Жанр: История
Рославдев, или Русский в 1812 году
...... а прямо против
нас... Ну, так и есть. Они ставят батарею,
- Зато взгляни направо к мельнице... Видишь, задымился огонек?
- Так что ж?
- А то, что они сбираются не атаковать нас, а отдохнуть и пообедать, а пока
они готовят свой суп, и наши ребята успеют сварить себе кашицу. Ну-ка, брат,
выпей!
- Так ты думаешь, Зарядьев, что эту манерку из руки у меня ядром не вышибет?
- Небось, пей на здоровье!
- Слышали ль, господа! - сказал Ленской, - что князь Блесткин попал в
адъютанты к нашему бригадному командиру?
- Как же! - отвечал Зарядьев, - он и прежде не хотел говорить с нашим братом,
а теперь, чай, к нему и доступу не будет.
- Да как это ему вздумалось? - продолжал Ленской. - Не знаю, у кого другого,
а у нашего генерала шарканьем не много возьмешь, Да вот, кажется, его
сиятельство сюда скачет. Ну, легок на помине!
- Господа офицеры! - сказал Блесткин, подскакав к батарее, - его
превосходительство приказал вам быть в готовности, и если французы откроют по
вас огонь, то сейчас отвечать.
- Слушаю.
- Мне кажется, - продолжал Блесткин, посмотрев с важностию вокруг себя, -
зарядные ящики стоят слишком близко от орудий.
- Это уже не ваша забота, господин Блесткин! - отвечал хладнокровно Ленской,
повернясь к нему спиною.
- О! если так, - вскричал Блесткин с гордостию, - то я доложу генералу...
- В самом деле? - перервал Ленской. - Доложите ему, что его адъютант мешается
там, где его не спрашивают.
- Господин офицер! я советую вам...
- Напрасно беспокоитесь, ваше сиятельство! - подхватил Зарецкой. - Ведь за
этот совет вам "георгия" не дадут.
Блесткин побледнел от досады; но, не отвечая ни слова, пришпорил свою лошадь и
поскакал далее.
- Эх, Ленской! - сказал толстый капитан, - что ты не дал ему побариться? Тебя
бы от этого не убыло, а мы бы посмеялись.
- Прошу покорно! - перервал Ленской, - вздумал меня учить! И добро бы знал
сам службу...
- Верно не знает! - подхватил Зарядьев. - Вот года три тому назад ко мне в
роту попал такой же точно молодчик - всех так и загонял! Бывало, на словах
города берет, а как вышел в первый раз на ученье, так и язык прилип к
гортани. До штабс-капитанского чина все в замке ходил.
- Поглядите-ка, господа! - сказал Ленской, - что там за речкою делается?
Французы что-то больно зашевелились.
Вдруг густое облако дыма закрутилось на противуположном берегу; окрестность
дрогнула, и одно ядро с визгом пронеслось над головами наших офицеров.
- Ну что, Зарядьев, - сказал Зарецкой, - видно, французы уж отобедали?
- По местам, господа! - закричал Зарядьев пехотным офицерам, которые спокойно
завтракали, сидя на пушечном лафете. - Зарецкой, - продолжал он, - пойдем к
нам в колонну - до вас еще долго дело не дойдет.
- Через орудие - ядрами! - скомандовал громким голосом Ленской. - Живей,
ребята!
Зарецкой и Зарядьев подошли к колонне; капитан стал на свое место. Ударили
поход. Одна рота отделилась от прикрытия, выступила вперед, рассыпалась по
кустам вдоль речки, и с обеих сторон началась жаркая ружейная перестрелка,
заглушаемая по временам неприятельской и нашей канонадою, которая становилась
час от часу сильнее.
- Ну, видно, мы сегодня поработаем! - заметил Зарядьев. - Посмотрите-ка
вперед, какие тянутся густые колонны по большой дороге.
- Здравствуй, Александр! - сказал Рославлев, подъехав к Зарецкому. - Что ты
здесь делаешь?
- Да так, братец! пришел посмотреть. Мой эскадрон стоит вон там, подле леса,
откуда ничего не видно. А ты как сюда попал?
- Ездил с приказаниями на правый фланг. Кажется, дело будет не на шутку.
- А что?
