Жанр: История
Рославдев, или Русский в 1812 году
...х
наречий раздавались иногда звучные фразы итальянского языка, перерываемые
беспрестанно восклицаниями и поговорками, которыми так богат язык французских
солдат; по во всей толпе Зарецкой не заметил ни одного обывателя. Он объехал
кругом площадь, заглядывал во все окна и наконец решился войти в дом, над
дверьми которого висела вывеска с надписью на французском и немецком языках:
золотых дел мастер Франц Зингер.
Привязав у крыльца свою лошадь, Зарецкой вошел в небольшую горенку, обитую
изорванными обоями. Несколько плохих стульев, разбитое зеркало и гравированный
портрет Наполеона в черной рамке составляли всю мебель этой комнаты. Позади
прилавка из простого дерева сидела за работою девочка лет двенадцати в
опрятном ситцевом платье. Когда она увидела вошедшего Зарецкого, то, вскочив
проворно со стула и сделав ему вежливый книксен (поклон, сопровождающийся
приседанием (нем.)), спросила на дурном французском языке: "Что угодно
господину офицеру?" Потом, не дожидаясь его ответа, открыла с стеклянным
верхом ящик, в котором лежали дюжины три золотых колец, несколько печатей,
цепочек и два или три креста Почетного легиона.
- Где хозяин? - спросил Зарецкой.
- Папенька? Его нет дома.
- Не знаешь ли, миленькая, где здесь дом купца Сеземова?
- Сеземова? Не знаю, господин офицер; но если вам угодно немного подождать,
папенька скоро придет: он, верно, знает.
Зарецкой кивнул в знак согласия головою, а девочка села на стул и принялась
снова вязать свой белый бумажный колпак с синими полосками.
Прошло с четверть часа. Зарецкой начинал уже терять терпение; наконец двери
отворились, и толстый немец, с прищуренными глазами, вошел в комнату.
Поклонясь вежливо Зарецкому, он повторил также на французском языке вопрос
своей дочери:
- Что угодно господину офицеру?
- Не знаете ли, где дом купца Сеземова?
- Шагов двадцать отсюда, желтый дом с зелеными ставнями. Вы, верно, желаете
видеть офицера, который у него квартирует?
- Да. Итак, желтый дом с зелеными ставнями?..
- Позвольте, позвольте!.. Вы его там не найдете: он переменил квартиру.
- Право? - сказал Зарецкой. - Все равно, я его как-нибудь отыщу.
- Позвольте!.. он теперь живет у меня.
- В самом деле?.. Но, кажется, его нет дома?..
- Да, он вышел; но не угодно ли в его комнату: господин капитан сейчас будет.
- Нет, я лучше зайду опять.
- Да подождите! он идет за мной.
- Нет, я вспомнил... мне еще нужно... я хотел... прощайте!..
- Постойте, господин офицер! постойте! - вскричал немец, взглянув в окно, -
да вот и он!
Прежде чем Зарецкой успел образумиться, жандармской офицер, с которым он
поссорился на Каменном мосту, вошел в комнату.
- Вот господин офицер, который отыскивал вашу квартиру, - сказал немец,
обращаясь к своему постояльцу. - Он не знал, что вы переехали жить в мой дом.
Счастливая мысль, как молния, блеснула в голове Зарецкого.
- Господин Рено! - сказал он грозным голосом, - я обещался отыскать вас и,
кажется, сдержал мое слово. Обида, которую вы мне сделали, требует
немедленного удовлетворения: мы должны сейчас стреляться.
Хозяин-немец побледнел, начал пятиться назад и исчез за дверьми другой
комнаты; но дочь его осталась на прежнем месте и с детским любопытством
устремила свои простодушные голубые глаза на обоих офицеров.
- Прежде чем я буду отвечать вам, - сказал хладнокровно капитан Рено, -
позвольте узнать, с кем имею честь говорить?
- Какое вам до этого дело? Вы видите, что я французский офицер.
- Извините! я вижу только, что на вас мундир французского офицера.
- Что вы хотите этим сказать? - вскричал Зарецкой, чувствуя какое-то
невольное сжимание сердца.
- А то, сударь, что Москва теперь наполнена русскими шпионами во всех
возможных костюмах.
