Жанр: История
Рославдев, или Русский в 1812 году
...лся.
В просторном доме одного богатого ландсмана (зажиточный крестьянин, имеющий
собственную землю. - Прим. автора.), посреди светлой комнаты, украшенной
необходимыми для каждого зажиточного крестьянина старинными стенными часам,
широкою резною кроватью и огромным сундуком из орехового дерева, сидели за
налощенным дубовым столом, составляющим также часть наследственной мебели,
артиллерийской поручик Ленской, приехавший навестить его уланской ротмистр
Сборской и старый наш знакомец, командир пехотной роты капитан Зарядьев. Перед
ними в нескольких красивых фаянсовых блюдах поставлен был весьма опрятно и
разнообразно приготовленный картофель. Огромная кружка с пивом и высокие
стеклянные стаканы занимали остальную часть стола.
- Не угодно ли покушать? - сказал, улыбаясь, Сборской, подвигая к Ленскому
новое блюдо, которое хозяйка дома с вежливою улыбкою поставила на стол.
- Тьфу, пропасть! - вскричал с досадою Ленской. - Вареный картофель, печеный
картофель! жареный картофель!.. Да будет ли конец этому проклятому картофелю?
- А тебе бы хотелось так, как у нас в Петербурге, у Жискара, кусок хорошего
бивстекса?.. Не правда ли? Котлету с трюфелями?.. Соте-де-желинот? (Рагу из
рябчиков? (фр.))
- Эх, полно, братец! не дразни. Да неужели и сегодня не приедут с провиантом
из Дершау? Вот уж третий день, как мы здесь на пище святого Антония.
- Так что ж? - сказал хладнокровно капитан Зарядьев, который, опорожнив
глубокую тарелку с вареным картофелем, закурил спокойно свою корневую трубку.
- Оно и кстати: о спажинках на святой Руси и волею постятся.
- О спажинках? Что за спажинки? - спросил Сборской.
Зарядьев перестал курить и, взглянув с удивлением на Сборского, повторил:
- Что за спажинки?.. Неужели ты не знаешь?.. Да бишь виноват!.. совсем забыл:
ведь вы, кавалеристы, народ модный, воспитанный, шаркуны! Вот кабы я
заговорил с тобой по-французски, такты бы каждое слово понял... У нас на Руси
зовут спажинками успенской пост.
- А все это проклятые французы! - перервал Ленской. - В последнюю вылазку
кругом нас обобрали, разбойники! По их милости во всей нашей деревне не
осталось двух куриц налицо.
- Да! был на их улице праздник, - примолвил Сборской, - побуянили порядком!
Зато теперь притихли, голубчики: не смеют носа показать из крепости.
- Не смеют? - а проходит ли хотя одна ночь, чтоб они не тревожили наши
аванпосты?
- Да это все проказит... тот... как бишь его? ну вот тот...черт его побери...
- Шамбюр?
- Да, да! Шамбюр. Говорят, что он изо всего гарнизона выбрал себе сотню таких
же сорванцов, как он сам, и назвал их la compaqnie infernale...
- Как? - спросил Зарядьев. - La compagnie infernate, то есть: адская рота.
- Ах они самохвалишки! Адская рота. Помнится, они называли гренадерские
полки, которыми командовал Удинот, также адскою дивизиею; однако ж под
Клястицами, а потом под Полоцком...
- Что? чай, дурно дрались? - спросил насмешливо Сборской. - Дрались-то
хорошо, а все-таки Полоцка не отстояли. Что они, запугать, что ль, нас хотят?
Адская рота!..
- А нечего сказать, - перервал Сборской, - этот Шамбюр молодец? И черт его
знает, как он всегда вывернется? Откуда ни возьмется с своей ротою, накутит,
намутит, всех перетревожит, да и был таков!
- А кто такой этот Шамбюр? - спросил Ленской.
- Разумеется - французской офицер.
- Пехотинец?
- И! что ты? верно, кавалерист.
- А почему не пехотный? - спросил Зарядьев.
- Почему?.. почему?.. Во-первых, потому, что Рославлев, которого посылали из
главной квартиры парламентером в Данциг, видел его в гусарском мундире...
