где ж он есть-то? У бога? На небе? - со злой усмешкой спросил Истома.
- Бог-то бог, да и сам будь не плох: всем народом судить - то и суд! И
пытать принародно - то правда! - ответил монах.
- Эх, отче чернец, не лез бы в дела мирские! Чего ты в них смыслишь!
Бякнешь себе на голову, - предостерег Туров монаха.
- Чернецы не родятся! - запальчиво воскликнул монах. - Я всю Смуту
прошел. Не в кабаке, как ты, гремел саблей... об одном сапоге... - с
презрением взглянув на пропойцу, добавил монах.
- За кого же, за кого ты бился? За Гришку Отрепьева{164}, за
самозванца? - допрашивал сын боярский.
- За народ! Дворян да бояр побивал! Вот на их погибель и пью! -
вызывающе отозвался старик и, высоко подняв, залпом выпил свою чарку.
- На погибель! - подхватил Истома и выпил свою.
- А ты смелый, старик! - сказал Туров. - Что же ты, Ивашку
Болотникова{164}, что ли, прочил в цари? В Калуге да в Туле сидел?
- Где сижу, тут во Пскове и ране сидел, - твердо сказал чернец. - Мы ни
Шуйского знать не хотели, ни панского самозванца{164}. За город стояли.
- А кто, отец, кто стоял? - спросил сапожник Тереша, придвинувшись к
чернецу.
- Меньшие повстали. Дали колодникам да холопам волю, да и поставили над
собой мужика Тимофея...
- Кудекушу, что ли, Трепца?{164} - нетерпеливо перебил зелейный варщик*
Харлампий.
______________
* Зелейный варщик - пороховой мастер. Зелье - порох.
Монах усмехнулся:
- Слыхали, стало быть, про него?
- Слыхали. Вор был! - громко ответил Туров.
- Мужик, а не вор! Воры были такие, как ты дворянин. А он тех воров
побивал. Еще тридцати годов тогда ему не было, а далось ему пуще всех; силу
взял!
- Воевода, да и только! - с насмешкой поддразнивал Туров.
- Воеводам указывал, - подтвердил монах. - На место воевод вот таких
горьких пьяниц к расправе градской посадил... И сидели! Кабак забыли! Головы
светлы стали у всех, глаза ясны, как звезды. Мужики простые вершили суд и
расправу над такими вот Федьками... Не Омельянов тогда был, а Трифон Гудов.
На площади жгли его огоньком...
- Воры грабили по дворам да добро тащили - в том и правда была
воровская! - со злобой воскликнул Туров.
- Врешь! Корыстников мы дубьем побивали на площади... И дворян и бояр
побивали! Рыбницку башню по самые окна мозгами дворянскими позадрызгали...
- Отплатили за все неправды, - сочувственно подсказал чеботарь.
- Как вот такого злодея прикончат, бывало, на площади, - указал на
Турова старый монах, - так все и станут еще дружнее... Вот как оно было...
Пьем, что ли, еще? - поощрил Истому монах.
- Совка, давай! - приказал Истома.
- И я с вами в мысли! - откликнулся сапожник.
- Пьем на погибель неправдам! И я! - поддержал Харлампий, подставив
чарку.
- Давай наливай! - шумно крикнул Истома.
Смелые речи монаха всех захватили. Все слушали его, тесно прижавшись
друг к другу, прервав беседы и споры, забыв о своих делах. Теперь все
взялись за чарки и разом выпили по глотку.
В тишине, пока пили, сразу стал слышен мерный, как человеческий, храп
уснувшего после чарки медведя.
- Куда же девался Кудекуша, деда? - громко спросил скоморох.
- Туды и девался, что на кол его посадили! - с издевкой ввязался Туров.
- Ан нет! - задорно воскликнул монах. - Хотели такие, как ты, да он
клобуком* прикрылся... Поди-ка возьми! - И монах по-детски выставил кукиш
под нос сыну боярскому.
______________
* Клобук - монашеский головной убор. "Прикрылся клобуком" - постригся в
монахи.
- Эх, ныне б такого! - тяжело вздохнул Истома.
- Не смутное время! Ныне кто бы с эким Кудекушкой в мыслях был! -
возразил сын боярский.
- А хоть я! Да сколь хошь людей знаю, что встали бы вас давить! -
выкрикнул Истома, забыв осторожность.
