Жанр: История
Остров буян
...шком
медленно. Надо было ускорить их рост: вот-вот за хлебом приедут шведы.
Чтобы по этому поводу не было после обид, Федор решил все сделать в
согласии с воеводой и ублажить самых крупных помещиков, дав им нажиться...
В псковскую съезжую избу собрались дворяне Нащекин, Чиркин, Сумороцкий,
Воронцов-Вельяминов. Сам воевода несколько запоздал, дав им довольно времени
поговорить меж собою. В торговой горячке дворяне ссорились.
- Я хоть тысячу чети продам! - кричал Чиркин.
- Да нет у тебя своего хлеба, нет! Тебе его у крестьянишек покупать, а
я свой, свой продаю! - горячился Сумороцкий. - У меня житницы ломятся.
Тысячу чети я ныне же, ныне же ссыплю!
Афанасий Ордин-Нащекин держался с достоинством и не спорил. Он уже
раньше условился с Федором, что продаст ровно семьсот чети, которые у него
есть.
Воронцов-Вельяминов рассчитывал, что продаст чети двести, и жалел, что
продал уже раньше свой хлеб архиепископу по дешевой цене - по девятнадцать
алтын.
В это время Сиротка Михайла Туров вошел к воеводе. К нему бросился
Чиркин.
- Миша, здорово! Послушай, Миша, в деревню поедешь к брату - заскакни,
друг, ко мне в деревеньку. Скажи приказчику, чтоб вез хлеб скорым делом,
сколь увезти можно, - хоть сто, хоть двести возов бы вез. Цена подошла... По
двадцать по пять алтын за чети тут продадим или по тридцать, а припоздаем -
и не продать... Я тебя подарю... Скажи!..
В это время явились в съезжую избу сам воевода и Федор Емельянов.
Дворяне вскочили на ноги.
- Ну? Как? Как? Какая цена? - наперебой закричали дворяне.
- Цена? - с хитрой усмешкой переспросил Емельянов. - А ваша какая цена?
- По двадцать по шесть алтын. Ни деньги не скину! - воскликнул
Сумороцкий.
- А твоя? - обратился Емельянов к Чиркину.
- И я, как люди, меньше нельзя! - отозвался Чиркин.
- Огрешились дворяне-господа, - усмехнулся Федор, - по тридцать по
шесть алтын за чети плачу. Сколь кто продает?
В первый миг все умолкли, разинув рты от неожиданности, и вдруг
поднялся такой галдеж, как на торговой площади под большой праздник...
Дворяне, теснясь и перебивая друг друга, кричали цифры, Емельянов
записывал все, зная, что они продают весь хлеб до крошки и окончательно
оставляют себя и не только весь город, но даже уезды, без хлеба. Он знал,
что скоро настанет его время и он вывезет из своих житниц на торг все, что
было скуплено раньше.
Михайла Туров стоял среди комнаты. Неслыханная цена хлеба вскружила ему
голову. Его брата Парамона сейчас не было в городе, и он мог прозевать все
дело... Сиротка осмелился и, заглушая всех, закричал:
- Пиши, Федор Иваныч: "Парамон Туров - пятьсот чети!"
В это время за дверью особой воеводской комнаты послышалась возня,
давка и свалка. Дверь распахнулась, и в нее хлынули бешеным потоком мелкие
помещики, купцы и монахи. Жирный келарь Снетогорского монастыря ворвался
первым.
- Снетогорская обитель продает три тысячи чети... - выкрикнул он.
Дворяне, казаки и дети боярские заглушали друг друга крича:
- Федор Иваныч, отец родной, продам двадцать чети!
- Федор Иваныч, пиши моих двадцать две...
И богатый гость Федор снова держал весь город в своих руках, словно
второй воевода.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Логин Нумменс, рижский купец, подданный шведской королевы, вошел в
боярские палаты Романова. Боярин Никита Иванович в это время сидел за
широким дубовым столом и играл в шахматы с каким-то голландским купцом. На
низкий поклон Нумменса он едва кивнул и небрежно указал на скамью. Нумменс
сел. Его переводчик стоял рядом. Несмотря на все свое нетерпение, Нумменс
стал невольным зрителем игры.