- Приказано не только удерживать позицию, но перебросить через речку наших
стрелков и стараться всячески опрокинуть первую неприятельскую линию.
- Слава богу! насилу-то и мы будем атаковать. А то, поверишь ли, как надоело!
Toujours sur la defensive (Всегда в обороне (фр.)) - тоска, да и только.
Ого!.. кажется, приказание уж исполняется?.. Видишь, как подбавляют у нас
стрелков?.. Черт возьми! да это батальный огонь, а не перестрелка. Что ж это
французы не усиливают своей цепи?.. Смотри, смотри!.. их сбили... они
бегут... вон уж наши на той стороне... Ай да молодцы!
- Вся колонна вперед - марш! - скомандовал полковник.
- Ну, прощай покамест, Александр! - сказал Рославлев.
- Что за прощай, братец! До свиданья! Куда ты?
- На левый фланг, к моему генералу.
Вся наша передовая линия подалась вперед; батареи также подвинули, и сражение
закипело с новой силою.
- Ну, какая идет там жарня! - сказал Зарядьев, смотря на противуположный
берег речки, подернутый густым дымом, сквозь которого прорывались
беспрестанно яркие огоньки. - Ненадолго наших двух рот станет. Да что с
тобой, Сицкой, сделалось? - продолжал он, обращаясь к одному молодому
прапорщику. - На тебе лица нет! Помилуй, разве ты в первый раз в деле?
- Мой брат в стрелках! - отвечал молодой офицер.
- Так что ж?
- А наша рота еще нейдет.
- Не беспокойся, дойдет дело и до вашей роты.
- Но брат мой!..
- И, Сицкой! Бог милостив - воротится.
- Вряд ли воротится, - перервал грубым голосом один высокой офицер с
неприятной и даже отвратительной физиономиею. - Там что-то больно жарко.
- В самом деле? Вы думаете?.. - спросил с беспокойством молодой офицер.
- Да что за диковинка? Натурально, его убьют скорее в стрелках, чем меня
здесь в колонне.
- Как тебе не стыдно! - сказал вполголоса Зарядьев, - Ты знаешь, как он любит
своего брата.
- Вот еще какие нежности!.. У меня и двух братьев убили, да я...
Высокой офицер не докончил начатой фразы: неприятельское ядро, вырвав два ряда
солдат, раздробило ему череп.
- Сомкнись! - скомандовал Зарядьев. Солдаты придвинулись друг к другу. Еще
несколько ядер пролетело через колонну.
- Эй, вы! - закричал Зарядьев, - стоять смирно! Ну! начали кланяться,
дурачье! Тотчас узнаешь рекрут, - продолжал он, обращаясь к Зарецкому. -
Обстрелянный солдат от ядра не пошевелится... Кто там еще отвесил поклон?
- Нефедьев, ваше благородие! - отвечал унтер-офицер.
- Так и есть - рекрут! Эй ты, Нефедьев! зачем нагибаешь голову?
- Ядро, ваше благородие.
- А какое тебе до него дело, болван? Чего ты боишься?
- Убьет, ваше благородие!
- Убьет, дуралей! Слушай команду, а убьет - не твоя беда, Ахти! никак, это
ведут капитана третьей роты? Ну, видно, его порядком зацепило!
Два солдата подвели к колонне офицера, обрызганного кровью; он едва мог
переступать и переводил дух с усилием.
- Вы ранены? - сказал полковник.
- И, кажется, смертельно! - отвечал едва слышным голосом капитан. - Прикажите
подкрепить наших стрелков: французы одолевают.
- А что майор?
- Убит.
- А капитан Белов?
- Убит.
- А брат мой? - спросил робко Сицкой.
- Убит.
- Убит! - повторил молодой офицер, побледнев как смерть. С полминуты он
молчал; потом вдруг глаза его засверкали, румянец заиграл в щеках; он
оборотился к полковнику и сказал:
- Степан Николаевич! сделайте милость - бога ради! позвольте мне в стрелки.
- Хорошо, ступайте с первой ротою, - сказал полковник, взглянув с приметным
состраданием на молодого офицера. - Вторая и первая рота - в стрелки!
Зарядьев! вы примите команду над всей нашей цепью... Барабанщик - поход!