- По всем городам люди миром подняться на больших готовы. Я сколь
исходил по Руси... - подхватил скоморох.
Туров вскочил.
- А ну, кто пойдет? Кто пойдет? Назови имяны! - подступил он к Истоме.
- В каких городах? - обернулся он к скомороху.
- Фьтю, фьтю! Куси, сын боярский, куси! - насмешливо зашумели пропойцы.
- Н-наз... зови имяны! - с пьяным задором опять повернулся Туров к
Истоме.
Услышав крики и улюлюканье, пропойцы повскакали из дальних углов кабака
и окружили их. Туров об одном сапоге, в распахнутой шубе на голое тело, но с
саблей показался смешон. Раздался гогот.
- Уйди! С твоей бы рожей сидеть под рогожей... Не лезь! Об тебя руки
пачкать... - огрызнулся Истома.
Хохот толпы и слова звонаря раздразнили Турова.
- Сказывай, кого знаешь в изменной думе, холоп! - выкрикнул Туров,
схватившись за саблю и вращая покрасневшими, бессмысленными глазами.
- Ох, сын ты боярский, дрянь из дворян! - распалился Истома. - Что как
черт за душой пристал! И твою-то душонку выну!
Он вскочил, надвинувшись грудью на Турова, и схватил со стола тяжелую
оловянную кружку. Злость душила его: ударить и размозжить башку!
- В кабаке без побою! - услышал Истома голос кабатчика.
- Убью-у! - заревел сын боярский, выдернув саблю из ножен.
Люди шарахнулись в стороны, но не успел сын боярский взмахнуть саблей,
как оловянная кружка Истомы ударила по голове, повалив его с ног.
Истома, не помня себя, опять замахнулся.
- Караул! Государево слово! - в страхе зажмурясь, взревел Туров.
Истома опомнился и опустил свою кружку, но Туров не видел.
- Государево слово! Слово!.. - орал он все громче.
Люди бросились врассыпную. Никто не хотел стать послухом* в
"государевом слове", каждый спешил скрыть лицо в надежде, что Туров его не
запомнит.
______________
* Послух - свидетель.
Кабак опустел. Истома стоял, недоуменно озираясь, словно только что
проснулся среди кабака, большой и нескладный.
Земские ярыжки с улицы вбежали в кабак.
Туров медленно поднялся с пола, из рассеченного кружкой лба текла
кровь, и он размазал ее по лицу и одежде.
- На того бородастого слово, - указал он на Истому.
Он оглянулся, отыскивая глазами других, но никого не увидел. Туров
кивнул в сторону старика.
- И на того... на Кудекушку... тоже, - добавил он.
Старый монах сидел неподвижно, положив голову на руки, словно его ничто
не касалось и, сам все затеяв, он вдруг уснул.
- Эй, старче, чернец! Очнись-ка, отче! - Ярыжка тряхнул старика за
плечо.
Тот безвольно мотнулся.
- Да он помер! Ей-пра! Ей-пра! - забормотал ярыжка, в страхе отдернув
руку. - Ей-пра-а!.. Окочурился, братцы!
- Жил в клобуке, а помер в кабаке! - подхватил второй ярыжка.
- Наперед по себе поминки справил, потом и помер! - заметил первый.
- Давай руки, - сказал ярыжка, вынув из-за пазухи веревку.
И Истома покорно отвел руки за спину.
Расталкивая толпу, тыча в снег суковатой палкой, бабка Ариша
пробиралась к пыточной башне. Когда из окошка башни донесся до площади крик,
бабка узнала голос Иванки. У нее задрожали ноги, но только на миг, а затем
еще упорней она рванулась через толпу и по-хозяйски ударила в железную дверь
клюкой.
- Где боярин-то царский? - спросила бабка, решительно шагнув за порог.
- Куда ты, яга? Аль позвали? - воскликнул караульный стрелец, преградив
ей дорогу.
- Пусти-ка, малый. Кабы не звали, не шла б! - нашлась бабка и
отстранила его рукой.
Стрелец был сбит с толку уже с утра всем тем, что творилось: богатый
гость Федор, хозяин Пскова, был поставлен под пытку, а посадская мелкота,
кто, бывало, кланялся Федору в ножки, теперь нагло лезла его уличать, и сам
царский сыщик велел допускать к себе всех...