- Так поэтому он и кавалерист? - возразил Зарядьев. - Да разве у этих
французов есть какая-нибудь форма? Кто как хочет, так и одевайся. Насмотрелся
я на эту вольницу: у одного на мундире шесть пуговиц, у другого восемь; у
этого портупея по мундиру, у того под камзолом; ну вовсе на военных не
походят. Поглядел бы я на их ученье - то-то, чай, умора! А уж как они
ретировались из Москвы - господи боже мой!.. Кто в дамском салопе, кто в
лисьей шубе, кто в стихаре - ну сущий маскарад!
- Хороши были и мы! - сказал Ленской.
- Конечно, и у нас единообразия не было, а все-таки, бывало, хоть в нагольном
тулупе, а шарфом подвяжешься... Чу!.. что это?.. выстрел!
- Это Двинской с своим рундом, - сказал Ленской, взглянув в окно. - Я слышу
его голос.
- Как же он смел делать тревогу?.. Разве я не отдал в приказе по роте...
- У них ружья заряжены, так, может быть, кто-нибудь из солдат не остерегся...
Ну, так и есть!.. Я слышу, он кричит на унтер-офицера. Через несколько минут
Двинской вошел в комнату.
- Господин подпоручик! - сказал Зарядьев, - что значит этот беспорядок?..
Стрелять по пробитии зари!..
- Это случилось нечаянно, Василий Иванович! - отвечал почтительно Двинской. -
Унтер-офицер Демин стал спускать курок...
- Вот я его выучу спускать курок... Завтра, как пробьют зорю...
- Василий Иванович! - перервал вполголоса Двинской, - вы, верно, не забыли,
что в прошлом месяце, когда неприятель делал вылазку...
- Извольте, сударь молчать! Или вы думаете, что ротный командир хуже вас
знает, что Демин унтер-офицер исправный и в деле молодец?.. Но такая
непростительная оплошность... Прикажите фельдфебелю нарядить его дежурить по
роте без очереди на две недели; а так как вы, господин подпоручик, отвечаете
за вашу команду, то если в другой раз случится подобное происшествие...
- Тьфу, дьявольщина! какой ты строгой начальник, Зарядьев! - сказал,
улыбаясь, Сборской.
- Прошу не погневаться! Мы не кавалеристы и лучше вашего знаем дисциплину;
дружба дружбой, а служба службой... Рекомендую вам вперед быть осторожнее,
господин подпоручик! А меж тем садись-ка, брат! Ты, чай, устал и хочешь
что-нибудь перекусить.
Ласковые слова капитана в одну минуту развеселили Двинского, который хотя
почтительно, но с приметным неудовольствием выслушал строгой выговор своего
взыскательного начальника.
- Нет, господа! - сказал он, снимая свою саблю, - позвольте мне вас
попотчевать: я захватил целую лодку с провиантом, и если вам угодно
разговеться...
- Как не угодно! - вскричал Ленской.
- Однако ж послушай! Уж не одним ли картофелем нагружена твоя лодка?..
- Не бойтесь! Найдется кой-что и на бивстекс.
- Брависсимо!.. Вели же скорей варить и жарить... Эй, хозяйка!.. Мадам!..
Либе фрау!.. (Сударыня!.. (нем.)) Сборской! скажи ей по-немецки, что мы
просим ее заняться стряпнею.
- Господин подпоручик! - сказал Зарядьев, - для чего вы не отрапортовали мне,
что взяли лодку с провиантом?
- Да разве ты глух? - вскричал Сборской. - Какого еще надобно тебе рапорта?
- Извольте, сударь, рапортовать по форме, - продолжал Зарядьев, вставая важно
с своего места.
- Честь имею донести, - сказал Двинской, спустя руки по швам, - что я, обходя
цепь, протянутую по морскому берегу, заметил шагах в пятидесяти от него
лодку, которая плыла в Данциг; и когда гребцы, несмотря на оклик часовых, не
отвечали и не останавливались, то я велел закричать лодке причаливать к
берегу, а чтоб приказание было скорее исполнено, скомандовал моему рунду
приложиться.
- Хорошо!