- Становись! - скомандовал Зарядьев. - Да смотри, у меня в воробьев не
стрелять! Метить в полчеловека! Перекрестись! Ну, ребята, с богом - марш!
прощай, Зарецкой!
- Прощай, братец! Я также отправляюсь к моему эскадрону. Может быть, и до нас
дело скоро дойдет.
Уже более пяти часов продолжалось сражение; несколько раз стрелки наши то
сбивали неприятельскую цепь и дрались на противуположном берегу речки; то,
прогоняемые на нашу сторону, продолжали перестрелку в нескольких шагах от
колонн своих. Канонада не умолкала ни на минуту с обеих сторон; но наша и
неприятельская конница оставались в бездействии. В то самое время, как
Зарецкой начинал думать, что на этот раз эскадрон его не будет в деле,
которое, по-видимому, не могло долго продолжаться, подскакал к нему Рославлев.
- Ну, Александр! - сказал он, - с богом! Тебе ведено переправиться через
речку и атаковать с фланга неприятельских стрелков.
- Насилу о нас вспомнили!.. Фланкеры! осмотреть пистолеты! Сабли вон.
- Ты должен прикрывать отступление стрелков третьей колонны, - продолжал
Рославлев. - Им становится уж больно тяжело. Бедняжки дерутся часов пять
сряду.
- Жив ли наш приятель Зарядьев? Ведь он, кажется, ими командует?
- А вот сейчас узнаю: я еду к нему с приказанием, чтоб он понемногу отступал
к нашей передовой линии. Смотри, Александр, налети соколом, чтоб эти французы
не успели опомниться и дали время Зарядьеву убраться подобру-поздорову на
нашу сторону.
- А вот что бог даст. По три налево заезжай - рысью марш!
Зарецкой с своим эскадроном принял направо, а Рославлев пустился прямо через
плотину, вдоль которой свистели неприятельские пули. Подъехав к мельнице, он с
удивлением увидел, что между ею и мучным амбаром, построенным также на
плотине, прижавшись к стенке, стоял какой-то кавалерийской офицер на вороной
лошади. Удивление его исчезло, когда он узнал в этом храбром воине - князя
Блесткина.
- Что вы, сударь, здесь делаете? - спросил Рославлев, остановя свою лошадь.
- Ах! это вы? - вскричал Блесткин с самой вежливой улыбкою.
- Да, сударь, это я. А вы зачем здесь?
- Меня послал генерал взглянуть, что делается в передовой цепи.
- И вы для этого спрятались за этот амбар? Немного вы отсюда увидите.
- Что ж мне делать с этой проклятой лошадью? - сказал Блесткин. - Она не
хочет ни вперед идти, ни стоять на плотине.
Он дал шпоры своему английскому жеребцу, который в самом деле запрыгал на
одном месте и, казалось, не хотел никак отойти от стены.
- Ну вот видите?
- Да, я вижу, - перервал Рославлев, - что вы изо всей силы тянете ее за
мундштук; но дело не в том: я очень рад, что вас встретил. Вы, кажется, вчера
вызывали меня на дуэль?
- Неужели?.. Может быть, я погорячился... но я, право, не помню.
- Да я не забыл. Выезжайте, сударь, на плотину.
- Помилуйте! что вы хотите делать?
- Ничего. Я хочу вам показать, какого рода дуэли позволительны в военное
время. Ну что ж? долго ли мне дожидаться? Да ослабьте поводья, сударь! она
пойдет... Послушайте, Блесткин! Если ваша лошадь не перестанет упрямиться, то
я сегодня же скажу генералу, как вы исполняете его приказания.
- Однако ж, господин Рославлев, - сказал Блесткин, выехав на плотину, -
позвольте вам заметить: этот начальнический тон...
- Не о тоне речь, сударь. Вы посланы к стрелкам, я также: не угодно ли вам
прогуляться со мною по нашей цепи.
- Помилуйте! мы оба верхами.
- Так что ж!
- Все неприятельские стрелки станут в нас метить.
- В том-то и дело. Ведь вы сами вызвали меня на дуэль. Правда, мы не будем
стрелять друг в друга; но это ничего: за нас постараются французы.
- Помилуйте, что это за дуэль?