Боярин подолгу думал перед каждым ходом, в задумчивости двигал вправо и
влево шитую жемчугом бархатную тафейку на голове и медленно переставлял по
доске резные, из малахита, фигуры. Голландец играл легко. Почти не
задерживаясь, словно танцуя, двигались его фигуры, тесня фронт боярина.
Перед игроками стояли кубки с вином, лежали засахаренные орехи, пряники,
груши.
Мальчик-слуга подошел к играющим и наполнил хрустальные в серебре
кубки. Боярин кивнул ему и сказал несколько слов. Нумменс понял, что боярин
распорядился угостить также его, и заранее с омерзением ожидал этого
угощения: он не выносил водки и сильно страдал от московского обычая угощать
ею каждого, кто приходит в дом. Судя по тому, что весь прием у боярина был
не похож на обычный русский прием, он надеялся, что и обычная чаша минует
его здесь... Но чаша неумолимо приблизилась на тяжелом серебряном подносе,
на котором, кроме вина, стояло блюдо со сластями. Со вздохом Нумменс
поклонился боярину и поднял свой кубок, сказав несколько вежливых слов.
Романов приподнял свой, приветливо и небрежно кивнул, отпил глоток и
поставил кубок. Нумменс, стараясь не дышать, чтобы не слышать запаха водки,
взял в рот глоток и поразился: это было вино одного из тончайших сортов,
какого ему никогда не доводилось пить... И купец вдруг почувствовал уважение
к этому азиатскому вельможе. Если до этого он негодовал, что ему приходится
молча ожидать милостивого разрешения говорить, то теперь он вдруг как бы
понял, что даже не могло быть иначе: разве мог такой важный и знатный
магнат, бросив все, разговаривать запросто с каждым купцом!
Боярин снова не обращал внимания на своего незваного гостя, и Нумменс
сидел молча, созерцая медленную, замысловатую игру: голландец стройно, легко
наступал, а боярин стеснил свои фигуры в одну бесформенную кучу, как-то
угрюмо и неуклюже защищаясь и заставляя их толочься на одном месте. И вдруг,
неожиданно подготовив ловушку, боярин двинул слона. Он сделал это так
тяжело, словно живой слон наступил на черный квадрат поля, и голландец
остался вдруг без коня и под угрозой шаха... Обескураженный неожиданностью,
он попытался закрыться ладьями, но, потеряв одну из них, открыл короля...
- Шах! - произнес боярин и, поманив пальцем мальчика, прошептал ему
несколько слов.
Мальчик снова наполнил кубки и стал возиться с полированным деревянным
ящиком, стоявшим на отдельном столике иноземной работы.
Голландец закрылся пешкой.
- Шах! - настойчиво повторил боярин, передвигая ферзя.
Голландец теперь совсем растерялся. Он двинул ладью и потерял пешку,
двинул пешку и потерял своего ферзя...
- Шах! - повторил боярин еще раз, и это было в последний раз: вторая
ладья голландца погибла.
- Мат! - сказал Никита Иванович.
Голландец зааплодировал победе противника. Боярин ничем не выдал своего
торжества, кроме одного движения: сверху донизу он провел тонкой рукой с
играющим перстнем по широкой и длинной седой бороде.
Мальчик-слуга нажал кнопку на полированном ящике, и вдруг оттуда
раздались веселые звуки цимбал... Боярин смешал фигуры. Стукнувшись кубками,
выпил с голландцем и выжидающе, несколько недоброжелательно, повернулся к
Нумменсу.
- К справедливому и милостивому боярину с великим челобитьем Логинко
Нумменс, свейский торговый гость, - перевел толмач, пришедший с рижским
купцом.
Нумменс выжидающе и с надеждой поглядел на боярина. Никита Иванович
разгладил бороду, блеснул перстнем и повернул шахматную доску к Нумменсу.
- Поратуем во шахмат, герр Логин, - неожиданно предложил он, будто бы и
не слыхал ничего ни о каком деле.
Смущенный Нумменс забормотал вежливый отказ.
- Шахматы - потеха ратных начальников да воевод. Здесь потребна ратная
мудрость, - сказал за него переводчик. - Мой господин сказывает, что
неискусен к такой потехе.