Стрелец пропустил и старуху...
Не чувствуя крутизны ступеней, бабка Ариша легко взобралась наверх.
Сумерки башни после яркого дня на миг ослепили ее. Все кругом
показалось уродливым, страшным. Искаженные рожи мерещились в каждом углу...
Около самых дверей при блеске трескучих свечей она увидала своего Иванку:
белое тело его, покрытое кровью, иссеченное кнутом, изъязвленное крючьями и
каленым железом, вздрагивая, висело у темной кирпичной стены на дыбе...
Прямо с лестницы кинулась бабка к почти лишенному жизни телу.
- Иванушка! - вскрикнула бабка, схватила повисшую ногу... и
отшатнулась: костлявая волосатая нога оказалась ногой Шемшакова.
Старуха растерянно оглянулась. Никто не успел ничего сказать, как она
кинулась к деревянной кобыле, где тоже белел обнаженный колодник... Старуха
узнала Емельянова.
Федор под пыткой! Бабка вскипела ненавистью.
- Попался, голубь! - злорадно сказала она. - И на богатых, знать,
царская правда приходит! Не век тебе кровь пить, ирод проклятый!.. - Она
приблизилась к нему. - Сказнит тебя царь, и то правое дело! Спасибо ему ото
всех меньших! - продолжала она. - А мово-то внучонка пошто ты губишь?! Чего
на него наклепал? Он дите: куды указали насечку секчи, туды он и вдарил.
Пошто ж на него плетешь?! Что молчишь, окаянный?! Где малый-то мой?! Тебе за
него на том свете...
- Цел он, бабка Ариша! - сказал ей знакомый голос.
Она оглянулась. Рядом стоял Мошницын.
- И ты на него! - повернулась она к кузнецу. - Сам контарь ковал, да и
нет, не повез ко злодею. Мальчонку послал!.. А нынче твоя хата с краю!
Чаешь, заступы нет у него? Я заступа! - воскликнула бабка, ударив себя
костяшками пальцев в грудь.
- Ну-ка, старуха! - потеряв терпение, воскликнул палач.
Он встряхнул бабку за ворот и отшвырнул ее к лестнице.
- Где мой малый? - заголосила бабка и кинулась на палача. - Я тебе за
него все печенки, катюга* проклятый!.. - визжала она.
______________
* Катюга - кат, то есть палач.
Она внезапно схватила с углей раскаленный железный прут. Палач
отшатнулся, невольно прикрывшись рукой.
- Пропал палач! - без усмешки, спокойно сказал от стола царский сыщик.
- Не трожь-ка, Савоська, старуху.
- Слыхал, конопатый пес! - с торжеством заявила старуха, снова сунув к
лицу палача все еще не остывший железный прут.
- Иди сюда, бешена бабка, - позвал царский сыщик. - Пошто прилезла?
Только теперь, увидев его, и дьяка, и подьячих, бабка Ариша, выронив
прут, бухнулась на колени.
- Князь-боярин, голубчик, - жалобно запричитала она. - Внучка схватили
на площади! Не погляди, родимый, что нет у него ни деньги на посул! Ни в чем
он не виновен, напраслину наплели...
- Постой, старуха. Пустое кричишь про посул. Не емлю посулов! -
остановил окольничий. - Кто твой внучок?
- Иванка - внучонок... Жил у того в подручных, - не глядя ткнула она в
сторону кузнеца, - а он для того контарь сладил, - так же не глядя ткнув в
сторону Емельянова, продолжала бабка, - а Иванка контарь повез...
- Кудрявый мальчонка тебе внук? - перебил царский сыщик.
- Он самый, кудрявый, глаза поднебесны...
- И волос кудряв, и глаза поднебесны, - опять перебил окольничий, - да
больно язык уж востер. Нынче на волю его спусти, а завтра он снова в
тюрьму...
- Голубчик ты мой, - завопила старуха, схватив и целуя руку
окольничего, - ты только на волю его спусти, а я язычок пришью шелковой
ниточкой. Что твоя рыбка станет!..
Окольничий усмехнулся.
- А ты, знать, рыбку свою и со дна-то морского достанешь, упасешь от
всякой напасти? - сказал он.
- Хоть морским чертям, хоть боярам, весь потрох повыдеру с корнем! -
воскликнула бабка.
- Ох, сама языката! Ты свой бы язык-то ушила!.. И внук, знать, в тебя!