- Мне некогда вам доказывать, что этот поединок стоит того, который вы мне
вчера предлагали. Извольте ехать.
- Но, господин Рославлев...
- Ни слова более! или я стану везде и при всех называть вас трусом. Мне
кажется, ваша лошадь не очень боится шпор. Позвольте! - Рославлев ударил
нагайкою лошадь Блесткина и выскакал вместе с ним на другой берег речки.
Перед ними открылось обширное поле, усыпанное французскими и нашими стрелками;
густые облака дыма стлались по земле; вдали, на возвышенных местах, двигались
неприятельские колонны. Пули летали по всем направлениям, жужжали, как пчелы,
и не прошло полминуты, одна пробила навылет фуражку Рославлева, другая
оторвала часть воротника Блесткиной шинели.
- Вперед, сударь, вперед! - кричал Рославлев, понукая нагайкою лошадь
несчастного князя, который, бледный как полотно, тянул изо всей силы за
мундштук. - Прошу не отставать; вот и наша цепь. Эй, служба! - продолжал он,
подзывая к себе солдата, который заряжал ружье, - где капитан Зарядьев?
- - Вон в этих кустах, ваше благородие!
- Позови его сюда. А мы с вами, господин Блесткин остановимся здесь, на этом
бугорке; отсюда и мы будем приметнее, и нам будет все виднее.
- Помилуйте, Рославлев! - вскричал отчаянным голосом Блесткин, - за что же вы
хотите сделать из нас цель для французов?
- Ого, господин дуэлист! вы трусите? Постойте, я вас отучу храбриться
некстати. Куда, сударь, куда? - продолжал Рославлев, схватив за повод лошадь
Блесткина. - Я не отпущу вас, пока не заставлю согласиться со мною, что одни
ничтожные фанфароны говорят о дуэлях в военное время.
- Я не спорю... может быть...
- Нет, постойте! не может быть; я вам докажу это.
- Боже мой! посмотрите, в нас целят.
- Так что ж? Пускай целят. Не правда ли, что порядочный человек и храбрый
офицер постыдится вызывать на поединок своего товарища в то время, когда быть
раненным на дуэли есть бесчестие?..
- Ну хорошо, положим, что правда...
- Постойте! Не правда ли, что одному только фанфарону, не понимающему, что
такое истинная храбрость, позволительно насмехаться над тем, кто отказывается
от дуэли за несколько часов до сражения?
- Конечно, конечно... я согласен... Боже мой! что это?..
- Ничего, это рикошетное ядро. Согласитесь, что тот, кто боится умереть в
деле против неприятеля, ищет случая быть раненным на дуэли для того, чтоб
пролежать спокойно в обозе во время сражения...
Вдруг шагах в пяти от них раздался пронзительный свист; что-то запрыгало по
пенькам и кочкам и обрызгало грязью обоих офицеров.
- Это что такое? - вскричал с ужасом Блесткин.
- Ничего, это картечь. Согласитесь, что Зарецкой должен был отвечать одним
презрением на ваш вызов, что ему вовсе не нужно...
- Ах, боже мой! я ранен! - вскричал Блесткин.
- Ничего. Вам оцарапало только щеку и оторвало половину уха. Согласитесь, что
Зарецкому вовсе не нужно было доказывать над вами свою храбрость, что он...
- Ради бога, Рославлев!.. Я на все согласен...
- Вот, кажется, идет Зарядьев? Ну, теперь вы можете ехать, только
постарайтесь встречаться со мною как можно реже. Я вам скажу откровенно: вы
мне гадки. Прощайте!
Рославлев выпустил из рук поводья; Блесткин пришпорил свою лошадь и помчался,
как из лука стрела, к нашим резервам.
- Эге! - сказал Зарядьев, подойдя к Рославлеву, - кто это дал отсюда такого
стречка? Посмотри-ка, словно птица летит.
- Это Блесткин.
- Нет, шутишь? И он здесь был вместе с тобою? Да разве его на аркане сюда
притащили?
- Разумеется, поневоле. Я расскажу тебе об этом на просторе, а теперь
изволь-ка убираться отсюда с своими стрелками.
- Да, нечего сказать, пора! Нас порядком поубавилось. Эй! барабанщик, сбор!
- Много убито офицеров?
- Да не осталось и половины.