- Добрая потеха, - возразил боярин, - и торговым, и ратным, и думным
людям к пользе потеха сия! У нас на Руси ее любят! Ну, не хошь - не надо!..
Зачем же пожаловал? - произнес он, медленно потягивая темное вино.
Нумменс заговорил. Боярин слушал молча немецкую речь и безотчетно,
почти не глядя, расставлял фигуры для новой игры.
- У моего господина сбежал слуга Иоганка Либхен, - вслед за Нумменсом
произнес по-русски толмач. - Тот слуга господина покрал, сидел в тюрьме в
городе Туле, из тюрьмы дан на поруки моему господину, а в Москве опять
убежал. Сказывают, боярин, он у тебя на вашем боярском дворе схоронился.
Господин мой твоей справедливости челом бьет: ты бы велел того Иоганку в
твоем дворе изловить и выдать головой господину его, Логину Нумменсу...
- Зо, зо! - подтвердил Нумменс, показав тем самым, что хотя и не
говорит по-русски, но понял речь толмача и подтверждает свою просьбу.
- Неладно сказываешь: на моем дворе беглых не держу и нет у меня таких
изб, где беглые укрываются. Может, у вас, в неметчине, хоронят чужих людей
по вельможным дворам, а я никому не укрытчик!..
Нумменс понял свою ошибку. Он вдруг смутился и покраснел весь: сначала
залились краской розовые детские ушки, потом жирная короткая шея, и,
наконец, покраснели пухленькие веснушчатые короткопалые ручки. Он растерянно
заморгал бесцветными ресницами и забормотал, оправдываясь.
- Мой господин не хотел молвить обидного слова, - сказал толмач. - Люди
сказывали, что Иоганка на твоем боярском дворе, а сам он не видел. Просит он
справедливости твоей, за какую справедливость благодарить станет. - И
Нумменс, слушая переводчика, глядел в рот боярина с таким выражением, словно
ожидал, что оттуда вылетит райская птичка или извергнется пламя.
- За бесстыдство купчишку погнать бы метлой со двора, да не наш обычай
гнать чужеземного гостя: может, по глупости молвил неладно, а может, и
вправду вельможи в неметчине татей в домах укрывают! - сказал боярин,
обратясь к толмачу. - Скажи ему, мол, боярин хоть пособить его горю не
может, а гостю рад. Пусть расскажет, чем торг ведет, с чем приехал на Русь
да какие товары купляет. Может, мы с ним не в сыске, так в торге поладим, и
то добро...
И Нумменс не посмел настаивать на своем, не посмел и отказаться от
предложенной беседы. В душе его шевельнулась надежда на то, что за беседой
боярин смягчится и, может быть, все же позволит ему пройтись по тем избам,
где, по слухам, скрывалось множество всевозможного беглого люда.
- На Русь привожу я железо и всякий железный товар, да ружья, да сабли,
да жесть. С Руси везу мех соболий, да куний, да лисий, да сало, да хлеб, да
мед, да пеньку, да всяческой снеди. Торгую сам по себе, не в кумпании, -
переводил толмач. - А ныне ее величество королева милость мне даровала:
велела с московского государя долг получить, выкупные деньги за беглых
людей, да на те выкупные деньги хлеба купляти для свейской казны. Коли,
боярин, жита продашь, и то я куплю по сходной цене.
- Хлеба в чужие земли один государь продать мочен. Надо тебе знать,
Логин, - строго сказал Романов. - А вдругорядь, когда с добрым товаром
приедешь - сабля добрая будет, может, пистоль, - и тогда заезжай, - заключил
боярин.
Нумменс уже раньше слышал о том, что дядя царя, боярин Никита Иванович,
благоволит к иноземцам недаром: он ведет большой торг с иностранцами, вечно
нуждается в деньгах, как все русские, и оттого весь в долгу у англичан,
датчан, голландцев, шведов и даже - у безденежных литовцев. Зато, как
говорили, у Романова никогда не бывает отказа в любой просьбе иноземца и он
пользуется своим влиянием в Боярской думе, чтобы помогать иностранным
купцам... Если бы речь шла просто о поимке беглого слуги, Логин Нумменс не
погнался бы за дорогой честью быть принятым у корыстного, хитрого боярина,
но этот слуга был особый...
