Жанр: История
Пленный лев
...наешь ли, зачем мы явились сюда, - перебила ее дофина. - Чтобы выйти
замуж: одна за того красивого пленника с золотистыми кудрями, другая - за твоего
соседа с ястребиным носом, промолчавшим весь обед.
- Но, - сказала Эклермонда, - ведь король Шотландский влюблен в мадемуазель
де Сомерсет.
- Так что же! - возразила дофина. - Он понравился мне! Анне же я предоставляю
меланхоличного герцога.
- О! - вскричала Эклермонда. - Если на, вашу долю достанется герцог, то вы
будете совершенно счастливы!
- Что? Этот хмурый герцог? Екатерина так много дурного рассказывает о нем!
- Не верьте ей, - ответила Эклермонда. - Он противоречит ей только в том
случае, когда хочет обратить ее внимание на расстроенное здоровье своего брата.
- Да, - перебила ее Маргарита, - брат Филипп заверяет, что королю и года не
прожить, а если Екатерине также посчастливится на престоле со своим ребенком, как той
бедной Минешелль то мы вскоре увидим в Англии еще одну добрую королеву Анну.
- В таком случае, у Анны будет лучший из мужей, - заметила Эклермонда со
слезами на глазах.
Анна в ответ крепко сжала ее руки и принялась расспрашивать о всех ее
неприятностях, но тут все начали разъезжаться, и девушки отложили разговор до
следующего раза.
Только поздно ночью Эклермонда была предоставлена самой себе, и свободно могла
привести в порядок свои мысли. Вверить свою тайну кому бы то ни было, даже самой
Алисе Монтегю, она не считала себя вправе, и, в то время, как та со счастливой улыбкой
покоилась безмятежным сном, сообщив своей приятельнице, что сэр Ричард Невиль
заметил ее новую юбку, Эклермонда преклонила колени перед распятием и машинально
стала повторять молитвы.
Решение ею было принято, но сознание отвергнутого счастья наполняло ее сердце
неизъяснимыми муками. Монастырская жизнь представлялась ей в данную минуту до
того бесцветной, что она глубоко сожалела о своем обете, лишающем ее возможности
насладиться любовью, счастьем и всеми земными радостями.
Она поняла, что только теперь настало для нее время действительного
самопожертвования, и, сложив руки на груди, усердно стала молить Создателя помочь ей
побороть в себе чувство, отвлекающее ее от Небесного Жениха.
Окончив молитву в полной уверенности обрести в религии полноту спокойствия,
мира и безграничной любви, она долго лежала, распростертая у подножия распятия -
там, где развеялись в прах все ее надежды, сомнения и земные привязанности.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА I
Два обещания
Во время всех этих празднеств свадьба Алисы была отпразднована самым скромным
образом. Пришло известие, что герцог Алансонский осадил Коек - город,
принадлежащий герцогу Бургундскому. Филипп Добрый обратился к английскому
монарху за помощью, а сам поспешно уехал собирать свою блестящую кавалерию.
Трубный глас оживил воинственный дух Генриха, и он, объявив, что все нездоровье его
происходило единственно от продолжительных празднеств, приказал всем английским
войскам собраться вместе, и принял на себя командование. Все это время ежедневные
донесения сообщали ему, что Арманьяки собирают последние силы и готовятся к
сражению.
Ввиду всех этих приготовлений Солсбери решил не выходить в поход прежде, чем
выдаст свою дочь замуж. Поэтому Алиса Монтегю была обвенчана с сэром Ричардом
Невилем самым скромным образом. Свадьба была сыграна в день всеобщего расставания
в Сан-Лисе, куда все придворные дамы последовали за королем. Со стороны жениха был
приглашен только один из братьев сэра Ричарда, - не смотря на то, что всех членов его
семейства насчитывалось до двадцати двух человек, а со стороны Алисы - ее отец,
Эклермонда и несколько дам.
Впрочем, под конец венчания явился король, опиравшийся на руку лорда Варвика.
Худоба Генриха была поразительна, щеки его горели ярким румянцем, но он непременно
хотел почтить Солсбери своим присутствием на свадьбе его дочери, и, по просьбе
старика, тут же утвердил баронство Монтегю за сэром Невилем.