- А что этот молодой прапорщик?.. Как бишь его зовут?.. Такой милый,
скромный...
- Сицкой?
- Да.
- Вот здесь в кустах, лежит рядышком с своим братом.
- Убит? Как жаль!
- Ну, братец, как-то бог и остальных вынесет. Ведь как мы начнем
ретироваться, так французы нам кланяться не станут; посмотри, какие будут
проводы.
- Не беспокойся! Зарецкой с своим эскадроном сделает диверсию и станет
прикрывать ваше отступление... Вон видишь? Он заезжает во фланг французским
стрелкам.
- Вижу. А видишь ли ты - немного полевее?..
- Что это? Никак, неприятельская конница?
- Да кажется, что так. Нет, братец! Зарецкому будет не до меня. Делать
нечего, пришлось одному отгрызаться. Рассыпанные меж кустов и по полю стрелки
стали сбираться вокруг барабанщика, и Зарядьев, несмотря на сильный
неприятельский огонь, командуя как на ученье, свернул человек четыреста
оставшихся солдат в небольшую колонну.
- Смотрите, - сказал он, - слушать команду, равняться, идти в ногу, а пуще
всего не прибавлять шагу. Тихим шагом - марш! Рославлев, который ехал в
голове ретирующейся колонны, не спускал глаз с эскадрона Зарецкого.
- Ну, Зарядьев! - сказал он, - помоги бог нашему приятелю! Смотри, смотри!
Вон несутся на него французские латники. Боже мой! да их, кажется, эскадрона
два или три!
- Не бойся, братец! Бой будет равный. Видишь, один эскадрон принимает
направо, прямехонько на нас. Милости просим, господа! мы вас попотчеваем!
Смотри, ребята! без приказа не стрелять, задним шеренгам передавать передней
заряженные ружья; не торопиться и слушать команды. Господа офицеры! прошу
быть внимательными. По первому взводу строй каре!
В одну минуту из небольшой густой колонны составилось порядочное каре, которое
продолжало медленно подвигаться вперед. Меж тем неприятельская конница, как
громовая туча, приближалась к отступающим. Не доехав шагов полутораста до
каре, она остановилась, раздалась громкая команда французских офицеров, и весь
эскадрон латников, подобно бурному потоку, ринулся на небольшую толпу
бесстрашных русских воинов.
- Погодите, голубчики! - сказал Зарядьев, - мы вас шарахнем! Каре, стой!
Вполоборота налево... первый плутонг - клац-пли!
Густое облако дыма скрыло на минуту неприятельскую кавалерию; но, по-видимому,
этот первый залп не очень ее расстроил, и когда дым рассеялся, то французские
латники были уже недалее пятидесяти шагов от каре.
- Третий плутонг, - скомандовал Зарядьев, - клац-пли! Пятой плутонг -
клац-пли! Я думаю, - продолжал он, - этого будет с них довольно.
В самом деле, когда можно стало различать сквозь дым окружные предметы,
Рославлев увидел, что неприятельской эскадрон, совершенно расстроенный, принял
направо, оставив на одном месте более пятидесяти убитыx лошадей и cолдат.
- Ну, это дело кончено! - сказал Зарядьев. - Теперь вперед. Во фрунт - марш!
- Ай да молодец! - вскричал Рославлев. - Славно отделался!
- Отделался, да не совсем, - перервал капитан с приметным неудовольствием. -
Посмотри-ка! кто это заезжает к нам в тыл?
- Еще конница?
- То-то и дело, что нет - провал бы ее взял, проклятую! Так и есть! конная
артиллерия. Слушайте, ребята! если кто хоть на волос высунется вперед - боже
сохрани! Тихим шагом!.. Господа офицеры! идти в ногу!.. Левой, правой!.. раз,
два!..
Три ядра, одно за другим, прогудели над головами солдат; четвертое попало в
самую средину каре.
- Не прибавляй шагу! - закричал Зарядьев. - Примкни! Передний фас,
равняйся!.. В ногу!.. Заболтали!.. Вот я вас... Стой!
Каре остановилось; еще несколько ядер выхватило человек пять из заднего
фрунта, который приметным образом начал колебаться.