Карл Либхен - отец Иоганна Либхена, кузнец, подданный короля
Густава-Адольфа, попал в плен к русским и после Столбовского мира остался на
службе у царя Михаила. Кузнец женился в России; в России, в Туле, родился у
него сын Иоганн, и сыну передал он все знание своего ремесла. Все лучше и
лучше с каждым годом научались кузнецы работать, перенимая друг у друга
навыки и сноровку - русские у иноземных, иноземные у русских, пока это не
начало внушать беспокойство сильным соседям.
Тогда шведский резидент в Москве, Карл Поммерининг, послал к тульским
лучшим кузнецам, выходцам из Швеции, верного человека с предложением уехать
"на родину", на королевские литейные и ружейные заводы, пообещав им большие
деньги на королевской службе. Кузнецы соблазнились. Из Москвы и из Тулы их
собралось около десятка, и они просили выпустить их домой... Отношения со
Швецией были таковы, что могли испортиться из-за всякого пустяка, и царь
Алексей Михайлович вынужден был отпустить кузнецов.
Рижский купец Логин Нумменс взял на себя спровадить мастеров домой. Он
дал им одежду и денег на прокорм до шведского рубежа, а чтобы это не вызвало
подозрений у русских, он порядил тех мастеров в слуги, частью - к себе,
частью - к другим шведским купцам.
Иоганн Либхен, который в России уже давно стал называться Иваном
Липкиным, должен был выполнять обязанности слуги. Но вольный кузнец не умел
угождать господину. Тогда в запальчивости Нумменс накричал, что, если бы не
приказ королевы, он бы никогда не связался с таким ленивым и нерадивым
слугой, но что, слава богу, он может не ломать палки об эту дурацкую голову,
потому что тюремщики и палачи сделают это за него. Он назвал Иоганна русской
свиньей, изменником, из-за которого гибнут железные заводы ее королевского
величества.
- Значит, нас поставят на заводы, дядюшка, а не повесят, раз ее
величеству нужны кузнецы! - засмеялся Иоганн.
- Дурак, - сказал Нумменс. - У нас такого добра много, и королеве вы не
нужны. Главное - чтобы вы не служили русским.
Это была чистая правда. С одобрения королевы Христины{275}, ее резидент
в России Карл Поммерининг хлопотал лишь о том, чтобы не дать развития
русским железным заводам. Для того он и вывозил иностранных кузнецов. В
запальчивости Логин Нумменс сказал Иоганну правду, и сколько же раз он потом
о ней пожалел!
Иван Липкин решил, что он куда больше русский, чем швед, и бежал от
своего господина.
Нумменса беспокоило, конечно, не то, что он привезет в Швецию одним
кузнецом меньше, но что, получив тайное поручение от королевского резидента,
он проболтался о нем слуге, как какая-нибудь жена сапожника, которая
поссорилась с прислугой! Чтобы увезти кузнеца, Нумменс стремился его
возвратить, не жалея затрат...
Слова боярина о желании купить пистоль или саблю Нумменс понял как
намек на то, что боярин не прочь пойти на уступку за хороший подарок. Он
готовно и торопливо извлек из кармана небольшой пистоль с красивой чеканкой
ствола и тонко отделанной рукоятью и положил на стол перед Романовым.
- Господин Логин не знал, что ты, боярин, любителен до пистолей и до
клинков. Бьет челом тебе рижский купец сим пистолем гишпанского дела, -
сказал толмач, переводя слова Нумменса, и сам купец подтвердил их значение
глубоким заискивающим поклоном.
Но в глазах боярина скользнула насмешка.
- Не хуже и наши пистоли тульского дела, - ответил боярин, рассматривая
пистоль. - Видал ли ты наши пистоли, купец? Ездил в Тулу пистоли глядеть?
Кузнецы оружные в Туле не худы!.. Недалече время - от нас повезешь сей товар
в Стекольну...
У Нумменса прервалось дыхание. Он понял, что не ошибся, что беглый
кузнец в самом деле скрывается на боярском дворе Романова, он также понял и
то, что боярин знает о том, кто таков этот "слуга" и зачем он так надобен
Нумменсу... Было явно, что тульский кузнец изменил своей королеве и
проболтался русским о том, почему и зачем его увозили в Швецию...