- Как, господин капитан! вы смеете думать?..
- Да, сударь! - продолжал Рено, - французской офицер должен знать службу и не
станет вызывать на дуэль капитана жандармов, который обязан предупреждать все
подобные случаи.
- Но, сударь...
- Французской офицер не будет скрывать своего имени и давить народ, чтоб
избежать затруднительных вопросов, которые вправе ему сделать каждый офицер
жандармов.
- Но, сударь...
- Французской офицер не отлучится никогда самопроизвольно от своей команды.
Ваш полк стоит далеко от Москвы, следовательно, вы должны иметь письменное
позволение. Не угодно ли вам его показать?
- А если я его не имею?..
- В таком случае пожалуйте вашу саблю.
- Прекрасно, сударь!.. Вы обидели меня и употребляете этот низкой способ,
чтоб отделаться от поединка. Позвольте ж и мне теперь спросить вас: француз
ли вы?
- Вы напрасно расточаете ваше красноречие. Быть может, я несколько
погорячился; но извините!.. Все ваши ответы были так странны: лошадь, которую
вы купили за половину цены; сабля, которая никак не могла быть вам продана, и
даже это смущение, которое я замечаю в глазах ваших, - все заставляет меня
пригласить вас вместе со мной к коменданту. Там дело объяснится. Мы узнаем,
должен ли я просить у вас извинения или поблагодарить вас за то, что вы
доставили мне случай доказать, что я недаром ношу этот мундир. Да не
горячитесь: у меня в сенях жандармы. Пожалуйте вашу саблю!
- Так возьмите же ее сами! - вскричал Зарецкой, отступив два шага назад.
Вдруг двери отворились и в комнату вошел прекрасный собою мужчина в
кирасирском мундире, с полковничьими эполетами. При первом взгляде на
Зарецкого он не мог удержаться от невольного восклицания.
- Ах, это вы, граф!.. - вскричал Зарецкой, узнав тотчас в офицере полковника
Сеникура. - Как я рад, что вас вижу! Сделайте милость, уверьте господина
Рено, что я точно французской капитан Данвиль.
- Капитан Данвиль!.. - повторил полковник, продолжая смотреть с удивлением на
Зарецкого.
- Неужели, граф, вы меня не узнаете?..
- Извините! я вас тотчас узнал...
- И верно, вспомнили, что несколько месяцев назад я имел счастие спасти вас
от смерти?
- Как! - вскричал жандармской капитан, - неужели в самом деле?..
- Да, Рено, - перервал полковник, - этот господин говорит правду; но я никак
не думал встретить его в Москве и, признаюсь, весьма удивлен...
- Вы еще более удивитесь, полковник, - подхватил Зарецкой, - когда я вам
скажу, что не имею на это никакого позволения от моего начальства; но вы,
верно, перестанете удивляться, если узнаете причины, побудившие меня к этому
поступку.
- Едва ли! - сказал полковник, покачав головою, - это такая неосторожность!..
Но позвольте узнать, что у вас такое с господином Рено?
- Представьте себе, граф! Господин Рено обидел меня ужасным образом, и когда
я отыскал его квартиру, застал дома и стал просить удовлетворения...
- Что это все значит? - вскричал полковник, глядя с удивлением на обоих
офицеров. - Вы в Москве... отыскивали жандармского капитана... вызываете его
на дуэль... Черт возьми, если я тут что-нибудь понимаю!
- Послушайте, граф! - перервал Рено, - можете ли вы меня удостоверить, что
этот господин точно капитан французской службы?
- Да разве вы не видите? Впрочем, я готов еще раз повторить, что этот храбрый
и благородный офицер вырвал меня из рук неприятельских солдат и что если я
могу еще служить императору и бить русских, то, конечно, за это обязан
единственно ему.
- О, в таком случае... Господин Данвиль! я признаю себя совершенно виноватым.
Но эта проклятая сабля!.. Признаюсь, я и теперь не постигаю, как мог Дюран
решиться продать саблю, которую получил из рук своей невесты... Согласитесь,
что я скорей должен был предполагать, что он убит... что его лошадь и оружие
достались неприятелю... что вы... Но если граф вас знает, то конечно...