- Гребцы не слушались. Я приказал фланговому солдату выстрелить.
- Хорошо!
- Пулею сшибло одному гребцу шляпу...
- Хорошо! А кто был фланговым?
- Иван Петров.
- Хороший стрелок!
- Лодка остановилась, и когда я закричал, что открою по ним батальный огонь,
гребцы принялися за веслы, причалили к берегу...
- Довольно! - вскричал Сборской, - остальное мы знаем.
- Я не слышал и не знаю ничего: извольте продолжать.
- По обыску в лодке нашлись съестные припасы; гребцы объявили, что везли их в
Данциг для стола французского коменданта генерала Раппа...
- Ага! - вскричал Ленской, - так его превосходительство будет завтра
постничать!..
- Вот вздор! - перервал Сборской, - они еще не всех лошадей переели.
Рославлев сказывал, что видел в городе целый взвод конных егерей.
- Господин подпоручик! - сказал Зарядьев, - завтра чем свет извольте
отправить гребцов за крепким караулом в главную квартиру, а под захваченный
вами неприятельской провиант, потребуйте - также завтра - из ближайшего парка
нужное число фор-шпанок (перекладных (нем.)).
- Зачем? - спросил Сборской.
- Я при рапорте представлю его в главную квартиру.
- С ума ты сошел! - вскричал Ленской, - иль ты думаешь, что в главной
квартире нечего есть?
- Это не мое дело.
- Помилуй, братец! Мы умираем здесь с голоду.
- Неправда! у нас есть картофель.
- Черт возьми твой картофель и тебя с ним вместе! Послушай, Зарядьев! оставь
здесь хоть половину!
- Не могу. Все захваченное у неприятеля должно доставлять при рапорте в
главную квартиру.
- Голубчик! душенька!.. пожалуйста! хоть на сегодняшний и завтрашний день.
- Ну, добро, так и быть! ешьте сегодня вдоволь, а завтра... вы слышали мое
приказание, господин подпоручик.
- Слышишь, Двинской? - закричал Ленской. - Вели же поскорей отпустить хозяйке
все, чего она потребует. Эй, мадам!.. мутерхен!.. (матушка!.. (нем.)) мы
хотим эссен!.. (есть!.. (нем.)) много, очень много - филь! Сборской! скажи
ей, чтоб она готовила на десятерых: может быть, кто-нибудь заедет, а не
заедет, так мы и завтра доедим остальное.
- Кому теперь заехать? - сказал Зарядьев, посмотрев на свои огромные
серебряные часы, - половина десятого, и когда поспеет вам ужин?
- Долго ли приготовить несколько кусков бивстекса: это минутное дело.
- Постойте-ка! - сказал Ленской, - мне кажется, кто-то въехал к нам в ворота.
Посмотрите, если к нам не нагрянут гости: чай, теперь на всех аванпостах
знают, что мы захватили обед господина Раппа. Ну, не отгадал ли я? Вот уж из
главной квартиры стали к нам наезжать.
- Здравствуйте, господа! - сказал Рославлев, войдя в комнату. - Насилу я
выбрал время, чтоб с вами повидаться. Ну что, как поживаете?
- Здорово, Владимир! - вскричал Сборской. - Милости просим! Ты ужинаешь с
нами?
- И даже ночую.
- Ну, садись и рассказывай, что слышно нового? Что у вас делают? Долго ли нам
кочевать вокруг Данцига? Не поговаривают ли о сдаче? Ведь мы здесь настоящие
провинциалы: не знаем ничего, что делается в большом свете. Ну, что ж
молчишь? Говори, что нового?
- Во-первых, новое то, что вы видите меня живого.
- Как так?