Немец залопотал заплетающимся языком что-то столь несусветное, что
толмач, в удивлении глядя на него, не мог перевесть ни слова.
- Николка, - окликнул боярин мальчика-слугу, - сбегай в опочивальню,
неси сюда живо кедровый ларец.
- Отдарю тебя нашим пистолем, - сказал Романов Логину Нумменсу, отпирая
ларец и подавая ему блеснувшее синевой оружие...
И, рассматривая подарок боярина, Нумменс прочел чеканенное уже
знакомыми ему русскими буквами: "Тула. Оружный мастер Иван Липкин".
Кузя жил в доме крестного, упорно отказываясь возвратиться домой, пока
не узнает чего-нибудь об Иванке.
Толстый, неповоротливый тяжелодум в первый день был так ошеломлен
решением крестного, что не нашел никаких слов для защиты Иванки. Только
тогда, когда Иванка уже ушел, стремительно и почти что не попрощавшись ни с
ним, ни с крестным, Кузя спохватился и вступил в пререкания с подьячим:
- Слыхано ль дело из дому малого выгнать зимой! Басурманы того не
творят! Вот придет в другой раз Иванка, и с ним уйду! - решительно заявил
Кузя крестному.
Он ждал день, два, неделю, месяц... Иванка не приходил. Через месяц
подьячий сказал, что Кузя может с попутными ямщиками поехать домой. Но Кузя
наотрез отказался:
- Вместе с Иваном из дому ушли. Что я бачке его скажу?!
И Кузя каждый день выбегал на большой торг, толкался в съестных рядах,
забегал к каруселям, качелям. Если слышал звон бубна, рожок или волынку, он
торопился туда, зная склонность Иванки ко всякого рода забавам и надеясь
найти его за каким-нибудь скоморошьим промыслом. Но Кузя боялся, что Иванка
может зайти без него, не застать его дома и снова надолго исчезнуть, и с
торга он снова спешил домой, к крестному.
- Эх, Иван, Иван! Ну куды же ты девался? И как я тебя одного-то
пустил!.. Не дай бог, что стряслось, - со вздохами часто ворчал себе под нос
осунувшийся от горя Кузя.
После святок от Прохора Козы из Порхова была получена весть о том, что
мать Кузи больна, и подьячий решительно приступил к Кузе.
- Что ж, Кузьма, может, что и стряслось с твоим другом недоброе, -
ведает бог, я того не желал и иным никому никогда не желаю лиха. Даст бог,
жив твой Иванка, придет ко мне - и без тебя я приму его лучше, чем сына
родного. А у тебя, слышь ты, матка недужна. Случись - помрет. Ты себе вовек
не простишь, что домой не приехал ее перед смертью видеть. Мне надо коней
отправить за Новгород в Сольцы. Ты их и погонишь. А как коней сдашь на
ямской двор, там далее до дому довезут тебя на ямских с попутным...
Отчаявшись дождаться или найти Иванку, Кузя сдался и согласился ехать,
сопровождая коней Ямского приказа{277}.
С ним должны были ехать стремянный стрелец{277} и двое московских
ямщиков, сам же Кузя в проходной грамоте{277} был писан подьячим Ямского
приказа. Для охраны коней на дорогу он получил пистоль и был по-мальчишески
горд поручением крестного...
Подьячиха напекла уже подорожников, и Кузя совсем собрался, когда вышел
в последний раз поглядеть на Москву и заказать у Иверской чудотворной иконы
молебен о здравье болящей матери.
Только он вышел из дома крестного, как возле крыльца столкнулся с
Иванкой, спешившим к нему.
- Иван! Господи! Ваня! Иванка! Голубчик, родимый Иванка! Куды ж ты
пропал!.. - кричал Кузя, тиская друга в объятьях.
Направляясь к Кузе, Иванка решил с ним держаться сурово и только
сказать, чтобы тотчас послали с попутными ямщиками упредить Гаврилу о
несчастии с изветом. Сказав, Иванка решил попрощаться и тотчас уйти, но
жаркая встреча заставила его вмиг позабыть обиду, и он так же крепко и
искренне обнял друга.