- Итак, это кончено, - сказал полковник.
- Я думаю, господин Данвиль, вы теперь довольны? Да вам и некогда ссориться;
советую по-дружески сей же час отправиться туда, откуда вы приехали.
- Извините, - сказал Рено, - я исполнил долг честного человека, признавшись в
моей вине; теперь позвольте мне выполнить обязанность мою по службе. Господин
Данвнль отлучился без позволения от своего полка, и я должен непременно
довести это до сведения начальства.
- И, полноте, Рено! - перервал полковник, - что рам за радость, если моего
приятеля накажут за этот необдуманный поступок? Конечно, - прибавил он,
взглянув значительно на Зарецкого, - поступок более чем неосторожный и даже в
некотором смысле непростительный - не спорю! но в котором, без всякого
сомнения, нет ничего неприличного и унизительного для офицера: в этом я
уверен.
- Так, полковник, так!.. Однако ж вы знаете, что порядок службы требует...
- Знаю, знаю, капитан! но представьте себе, что вы с ним никогда не
встречались - вот и все! Пойдемте ко мне, Данвиль.
- Ну, если, граф, вы непременно этого хотите, то, конечно, я должен... я не
могу отказать вам. Уезжайте же скорее отсюда, господин Данвиль; советую вам
быть вперед осторожнее: император никогда не любил шутить военной
дисциплиною, а теперь сделался еще строже. Говорят, он беспрестанно сердится;
эти проклятые русские выводят его из терпения. Варвары! и не думают о мире!
Как будто бы война должна продолжаться вечно. Прощайте, господа!
- Это ваша лошадь? - спросил полковник, когда они вышли на крыльцо.
- Да, граф.
- Отвяжите ее и сделайте мне честь - пройдите со мною несколько шагов по
улице.
Зарецкой, ведя в поводу свою лошадь, отошел вместе с графом Сеникуром шагов
сто от дома золотых, дел мастера. Поглядя вокруг себя и видя, что их никто не
может подслушать, полковник остановился, кинул проницательный взгляд на
Зарецкого и сказал строгим голосом: - Теперь позвольте вас спросить, что
значит этот маскарад?
- Я хотел узнать, жив ли мой друг, который, будучи отчаянно болен, не мог
выехать из Москвы в то время, как вы в нее входили.
- И у вас не было никаких других намерений?
- Никаких, клянусь вам честию.
- Очень хорошо. Вы храбрый и благородный офицер - я верю вашему честному
слову; по знаете ли, что, несмотря на это, вас должно, по всем военным
законам, расстрелять как шпиона.
- Знаю.
- И вы решились, чтоб повидаться с вашим другом...
- Да, полковник! для этого только я решился надеть французской мундир и
приехать в Москву.
- Признаюсь, я до сих пор думал, что одна любовь оправдывает подобные
дурачества... но минуты дороги: малейшая неосторожность может стоить вам
жизни. Ступайте скорей вон из Москвы.
- Я еще не виделся с моим другом.
- Отложите это свидание до лучшего времени. Мы не вечно здесь останемся.
- Надеюсь, граф... но если мой друг жив, то я могу спасти его.
- Спасти?
- То есть увезти из Москвы.
- Так поэтому он военный?
- Да, граф; но, может быть, ваше правительство об этом не знает?
- Извините! Я знаю теперь, что ваш друг офицер, следовательно, военнопленный
и не может выехать из Москвы.
- Как, граф? вы хотите употребить во зло мою откровенность?
- Да, сударь! Я поступил уже против совести и моих правил, спасая от
заслуженной казни человека, которого закон осуждает на смерть как шпиона; но
я обязан вам жизнию, и хотя это не слишком завидный подарок, - прибавил
полковник с грустной улыбкою, - а все я, не менее того, был вашим должником;
теперь мы поквитались, и я, конечно, не допущу вас увезти с собою пленного
офицера.
- Но знаете ли, полковник, кто этот пленный офицер?
- Какое мне до этого дело!
- Знаете ли, что вы успели уже отнять у него более, чем жизнь?
- Что вы говорите?
- Да, граф! Этот офицер - Рославлев.
- Рославлев? жених...
- Да, бывший жених Полины Лидиной.