- Да так. Вчера вечером меня послали в траншеи с приказаниями к отрядному
начальнику. Исполнив данное мне поручение, я стал в промежутке пушечных
выстрелов кой о чем болтать с артиллерийскими офицерами. Меж тем на дворе
смерклось; наши выстрелы стали реже; влево на Гагельсберге (Гагельсберг и
Бишефсберг - две укрепленные горы подле самой крепости города Данцига. -
Прим. автора.) французы продолжали отстреливаться, а против нас, на
Бишефсберге, вдруг все замолкло; мы подошли поближе к турам, выглянули, и я в
первый раз увидел вблизи этот грозный Бишефсберг, который, как громовая туча,
заслонял от нас город. При каждом взрыве наших бомб и гранат освещались
неприятельские батареи; но солдат не было видно; французы сидели спокойно за
толстым бруствером и отмалчивались. "Кой черт? - сказал артиллерийской
капитан, который стоял возле меня, - что они - заснули, что ль?" Не успел он
это выговорить, как вдруг... господи боже мой!.. мне показалось, что весь
Бишефсберг вспыхнул; народ закипел на неприятельских батареях, ядра
посыпались, и поднялась такая адская трескотня!.. Ну поверите ль? до сих пор
еще гудит в ушах. Одно ядро попало в амбразуру, подле которой я стоял; меня с
ног до головы осыпало землею, и пока я отряхался и ощупывал себя, чтоб
увериться, на своем ли месте моя голова и руки, справа в траншеях раздался
крик: "En avant!" Засверкали огоньки, и две или три пули свистнули у меня под
самым носом... "Французы, французы!.." - "Где?" - спросил артиллерийской
капитан. "Здесь! В траншеях!.." - "Становись!.. стрелки, вперед!" - закричал
отрядный начальник и с простреленной головой повалился на меня; на него упало
еще человека два. Тут я ничего невзвидел, а слышал только, что надо мной
визжали пули и раздавался крик французского офицера, который ревел как
бешеный: "Ferme!.. feu de peloton!" (Смелей!.. стрелять повзводно! (фр.)) Я
стал выдираться из-под убитых, и лишь только высвободил голову, как этот
проклятый крикун стал одной ногой мне на грудь и заревел опять: "En arriere!
feu de fil! bien, mes enfants!" (Назад! стрелять цепью! хорошо, ребята!
(фр.)) Задыхаясь от боли и досады, я собирался уже укусить за ногу этого
злодея; но он закричал: "Repliez - vous!" (Отступайте! (фр.)) - отскочил
назад, в один миг исчез вместе с своими солдатами; и я успел только заметить
при свете выстрелов, что этот крикун был в богатом гусарском мундире.
- Так это молодец Шамбюр? - перервал Сборской.
- Да, он. Мы узнали от двух захваченных в плен солдат, что они принадлежат к
адской роте, которою командует этот сорвиголова.
- Ну, право, я дорого бы заплатил, - вскричал Ленской, - за то, чтоб
взглянуть на этого удалого малого!
- А я бы не дал за это ни гроша, - сказал Зарядьев. - Дело другое, если б я
мог размозжить ему голову... Неугомонный! буян!.. Ну что прибыли, что он
ворвался в траншеи с сотнею солдат?.. Эка потеха!.. терять людей из одного
удальства!..
- Он делает свое дело, - возразил Сборской, - Шамбюр как партизан должен нас
всячески тревожить.
- Партизан!.. партизан!.. Посмотрел бы я этого партизана перед ротою - чай,
не знает, как взвод завести! Терпеть не могу этих удальцов! То ли дело наш
брат фрунтовой: без команды вперед не суйся, а стой себе как вкопанный и
умирай, не сходя с места. Вот это служба! А то подкрадутся да подползут, как
воры... Удалось - хорошо! не удалось - подавай бог ноги!.. Провал бы взял
этих партизанов! Мне и кабардинцы на кавказской линии надоели!
- В том-то, брат, и дело! - сказал Сборской. - Надо почаще надоедать
неприятелю. Как не дашь ему ни на минуту покоя, так у него и руки опустятся.
Вот, например, этот молодец Шамбюр, чай, у всех наших аванпостных как бельмо
на глазу.
- Тьфу, пропасть! - вскричал Зарядьев, бросив на пол свою трубку, - наладил
одно: молодец да молодец! Давай сюда этого молодца! Милости просим начистоту:
так я с одним взводом моей роты расчешу его адскую сотню так, что и праха ее
не останется. Что, в самом деле, за отметной соболь? Господи боже мой! Да
пусть пожалует к нам сюда, на Нерунг, хоть днем, хоть ночью!