- Не шевелиться! - закричал громовым голосом Зарядьев, - а не то два часа
продержу под ядрами. Унтер-офицеры, на линию! Вперед - равняйся! Стой!..
Тихим штагом - марш!
- Послушай, Зарядьев! - сказал вполголоса Рославлев, - ты, конечно, хочешь
показать свою неустрашимость: это хорошо; но заставлять идти в ногу,
выравнивать фрунт, делать почти ученье под выстрелами неприятельской
батареи!.. Я не назову это фанфаронством, потому что ты не фанфарон; но, воля
твоя, это такой бесчеловечной педантизм...
- Эх, братец! убирайся к черту с своими французскими словами! Я знаю, что
делаю. То-то, любезный, ты еще молоденек! Когда солдат думает о том, чтоб
идти в ногу да равняться, так не думает о неприятельских ядрах.
- Положим, что так; но для чего вести их тихим шагом?
- А ты бы, чай, повел скорым? Нет, душенька! от скорого шагу до беготни
недалеко; а как побегут да нагрянет конница, так тогда уже поздно будет
командовать. Однако ж взгляни-ка налево: кажется, наш приятель Зарецкой
делает то же, что мы.
В самом деле, Зарецкой, атакованный двумя эскадронами латников, после жаркой
схватки скомандовал уже: "По три налево кругом - заезжай!" - как дивизион
русских улан подоспел к нему на помощь. В несколько минут неприятельская
кавалерия была опрокинута; но в то же самое время Рославлев увидел, что один
русской офицер, убитый или раненый, упал с лошади.
- Боже мой! - вскричал он, - это, кажется, Зарецкой? Так точно, это его серая
лошадь!..
- И, братец! - перервал Зарядьев, - мало ли серых лошадей... Да постой, куда
ты? Но Рославлев, не слушая его слов, приударил нагайкою свою лошадь и
полетела ту сторону, где происходило кавалерийское дело.
Когда Рославлев стал приближаться к нашей коннице, то неприятельская,
подкрепленная свежими войсками, построилась снова в боевой порядок, и между
обеих кавалерийских колонн начали разъезжать и показывать свое удальство
фланкеры обеих сторон. Один французский конной егерь, сшибя с лошади сабельным
ударом русского гусара, подскакал шагов на десять к Рославлеву и выстрелил по
нем из пистолета. Сгоряча Рославлев едва почувствовал, что ему как будто бы
обожгло левую руку; он подъехал к гусарам, и первый офицер, его встретивший,
был Зарецкой.
- Слава богу! - вскричал Рославлев, - ты жив! А мне показалось издали...
- Да, Владимир! я жив и даже не ранен; но поручика моего французы отправили
на тот свет. Жаль! славный был малой. Да постой-ка: что у тебя рука? Ты
ранен.
- Ранен? неужели?
- Да, и, кажется, не на шутку; надобно скорей перевязать твою руку.
- Сейчас прискакал с приказом адъютант, - -сказал уланской ротмистр, подъехав
к гусарам. - Hам велено отретироваться за передовую нашу линию.
- Эй, Трощенко! - закричал Зарецкой, - труби аппель! (сбор! (от фр. appel.))
Да, кажется, и французы устали уж драться, - продолжал он, посматривая
вперед, - их цепь начинает очень редеть, и канонада почти совсем утихла.
- На нашем фланге утихла, - прибавил улан, - а слышите ли, на левом какая еще
идет жарня?
Гусарской эскадрон примкнул к уланам, переправился, не будучи преследуем
неприятелем, через речку в то самое время, как Зарядьев, потеряв еще несколько
солдат, присоединился благополучно к своей колонне. Зарецкой, сдав на
несколько времени команду старшему по себе, проводил Рославлева до обоза,
расположенного в полуверсте от наших резервов. На каждом шагу встречались им
раненые; все лекаря были заняты. Прождав около четверти часа подле огонька,
разложенного между фур, Зарецкой вскричал наконец с нетерпением:
- Да что ж это до сих пор не отыщут нашего полкового лекаря? Я боюсь, не
раздроблена ли у тебя кость!
- А вот увидим-с, - сказал, подходя к ним, человек небольшого роста, с
широким красным лицом и прищуренными глазами. - Позвольте-c!