- Возможно ли? - вскричал Сеникур, схватив за руку Зарецкого. - Как? это тот
несчастный?.. Ах, что вы мне напомнили!.. Ужасная ночь!.. Нет!.. во всю жизнь
мою не забуду... без чувств - в крови... у самых церковных дверей...
сумасшедшая!.. Боже мой, боже мой!.. - Полковник замолчал. Лицо его было
бледно; посиневшие губы дрожали. - Да! - вскричал он наконец, - я точно отнял
у него более, чем жизнь, - он любил ее!
- Что ж останется у моего друга, - сказал Зарецкой, - если вы отнимете у него
последнее утешение: свободу и возможность умереть за отечество?
- Нет, нет! я не хочу быть дважды его убийцею; он должен быть свободен!.. О,
если б я мог хотя этим вознаградить его за зло, которое, клянусь богом,
сделал ему невольно! Вы сохранили жизнь мою, вы причиною несчастия вашего
друга, вы должны и спасти его. Ступайте к нему; я готов для него сделать
все... да, все!.. но, бога ради, не говорите ему... послушайте: он был болен,
быть может, он не в силах идти пешком... У самой заставы будет вас дожидаться
мой человек с лошадью; скажите ему, что вы капитан Данвиль: он отдаст вам
ее... Прощайте! я спешу домой!.. Ступайте к нему... ступайте!..
Полковник пустился почти бегом по площади, а Зарецкой, поглядев вокруг себя и
видя, что он стоит в двух шагах от желтого дома с зелеными ставнями, подошел к
запертым воротам и постучался. Через минуту мальчик, в изорванном сером
кафтане, отворил калитку.
- Это дом купца Сеземова? - спросил Зарецкой, стараясь выговаривать слова,
как иностранец.
- Да, сударь! Да кого вам надобно? Здесь стоят одни солдаты.
- Мне нужно видеть самого хозяина.
- Хозяина? - повторил мальчик, взглянув с робостию на Зарецкого.
- Да у нас, сударь, ничего нет...
- Не бойся, голубчик, я ничем вас не обижу. Подержи мою лошадь.
Мальчик, посматривая недоверчиво на офицера, выполнил его приказание.
Зарецкой вошел на двор. Небольшие сени разделяли дом на две половины: в той,
которая была на улицу, раздавались громкие голоса. Он растворил дверь и увидел
сидящих за столом человек десять гвардейских солдат: они обедали.
- Здравствуйте, товарищи! - сказал Зарецкой.
Солдаты взглянули на него, один отвечал отрывистым голосом:
- Bonjour, monsieur! - но никто и не думал приподняться с своего места.
- Куда пройти к хозяину дома? - спросил Зарецкой.
- Ступайте прямо; он живет там - в угольной комнате, - отвечал один из
солдат.
- Не! la vieille!.. (Эй, старуха!.. (фр.)) - продолжал он, застучав кулаком
по столу. - Клеба!
- Что, батюшка, изволите? - сказала старуха лет шестидесяти, войдя в комнату.
- Arrives, donс, vieille sorciere... (Подойди сюда, старая ведьма... (фр.))
Клеба!
- Нет, батюшка!..
- Нет, батушка!.. Allons сейшас!.. Клеба, - ou sacristi!.. (Ну же!.. черт
возьми!.. (фр.))
- Не трогайте эту старуху, друзья мои! - сказал Зарецкой. - Вот вам червонец:
вы можете на это купить и хлеба и вина.
- Merci, mon officier! (Спасибо, мой офицер! (фр.)) - сказал один усатый
гренадер. - Подождите, друзья! Я сбегаю к нашей маркитанше: у ней все найдешь
за деньги.
Зарецкой, сделав рукою знак старухе идти за ним, вышел в другую комнату.
- Послушай, голубушка, - сказал он вполголоса, - ведь хозяин этого дома купец
Сеземов?
- Да батюшка, я его сожительница.
- Тем лучше. У вас есть больной?
- Есть, батюшка; меньшой наш сын.
- Неправда; русской офицер.
- Видит бог, нет!.. - вскричала старуха, побледнев как полотно.
- Тише, тише! не кричи. Его зовут Владимиром Сергеевичем Рославлевым?