- Сюда? - повторил Рославлев. - Как это можно? Позади всех наших линий, за
пять верст от своих аванпастов, - что ты! Разве он сумасшедший!
- Смотри, Зарядьев, - сказал Сборской, мигнув потихоньку другим офицерам, -
не накличь беды на свою голову! Теперь ты храбришься, а как вдруг он
нагрянет...
- Так что ж? Добро пожаловать! Не испугаемся.
- Ну, не ручайся, брат: неровна минута. Скажи-ка правду: неужели ты во всю
свою жизнь никогда и ничего не пугался?
- Никогда.
- Я про себя этого не скажу, - продолжал Сборской. - Я однажды так трухнул,
что у меня волосы стали дыбом и язык отнялся.
- В деле? - спросил Зарядьев.
Сборской покраснел, провел рукою по своим черным усам и, помолчав несколько
времени, сказал:
- Слушай, Зарядьев: мы приятели, но если ты в другой раз сделаешь мне такой
глупой вопрос, то я пущу в тебя вот этой кружкою. Разве русской офицер и
кавалерист может струсить в деле?
- Не знаю - кавалерист, а наш брат пехотинец... - Послушайте-ка, господа, -
перервал Ленской, стараясь замять разговор, которой мог дурно кончиться, -
если говорить правду, так вот нас здесь пятеро: все мы народ обстрелянный,
хорошие офицеры, а, верно, каждый из нас хотя один раз в жизни чувствовал,
что он робел.
- Признаюсь, - сказал Рославлев, - со мною что-то похожее недавно было.
- И я месяца два тому назад, - прибавил Двинской, - испугался не на шутку.
- Что грех таить, - продолжал Ленской, - и я однажды больно струсил. А ты,
Зарядьев?
- Я уж сказал, что никогда и ничего не боялся.
- Право? А не случилось ли тебе ошибаться во фрунте перед твоим бригадным
командиром?
- Перед бригадным командиром?.. Да нет, я никогда не ошибался.
- Как вы думаете, господа! - подхватил Рославлев, - мы еще нескоро ляжем
спать; пусть каждый из нас расскажет историю своего испуга: это должно быть
очень любопытно.
- И вовсе не обыкновенно, - прибавил Сборской. - Верно, не было примера, чтоб
четверо храбрых и обстрелянных офицеров, вместо того чтоб говорить о своих
подвигах, рассказывали друг другу о том, что они когда-то трусили и боялись
чего бы то ни было.
- А чтоб нам веселее было болтать, - продолжал Рославлев, - так велите-ка
внести кулечек, который я привез с собою: в нем полдюжины шампанского.
- Ай да приятель! - вскричал Сборской. - Шампанское! Давай его сюда!.. Тьфу,
черт возьми!.. Хорошо вам жить в главной квартире: все есть.
Вино принесли, пробки полетели в потолок, шампанское запенилось, и Рославлев,
опорожнив одним духом свой стакан, начал:
ПАРЛАМЕНТЕР
- Вы слышали, я думаю, господа, что генерал Рапп запретил принимать наших
парламентеров. Тому назад недели две посылали для переговоров, в предместье
Лангфурт, майора Ольгина; его встретили
на неприятельских аванпостах ружейными выстрелами, убили лошадь и сшибли
пулею с головы фуражку, Из этого ласкового приема нетрудно было заключить,
что господин Рапп не на шутку изволил на нас дуться и что всякой русской
парламентер будет угощен не лучше Ольгина. Но так как его превосходительство
не в первый уже раз изволил отдавать и отменять подобные приказы, то дня
через три после этого велели мне отвезти к нему письмо, в котором наш
корпусный командир убеждал его принять обратно в город высланных им жителей.
Вы, верно, знаете, что Рапп выгнал из Данцига более четырехсот обывателей, в
том числе множество женщин и детей. Дабы предупредить эти эмиграции, которые,
уменьшая число жителей крепости, способствовали гарнизону долее в ней
держаться, отдан был строгой приказ не пропускать их сквозь нашу передовую
цепы и эти несчастные должны были оставаться на нейтральной земле, среди
наших и неприятельских аванпостов, под открытым небом, без куска хлеба и, при
первом аванпостном деле, между двух перекрестных огней.