- Тише, дьявол, задавишь! Ведь экий возрос! Гляди-ка, на сколь меня
больше стал, Ваня. Ну что же, идем в избу, - позвал Кузя. И только теперь
заметив стоявшего рядом с усмешкой в глазах медведчика Гурку, он повернулся
к нему.
- Здорово, Первой! Эк ты тоже возрос на Москве, не признаешь! - он
протянул Гурке руку.
- Здоров, Кузьма! Только я не Первой, а Гурей.
- Тьфу, пропасть! Я мыслил, Иванка с братом пришел, обознался! -
воскликнул Кузя. - Идемте в избу, - повторил он.
Подьячий был с утра уж на службе в приказе, подьячиха собиралась на
торг, и друзья остались одни. Иванка тотчас поведал Кузе о том, что
случилось...
- Вот Июда, собака проклятый! Чего ж теперь деять, Иван? Всем беда
будет дома, и дядю Гаврилу, и бачку, и всех иных схватят да станут мучить, -
в раздумье сказал Кузя.
- Мочь бы, сила. Я б Ваську своей рукой задавил да извет бы отнял! -
воскликнул Иванка.
- Ищи ветра в поле! Москва велика - где сыскать! - сказал Кузя со
вздохом. - Да я сам собрался уж во Псков. По дороге домой его, может, еще и
встрену. Кабы мне людей верных с собою, напали б в пути да нобили Ваську с
холопами вместе.
Сознание того, что за пазухой у него завелся пистоль, сделало Кузю
воинственней и храбрей.
- Они на конях, не догонишь, - сказал Иванка.
- У меня будут целых четыре тройки - двенадцать коней, да каких!.. -
хвастливо вымолвил Кузя.
- Стой, братцы! Отымем извет, коли вы не робки! - перебил медведчик. -
Хотите взаправду?
- Ну?! - воскликнули разом Иванка и Кузя.
- Я товарищей соберу, да таких, что им сам сатана не страшен. Поскачем
в угон по Новгородской дороге, догоним, в лесу где-нибудь ошарашим дубьем и
того...
Иванка и Кузя оба раскрыли рты.
- Взаправду?! - дрогнувшим голосом произнес Иванка.
- Петро -Шерстобит сгодится? - спросил Гурка.
- А он пойдет?
- Со мною он всюду пойдет. Ивана Липкина, тульского кузнеца, знаешь?
Сгодится?
- То парень кремяный! - признал Иванка.
- Стало, сгодится. Татарин Шарип не хуже его и тоже со мной куды
хошь... И еще наберем, - сказал Гурка.
- Ну как, Кузьма, не сробеешь? Ты что же молчишь? - спросил друга
Иванка, видя, что он задумчиво чешет в затылке.
- Постой, не мешай. Я считаю, сколь хлебушка надо в дорогу на столько
людей, - сказал Кузя.
- Вот малый так малый! - воскликнул Гурка, подставив Кузе свою
богатырскую пятерню.
Кузя с маху ударил его по ладони своею мягкой тяжелой лапой. Иванкина
рука твердо легла сверху, скрепляя их рукобитье...
Самое трудное было сговорить сопровождающего конного стрельца и двоих
ямщиков Ямского приказа, чтобы они взяли с собой в товарищество пятерых
молодых парней.
- А вдруг они конокрады и нас пограбят! - сказал один из ямщиков.
- Не на тебе ответ, а на мне, - возразил ему Кузя. - Я не страшусь, а
тебе что? А я мыслю так: нас всего четверо, разбойники нападут, и нам не
сберечь коней, а увидят столько народу, кто сунется грабить!
На дорогах было всегда неспокойно, и прежде других согласился с Кузей
стрелец. За ним сдались ямщики.
Когда на другой день они выехали из Москвы, на ближних ямских дворах
они узнали, что Васька Собакин с двумя холопами и ямщиком уже проехал по
Новгородской дороге. Кузя заторопил товарищей.
- Да куда нам гнать - не с грамотой царской скачем. Загонишь коней, а
дохлые клячи на кой черт в ямских дворах! - возразил пожилой ямщик.
Но Кузя настаивал. Он был старший, и все должны были его слушать.
К вечеру третьего дня они снова услышали о Собакине, но оказалось, что
он пропьянствовал целую ночь, задержался в пути и был значительно ближе.