- Ах, господи!.. Кто это выболтал?
- Не бойся, я его приятель... и также русской офицер.
- Как, сударь?..
- Тише, бабушка, тише! Проведи меня к нему.
- Ох, батюшка!.. Да правду ли вы изволите говорить?..
- Увидишь сама, как он мне обрадуется. Веди меня к нему скорее.
- Пожалуйте, батюшка!.. Только бог вам судья, если вы меня, старуху, из ума
выводите.
Пройдя через две небольшие комнаты, хозяйка отворила потихоньку дверь в
светлый и даже с некоторой роскошью убранный покой. На высокой кровати с
ситцевым пологом сидел, облокотясь одной рукой на столик, поставленный у
самого изголовья, бледный и худой как тень Рославлев. Подле него старик, с
седою бородою, читал с большим вниманием толстую книгу в черном кожаном
переплете. В ту самую минуту, как Зарецкой показался в дверях, старик произнес
вполголоса: "Житие преподобного отца нашего..."
- Александр!.. - вскричал Рославлев.
- Нет, батюшка! - перервал старик, - не Александра, а Макария Египетского.
- Тише, мой друг! - сказал Зарецкой. - Так точно, это я; но успокойся!
- Ты в плену?..
- Нет, мой друг!
- Но как же ты попал в Москву?.. Что значит этот французской мундир?..
- Я расскажу тебе все, но время дорого. Отвечай скорее: можешь ли ты пройти
хотя до заставы пешком?
- Могу.
- Слава богу! ты спасен.
- Как, сударь! - сказал старик, который в продолжение этого разговора смотрел
с удивлением на Зарецкого. - Вы русской офицер?.. Вы надеетесь вывести
Владимира Сергеевича из Москвы?
- Да, любезный, надеюсь. Но одевайся проворней, Рославлев, в какой-нибудь
сюртук или шинель. Чем простее, тем лучше.
- За этим дело не станет, батюшка, - сказала старуха. - Платье найдем. Да
изволите видеть, как он слаб! Сердечный! где ему и до заставы дотащиться!
- Не бойтесь, - сказал Рославлев, вставая, - я почти совсем здоров.
- Мавра Андреевна! - перервал старик, - вынь-ка из сундука Ваничкин сюртук:
он будет впору его милости. Да где Андрюшина калмыцкая сибирка?
- В подвале, Иван Архипович! Я засунула ее между старых бочек.
- Принеси же ее скорее. Ну что ж, Мавра Андреевна, стоишь? Ступай!
- Да как же это, батюшка, Иван Архипович! - отвечала старуха, перебирая одной
рукой концы своей шубейки, - в чем же Андрюша-то сам выйдет на улицу?
- Полно, матушка! не замерзнет и в кафтане.
- Скоро будут заморозы; да и теперь уж по вечерам-то холодновато.
- Я и сам не соглашусь, - перервал Рославлев, - чтобы вы для меня раздевали
ваших детей.
- И, Владимир Сергеич! что вы слушаете моей старухи; дело ее бабье: сама не
знает, что говорит.
- Я вам заплачу за все чистыми деньгами, - сказал Зарецкой.
- Слышишь, Мавра Андреевна? Эх, матушка!.. Вот до чего ты довела меня на
старости!.. Пошла, сударыня, пошла!
Старуха вышла.
- Нет, господа! - продолжал Иван Архипович, - я благодаря бога в деньгах не
нуждаюсь; а если бы и это было, так скорей сам в одной рубашке останусь, чем
возьму хоть денежку с моего благодетеля. Да и она не знает, что мелет: у
Андрюши есть полушубок; да он же теперь, слава богу, здоров; а вы, батюшка,
только что оправляться, стали. Извольте-ка одеваться. Вот ваш кошелек и
бумажник, - продолжал старик, вынимая их из сундука. - В бумажнике пятьсот
ассигнациями, а в кошельке - не помню пятьдесят, не помню шестьдесят рублей
серебром и золотом. Потрудитесь перечесть.
- Как вам не стыдно, Иван Архипович?
- Деньги счет любят, батюшка.