В провожании драгунского трубача я выехал за нашу передовую цепь. Надобно вам
сказать, что с этой стороны дорога к неприятельским аванпостам идет по узкому
и высокому валу; налево подле него течет речка Родауна, а по правую сторону
расстилаются низкие и обширные луга Нидерланда, к которому примыкает Ора,
городское предместие, занятое французами. Получив приказание отправиться
парламентером рано поутру, я не успел напиться чаю и потому в деревне,
занимаемой нашей передовой линиею, купил у булошника несколько кренделей,
располагаясь позавтракать на открытом воздухе, во время переезда моего от
наших аванпостов к неприятельским, Погода была ясная, но сильный ветер дул мне
прямо в лицо и доносил до меня стон и рыдания умирающих с голода данцигских
изгнанников. Лишь только они завидели приближающегося к ним русского офицера,
как весь их стан пришел в движение: одни ползком спешили добраться до вала, по
которому я ехал; другие с громким воем бежали ко мне навстречу... Ах, любезные
друзья! Есть минуты, в которые наш брат военный проклинает войну! Не ядра
неприятельские, не смерть ужасна: об этом солдат не думает; но быть свидетелем
опустошения прекрасной и цветущей стороны, смотреть на гибель несчастных
семейств, видеть стариков, жен и детей, умирающих с голода, слышать их
отчаянный вопль и из сострадания затыкать себе уши!.. Вот что истинно ужасно,
товарищи! Вот отчего и у русского солдата подчас заноет и кровью обольется
ретивое!
По невольному и совершенно безотчетному движению я придержал мою лошадь. В
одну минуту столпилось человек двадцать около того места, где я остановился;
мужчины кричали невнятным голосом, женщины стонали; все наперерыв старались
всползти на вал: цеплялись друг за друга, хватались за траву, дрались, падали
и с каким-то нечеловеческим воем катились вниз, где вновь прибегающие топтали
их в ногах и лезли через них, чтоб только дойти до меня. Я поспешил бросить им
мои крендели; в одну секунду их разорвали на тысячу кусков, и в то время, как
вся толпа, давя друг друга, торопилась хватать их на лету, одна молодая
женщина успела взобраться на вал... Нет! во всю жизнь мою я не забуду этого
ужасного лица!.. Мертвец с открытыми неподвижными глазами приводит в невольный
трепет; но, по крайней мере, на бесчувственном лице его начертано какое-то
спокойствие смерти: он не страдает более; а оживленный труп, который упал к
ногам моим, дышал, чувствовал и, прижимая к груди своей умирающего с голода
ребенка, прошептал охриплым голосом и по-русски: "Кусок хлеба!.. ему!.." Я
схватился за карман: в нем не было ни крошки! Не могу описать вам, что
происходило в эту минуту в душе моей! До сих пор еще этот ужасный голос, в
котором даже было что-то для меня знакомое, раздается в ушах моих. Я помню
только, что зажмурил глаза, ударил нагайкою мою лошадь и промчался не
оглядываясь с полверсты вперед. "Полегче, ваше благородие! - сказал трубач. -
Вон французской пикет!" В самом деле, я был уже почти у въезда в предместие
Ора. Шагах в тридцати от меня, перед одним полуобгорелым домом, ходил
неприятельской часовой; закутавшись в синюю шинель и спустя вниз ружье, он
мерными шагами двигался взад и вперед, как маятник; иногда поглядывал направо
и налево, но как будто бы нарочно не смотрел в мою сторону. "Труби!" -
закричал я драгуну. Он принялся трубить, но сильный ветер относил назад все
звуки, и неприятельской часовой продолжал расхаживать перед домом, не обращая
на нас никакого внимания. Я подъехал ближе, остановился; драгун начал опять
трубить; звуки трубы сливались по-прежнему с воем ветра; а проклятый француз,
как на смех, не подымал головы и, остановись на одном месте, принялся чертить
штыком по песку, вероятно, вензель какой-нибудь парижской красавицы.