- Насилу пришел! - сказал Зарецкой. - Мы с полчаса тебя дожидаемся.
- Сейчас, сударь, сейчас! Что, батюшка, Владимир Сергеевич, и вас зацепило?
Эге-ге!.. подле самого локтя!.. Постойте-ка... Ого-го!.. Навылет! Ну,
изрядно-с! Да не извольте скидать сюртука; мы лучше распорем рукав. Эй,
Швалев! - продолжал он, обращаясь к полковому фельдшеру, который стоял позади
его с перевязками, - разрежь рукав, а я меж тем приготовлю инструменты.
- А что? - спросил Зарецкой, - разве ты думаешь, что надобно будет?..
- Не могу доложить-с, - отвечал лекарь, перебирая свой хирургический
портфель, - а вряд ли дело обойдется без ампутации! Да не беспокойтесь, я
взял новые инструменты: это минутное дело.
- Помилуй, братец! - вскричал Зарецкой, - что у тебя за страсть резать руки?
Будет в тебя: я думаю, сегодня ты их с полдюжины отрезал.
- С полдюжины?.. Нет, сударь! прошу не прогневаться, - возразил с гордостию
обиженный хирург, - поболее будет полдюжины! Швалев! сколько мы сегодня
отпилили рук?
- Одиннадцать, ваше благородие!
- Врешь, дурак! Двенадцать рук и три ноги; всего пятнадцать операций в один
день. Нечего сказать, славная практика-с! Ну, Владимир Сергеевич, позвольте
теперь. Да не бойтесь, я хочу только зондировать вашу рану.
После минутного молчания, в продолжение которого Зарецкой не спускал глаз с
своего друга, лекарь объявил, что, по-видимому, пуля не сделала никакого
важного повреждения.
- Ну, Владимир Сергеевич, - прибавил он, - поздравляю вас! Кажется, вы
останетесь с рукою, а если б на волосок пониже, то пришлось бы пилить...
Впрочем, это было бы короче - минутное дело; да оно же и вернее.
- Спасибо, Иван Иванович! - сказал, улыбаясь, Рославлев. - Так и быть, я уж
рискну остаться с рукою.
- Как угодно-с. Только я советую вам отсюда уехать. Во всяком случае, рана
ваша требует частой перевязки, а мы двух дней не постоим на одном месте, так
трудненько будет-с наблюсти аккуратность.
- В самом деле, - сказал Зарецкой, - ступай лечиться к своей невесте. Видишь
ли, мое предсказание сбылось: ты явишься к ней с Георгиевским крестом и с
подвязанной рукою. Куда ты счастлив, разбойник! Ну, что за прибыль, если меня
ранят? К кому явлюсь с распоранным рукавом? Перед кем стану интересничать?
Перед кузинами и почтенной моей тетушкой? Большая радость!.. Но вот, кажется,
и на левом фланге угомонились. Пора: через полчаса в пяти шагах ничего не
будет видно.
Сраженье прекратилось, и наш арьергард, отступя версты две, расположился на
биваках. На другой день Рославлев получил увольнение от своего генерал и,
найдя почтовых лошадей в Вязьме, доехал благополучно до Серпухова. Но тут он
должен был поневоле остановиться: рука его так разболелась, что он не прежде
двух недель мог отправиться далее, и наконец 26 августа, в день знаменитого
Бородинского сражения, Рославлев переменил в последний раз лошадей, не доезжая
тридцати верст от села Утешина.
глава V
Размытая проливными дождями проселочная дорога, по которой ехал Рославлев
вместе со своим слугою, становилась час от часу тяжелее, и, несмотря на то,
что они ехали в легкой почтовой тележке, усталые лошади с трудом тащились
шагом. Солнце уже садилось, последние лучи его, догорая на ясных небесах,
золотили верхи холмов, покрытых желтой нивою. Позади наших путешественников и
над их головами не было заметно ни одного облачка; но душный воздух, стеснял
дыхание, и впереди, из-за густого леса, подымались черные тучи.
- Ну, сударь, будет гроза! - сказал Егор, поглядывая робко вперед. -
Посмотрите, какие оттуда лезут тучи... Ух, батюшки!.. одна другой страшнее!
- Недаром сегодня так парило, - примолвил и
...Закладка в соц.сетях