- Мы перечтем их после, - сказал Зарецкой, пособляя одеваться Рославлеву. -
На вот твою казну... Ну что ж? Положи ее в боковой карман - вот так!.. Ну,
Владимир, как ты исхудал, бедняжка!
- Извольте, батюшка! - сказала старуха, входя в комнату, - вот Андрюшина
сибирка. Виновата, Иван Архипович! Ведь я совсем забыла: у нас еще запрятаны
на чердаке два тулупа да лисья шуба.
- Теперь, - перервал Зарецкой, - надень круглую шляпу или вот этот картуз -
если позволите, Иван Архипович?
- Сделайте милость, извольте брать все, что вам угодно.
- Ну, Владимир, прощайся - да в поход!
- А где же мой Егор? - спросил Рославлев.
- Сошел со двора, батюшка! - отвечала старуха.
- Скажите ему, чтоб он пробирался как-нибудь до нашей армии. Ну, прощайте,
мои добрые хозяева!
- Позвольте, батюшка! - сказал старик. - Все надо начинать со крестом и
молитвою, а кольми паче когда дело идет о животе и смерти. Милости прошу
присесть. Садись, Мавра Андреевна.
- Извините! - сказал Зарецкой, - нам должно торопиться!..
- Садись, Александр! - перервал вполголоса Рославлев, - не огорчай моего
доброго хозяина.
- Я очень уважаю все наши старинные обычаи, - сказал Зарецкой, садясь с
приметным неудовольствием на стул, - но сделайте милость, чтоб это было
покороче.
Старик не отвечал ни слова. Все сели по своим местам. Молчание, наблюдаемое в
подобных случаях всеми присутствующими, придает что-то торжественное и важное
этому древнему обычаю, и доныне свято сохраняемому большею частию русских.
Глубокая тишина продолжалась около полуминуты; вдруг раз дался шум, и громкие
восклицания французских солдат разнеслись по всему дому. "За здоровье
императора!.. Да здравствует император!.." - загремели грубые голоса в близком
расстоянии. Казалось, солдаты вышли из-за стола и разбрелись по всем комнатам.
Старик, а вслед за ним и все встали с своих мест. Оборотясь к иконам и положа
три земные поклона, он произнес тихим голосом:
- Матерь божия! сохрани раба твоего Владимира под святым покровом твоим! Да
сопутствует ему ангел господень; да ослепит он очи врагов наших; да соблюдет
его здравым, невредимым и сохранит от всякого бедствия! Твое бо есть,
господи! еже миловати и спасати нас.
- Аминь! - сказала старуха.
- Vive l'amour et le vin!..( Да здравствует любовь и вино!.. (фр.)) - заревел
отвратительный голос почти у самых дверей комнаты.
- Скорей, мой друг! скорей!.. - сказал Зарецкой. Рославлев молча обнял своих
добрых хозяев, которые разливались горькими слезами.
- Владимир Сергеич! - проговорил, всхлипывая, старик. - Я долго называл тебя
сыном; позволь мне, батюшка, благословить тебя! - Он перекрестил Рославлева,
прижал его к груди своей и сказал: - Ну, Мавра Андреевна! проводи их скорей
задним крыльцом. Христос с вами, мои родные! ступайте с богом, ступайте! а я
стану молиться.
Старуха вывела наших друзей на улицу, простилась еще раз с Рославлевым и
захлопнула за ними калитку.
- Теперь, мой друг, не прогневайся! - сказал Зарецкой, - я сяду на лошадь, а
ты ступай подле меня пешком. Это не слишком вежливо, да делать нечего:
надобно, чтоб всем казалось, что я куда-нибудь послан, а ты у меня
проводником. Постарайтесь только, сударь, дойти как-нибудь до заставы, а там
я вам позволю ехать со мною!
- Ехать? Но где же ты возьмешь лошадь? - Это уж не твоя забота. Прошу только
со мной не разговаривать, глядеть на меня со страхом и трепетом и не
забывать, что я французской офицер, а ты московской мещанин.
Проехав благополучно поперек площади, покрытой неприятельскими солдатами,
Зарецкой принял направо и пустился вдоль средней Донской улицы, на которой
почти не было проходящих. Попадавшиеся им изредка французы не обращали на них
никакого внимания. Через несколько минут показались в конце улицы стены
Донского монастыря, а вдали за ними гористые окрестности живописной Калужской
дороги.