- Ах он ротозей! - вскричал Зарядьев. - Да я бы этого часового на ногах
уморил!.. Сохрани боже! У меня и в мирное время попробуй-ка махальный
прозевать генерала, так я...
- Полно, братец! - сказал Сборской, - не мешай ему рассказывать. Ну что ж,
Рославлев, ты подъехал к нему под нос?..
- Почти. Шагах в пятнадцати от часового вал оканчивался глубокой канавою,
через нее переброшены были две узенькие дощечки. Я взъехал на этот живой
мост, который гнулся под моей лошадью, и велел драгуну трубить что есть мочи.
Лишь только он затянул первый аккорд, как вдруг часовой встрепенулся,
отпрыгнул два шага назад и схватился за ружье. "Parlementaire, camaradel -
сказал я громким голосом. - Parlementaire!" (Парламентер, товарищ!
Парламентер! (фр.)). Но француз, не говоря ни слова, взвел курок и прицелился
в мою лошадь. "Труби, разбойник! - закричал я моему драгуну, - труби!" - и
мой драгун затрубил так, что у меня в ушах затрещало; но часовой продолжал
целиться, только уже не в лошадь, а прямо мне в грудь. Ах, черт возьми! В
пятнадцати шагах и плохой стрелок не даст пуделя; я же на этом проклятом
мостике не мог повернуться ни направо, ни налево и стоял неподвижно, как
мишень. Меж тем часовой, как будто бы желая вернее отправить меня на тот
свет, приподнял немного ружье и уставил дуло прямехонько против моего лба.
"Finissez, finissez!.." (Прекратите, прекратите!. .(фр.)) - закричал я, махая
белым платком, - не тут-то было! Как видно, этому бездельнику показалось
забавно расстреливать меня понемногу: он повернул ружье и прицелился мне в
висок; я осадил лошадь, француз спустил курок - осечка! Все это происходило в
течение какой-нибудь полуминуты, и, честию клянусь, не могу сказать, чтоб я
был совершенно спокоен, однако ж не чувствовал ничего необыкновенного; но
когда этот злодей взвел опять курок и преспокойно приложился мне снова в
самую средину лба, то сердце мое сжалось, в глазах потемнело, и я
почувствовал что-то такое... как бы вам сказать?.. Да тьфу, пропасть! что тут
торговаться: я струсил. К счастию, мой драгун, видя беду неминучую, пустил на
своей трубе такую чертовскую трель, что караульный офицер опрометью выскочил
из дома, закричал на часового и, дав мне знак рукою съехать с мостика,
подошел ко мне. Подлинно - у страха глаза велики: когда неприятельской офицер
выбежал из караульни, то показался мне и красавцем и молодцом, а когда
подошел ко мне поближе, то я увидел, что он дурен как смертный грех и по
росту годился бы в бессменные форейторы. Этот уродец объявил мне на дурном
французском языке, что парламентеров не принимают, что велено по них стрелять
и что я должен благодарить бога за то, что он не француз, а голландской
подданный и всегда любил русских. Распрощавшись с ним, я отправился обратно
и, признаюсь, во весь тот день походил на человека, который с похмелья не
может ни о чем думать и хотя не пьян, а шатается, как будто бы выпил стаканов
пять пуншу.
ГЛАВА III
- История моего испуга, - сказал Сборской, когда Рославлев кончил свой
рассказ, - совершенно в другом роде. Тебя этот бездельник расстреливал как
дезертера, приговоренного к смерти по сентенции военного суда, а я имел
причину думать, что сам сатана совсем причетом изволил надо мною потешаться.
- Что за вздор? - вскричал Рославлев.
- А вот, если угодно, - продолжал Сборской, - был уже за границею. Не стану
вам рассказывать, как я доехал до Вильны: благодаря нашим победам меня по
всей дороге принимали ласково, осыпали вежливостями и даже иногда вполголоса
бранили вместе со мною Наполеона. На пятый день, под вечер, я спустился, или,
лучше сказать, скатился с гор, которые окружают Вильну. Нет! никогда не
изгладится из моей памяти ужасная противуположность, поразившая мои взоры,
когда я въехал в этот город; проти
...Закладка в соц.сетях