- оборвал окольничий и обратился к подьячему: - Слышь, запиши, Алеша, - как
его звать-то, парня, - "спустить на поруки бабке"...
...И бабка не шла, словно на крыльях летела домой, как трехлетнего
внука, за ручку ведя Иванку по улицам Пскова... Ей хотелось всем встречным,
знакомым и незнакомым, сказать, похвалиться, как она вырвала своего любимца
из боярского плена. Она успела убедить себя в том, что без нее он был бы
замучен страшными пытками...
Они возвращались уже по сумеркам. Дома было темно. Дверь оказалась
неплотно затворенной, и сторожка настыла.
- Бачка! - окликнул Иванка. - Бачка!..
Никто не ответил.
Привычно достав в темноте из печурки огниво, Иванка высек огня и
заглянул на печку. Там спали только Федюнька и Груня.
В прежнее время Иванка и бабка знали, что если Истомы нет дома, то надо
искать его в кабаке. Теперь отвыкли от этого. Вина он не пил ни капли... Где
он мог быть? Они сидели вдвоем и ждали ею вечерять. Обоим хотелось есть, но
они дожидались. Уже наступила ночь.
- Куды ж он?.. - сказала в раздумье бабка.
Ее перебил стук в оконный косяк.
- Бачка! - окликнул Иванка.
- Эй, бабка, Иван! - крикнули с улицы. - Звонаря в государевом слове на
съезжу стащили...
- За что? За что? - закричал Иванка, выскочив вмиг на паперть.
Но неведомый вестник уже скрылся во мраке...
Дней через пять после пытки Федора Емельянова пронесся по городу слух,
что из Новгорода Великого прискакал знатный гость - шурин Федора Емельянова,
старший сын новгородского гостя Стоянова. Он приехал, внимая просьбам своей
сестры, умолявшей отца и братьев спасти ее мужа. И все в городе поняли, что
алтыны и гривны, собранные "меньшими" посадскими, не перетянут стояновских
новгородских червонцев.
Молодой Стоянов проехал сразу с дороги на Снетогорское подворье, где
жили царские сыщики, и там же остановился. Сколько ушей и глаз следили в те
дни за каждым движением новгородского гостя и наконец уследили: молодого
новгородского богача окольничий принял в своем покое.
В ту же ночь Федор был вывезен в Москву тайно, чтобы на него не напала
разгневанная толпа псковитян, и молодой Стоянов тоже уехал, захватив сестру.
Лавки Федора Емельянова были закрыты...
А воеводские слуги начали распродавать по торгам разную рухлядь -
корыта, ушаты, сита, оконные рамы, лишнюю сбрую, кареты, телеги... Тогда
поняли псковитяне, что они "свалили" не только Федора Емельянова, но вместе
с ним и самого окольничего и воеводу князя Лыкова, который потакал во всех
воровских повадках Федору.
И вдруг в те же самые дни бирючи закричали царский указ об отмене
пошлин на соль. Посадские псковитяне радостно передавали друг другу:
"Услышал царь наши печали! Дай бог здоровья Томиле Слепому - потрудился
своим писанием: не токмо что ирода Омельянова, не токмо что воеводу князь
Лыкова с нашей спины согнал - и со всей земли соляную пошлину снял государь
по Томилиному прошенью!"
Не было человека во Пскове, который не знал бы теперь грамотея в лицо,
и при встрече на улице сотни псковитян скидывали шапки, кланяясь своему
заступнику.
- Велико ли дело грамоту сочинять! - скромно, хотя и с достоинством
говорил сам Томила. - Вся сила в единстве, в том, что дерзнули наши
посадские за всей державы нужду поднять голос и приписи дать к челобитьицу
не устрашились!..
В конце января дошел из Москвы слух о том, что Емельянов в Москве за
свое воровство бит кнутом. И в ту же пору въехал во Псков новый воевода,
окольничий Никифор Сергеевич Собакин. О нем говорили, что он ставленник
боярина Морозова, что он только что пожалован окольничим за какие-то тайные
услуги боярину Борису Морозову и прислан "на корм" во Псков, чтобы поправить
свою худобу.
Бывший воевода князь Лыков успел уже ободрать воеводский дом и
распродать по торгам все, чего не стоило вывозить. И псковитяне
...Закладка в соц.сетях