- Что, Владимир! - спросил Зарецкой, - ты очень устал? Ну, что ж ты не
отвечаешь? Не бойся, здесь никого нет, - продолжал он, оглянувшись назад. -
Что это? Куда девался Владимир?.. А! вон где он!.. Как отстал, бедняжка! Не!
veux-tu avancer, coquin... (Эй! поторапливайся, негодяй... (фр.)) - закричал
он сердитым голосом, осадя свою лошадь; но Рославлев, казалось, не слышал
ничего и стоял на одном месте как вкопанный.
- Что ты, Владимир? - сказал Зарецкой, подъехав к своему приятелю. - Не
отставай, братец! Да что ты уставился на этот дом?.. Эге! вижу, брат, вижу,
куда ты смотришь! Ты глядишь на эту женщину... вон что стоит у окна,
облокотясь на плечо французского полковника?.. О! да она в самом деле хороша!
Немножко бледна!.. Впрочем, нам теперь не до красавиц. Полно, братец, ступай!
- Так я не ошибаюсь, - вскричал Рославлев, - это она!
- Тише, мой друг, тише! Так точно! Боже мой! это граф Сеникур!
- Да, это он! Прощай, Александр.
- Что ты, Владимир? Опомнись!
- Злодей! - продолжал Рославлев, устремив пылающий взор на полковника, - я
оставил тебя ненаказанным; но ты был в плену, и я не видел Полины в твоих
объятиях!.. А теперь... дай мне свою саблю, Александр!.. или нет!.. -
прибавил он, схватив один из пистолетов Зарецкого, - это будет вернее... Он
заряжен... слава богу!..
Зарецкой соскочил с лошади и схватил за руку Рославлева.
- Пусти меня, пусти!.. - кричал Рославлев, стараясь вырваться.
- Слушай, Владимир! - сказал твердым голосом его приятель, - я здесь под
чужим именем, и если буду узнан, то меня сегодня же расстреляют как шпиона.
- Как шпиона!..
- Да. Теперь ступай, если хочешь, к полковнику; я иду вместе с тобою.
Рославлев не отвечал ни слова; казалось, он боролся с самим собою. Вдруг
сверкающие глаза его наполнились слезами, он закрыл их рукою, бросил пистолет,
и прежде чем Зарецкой успел поднять его и сесть на лошадь, Рославлев был уже у
стен Донского монастыря.
- Тише, - кричал Зарецкой, с трудом догоняй своего приятеля, - тише,
Владимир! ты этак не дойдешь и до заставы.
- О, не беспокойся! - отвечал Рославлев, остановись на минуту, чтоб перевести
дух, - теперь я чувствую в себе довольно силы, чтоб уйти на край света.
Вперед, мой друг, вперед!
Через несколько минут они были уже за Калужскою заставою; у самого въезда в
слободу стоял человек с верховой лошадью.
- Я капитан Данвиль, - сказал Зарецкой, подъехав к нему. - Отдай лошадь моему
проводнику.
Слуга пособил Рославлеву сесть на коня, и наши приятели, выехав на чистое
поле, повернули в сторону по первой проселочной дороге, которая, извиваясь
между холмов, порытых рощами, терялась вдали среди густого леса.
ГЛАВА VI
Наши путешественники ехали сначала скорой рысью, наблюдая глубокое молчание;
но когда на восьмой или девятой версте от города, миновав несколько деревень,
они увидели себя посреди леса и уж с полчаса не встречали никого, то Зарецкой
начал расспрашивать Рославлева обо всем, что с ним случилось со дня их
разлуки.
- Ну, Владимир! - сказал он, дослушав рассказ своего друга, - теперь я
понимаю, отчего побледнел Сеникур, когда вспомнил о своем венчанье... Ах,
батюшки! да знаешь ли, что из этого можно сделать такую адскую трагедию a la
madarne Радклиф (в стиле мадам Радклиф (фр.)), что у всех зрителей волосы
станут дыбом! Кладбище... полночь... и вдобавок сумасшедшая Федора... какие
богатые материалы!.. Ну, свадебк
...Закладка в соц.сетях