Надежды нагнать его стало больше.
Миновали Новгород. Близилось место сдачи ямских коней.
Иванка боялся, что в Новгороде они потеряют следы Собакина. Однако
дальше, за городом, встречный ямщик снова сказал Кузе, что видел Собакина.
Теперь он ехал совсем уже невдалеке впереди них, и вот-вот они могли
оказаться вместе с ним на ночлеге. Товарищи, посовещавшись, решили, что им
не годится попасть на ночлег в одно место с Васькой, чтобы никто их не мог
опознать. Надо было не только догнать его, но обогнать, чтобы выбрать место
для схватки заранее и поудобнее...
И вот наконец Собакин остался у них позади.
Ссадив с лошадей Иванку с друзьями на перекрестке дорог не доезжая
посада Сольцы, Кузя поехал сдавать на ямской двор коней и обещал тот же час
возвратиться, чтобы помочь в нападении на Ваську, который был должен
подъехать к вечеру, чтобы к ночлегу попасть в Сольцы...
Петр -Шерстобит, вооруженный большим медвежьим ножом, Гурка с кистенем,
Иванка с Кузиным пистолем, Гуркины друзья с романовского двора - тульский
кузнец Иван Липкин и татарин Шарип - с топорами дожидались проезда Собакина
у дороги в лесу.
Все пятеро медленно брели по дороге, словно крестьяне, которым осталось
рукой подать до своей деревни и некуда торопиться.
Уже из кустов и из-за темных елок по сторонам дороги начали выползать
сумерки и подсинили снег, когда послышалось бряцание ямских бубенцов... Все
пятеро товарищей, вместо того чтобы свернуть с дороги, растянулись в один
ряд, загородив проезд.
- Егей-ей! - крикнул ямщик за их спинами.
И вдруг все пятеро повернулись и стали навстречу коням.
- Стой! - крикнул Гурка разбойничьим покриком.
- Гони! - крикнул Васька Собакин, вскочив в санях, и тогда Иванка
поднял пистоль.
- Стой! - гаркнул он во всю глотку.
Ямщик задержал коней.
- Что за люди, чего вам? - спросил воеводский сын.
- Робята, хватай! - зыкнул Гурка, и все разом кинулись на проезжих.
- Разбойники! Караул! Грабеж! - кричал Васька.
И вдруг двое холопов Васьки враз выхватили пистоли и выпалили в упор в
пятерых друзей. Но руки ли дрогнули у холопов, или плохи были пистоли -
выстрелы их не принесли вреда.
- Бей их, вяжи! - закричал Гурка и хватил по башке кистенем одного из
холопов.
Началась свалка. Петр -Шерстобит схватил переднего из четверки коней
под уздцы и завел его в снег, в сторону от дороги. Иванка нажал курок, но
пистоль его дал осечку. Тогда он схватился врукопашную с Собакиным. Он сжал
врага за горло и притянул к саням, а на него самого навалился кто-то сверху
и тоже схватил за горло.
- Иван, беги! Беги! - услышал он голоса своих, но он не мог выбраться
из-под тяжести и только тут услыхал звон приближающихся бубенцов по дороге,
множество голосов и пальбу из пистолей... И вдруг горло Иванки охватила
веревочная петля, а в глазах потемнело...
Иванка очнулся, когда вволокли его в избу и поставили перед Собакиным.
Когда наскакали сзади проезжие - торговый немец, ехавший под охраной
стрельцов во Псков для покупки хлеба, - все побежали, и только Иванка да
Иван Липкин попались.
Рот Иванки был заткнут тряпкой.
- Дай ему в рожу, тезка, - сказал Собакин, и его холоп ударил Иванку в
скулу кулаком.
- Вынь теперь у него затычку, - велел воеводский сын. - А ты, пес,
отвечай, - обратился он к пленнику: - Пошто на нас напали и кто с тобой во
товарищах был?
- Про то я сам знаю! - ответил Иванка.
- Ну, дай, тезка, ему еще, да покрепче, чтоб стал разумней! - приказал
Собакин холопу.
И Иванка упал под градом пинков и кулачных ударов.
Кузя, едва покончив со сдачей своих
...Закладка в соц.сетях