По окончании обряда король Генрих поцеловал новобрачную и надел ей на палец
дорогое кольцо, пожелав ей всевозможного счастья. Никто из присутствующих не мог
вообразить, какое значение будут иметь, лет сорок спустя, имена Варвик и Солсбери для
младенца, находящегося в Виндзоре.
Когда король проходил мимо Эклермонды, он промолвил ей шепотом:
- Не думайте, сударыня, что я забыл о ваших благих намерениях. Но всегда
появляются завистники, когда дело касается какого-нибудь улучшения в Париже. К
несчастью, люди эти слишком высоко поставлены, чтобы я мог рискнуть порвать с ними в
настоящее время. Но если Господь дарует мне победу в предстоящей борьбе, тогда
отношение мое к ним изменится, и вам можно будет предпринять святое дело учреждения
в Париже общества сестер милосердия св. Екатерины.
В то время, как Генрих ласково разговаривал с Эклермондой, графиня Жакелина де
Гено прощалась с Малькольмом.
- Какое нам дело до ее пренебрежения, молодой человек? Постарайтесь получить
рыцарские шпоры в предстоящую войну, потом придумайте какой-нибудь предлог
приехать сюда прежде обоих королей, потому что с их совестливостью мы никогда не
придем к желанному концу. Тогда, клянусь вам, она будет ваша! Мы с монсеньером
Туренским совладаем с этой гордой сумасбродкой, или я - не Жакелина де Гено!
Заручившись этим обещанием, Малькольм с самыми радужными надеждами
отправился на войну. Он мечтал о той поре, когда сломив продолжительное упорство
Эклермонды, он даст ей осознать, в чем заключалось ее настоящее счастье. Начнет ли он
со строгостей или же добротой и лаской доведет ее до раскаяния - этого он пока не знал.
"Лишь бы только получить рыцарское достоинство, - думал он, - тогда уже ничто не
помешает мне доказать свою власть над ней!" А в получении этого достоинства они с
Ральфом Перси не сомневались, руководствуясь тем, что обычно перед выступлением в
поход юношей массами посвящали в рыцарское звание. Конечно, во время их пребывания
в Париже они частенько предавались запрещенным удовольствиям, Ральф - из любви к
веселью, Малькольм - с целью развлечься, но никто не заметил этого. Кроме того, они
знали многих англичан и гасконцев, кутивших несравненно больше их в полной
уверенности, что дворяне не должны подчиняться одним законам с простыми смертными.
Мечтая таким образом, Малькольм ехал с Перси и целой толпой молодых людей.
Генрих согласился сделать первый переход до Корбейля на носилках, где Бедфорд и
Варвик собирали главные силы его армии. Джемс же остался при свите короля, и скакал
возле его носилок. По прошествии некоторого времени, приятели, увидав, что никто не
обращает на них внимания, отправились к юношам, составляющим авангард королевского
конвоя.
Генрих постоянно воображал Францию своей союзницей, и потому строго запрещал
любой грабеж и приказывал немедленно расплачиваться с обывателями за все, забираемое
его войском, но, к несчастью, правило это почти никогда не соблюдалось.
Когда авангард вошел в одну из деревень, назначенных для первой стоянки, солдаты
вместо фуража и продовольствия, нашли в ней одни голые стены и несколько покинутых
кошек. Солдаты пришли в негодование, и принялись ругаться и громко жаловаться на
голод. Кто-то распустил слух, что жители, со всем скотом и скарбом, перебрались в
соседнюю деревню, за четыре мили от покинутого села. Конечно, надо было проучить их
за это! Все солдаты, находящиеся под командой Христофа Китсона и Уильяма Тректона,
обязаны были не двигаться с места, к великому неудовольствию Китсона, которому
необходимо было раздобыть немного вина больному Тректону, подхватившему лихорадку
при осаде Мо. Но юные джентльмены, довольные, что не находятся под командой ни
одного из йоркширцев, поскакали искать продовольствие себе и своим лошадям. Ими
руководило также известие, что Арманьяки оставили в упомянутой деревне одного из
своих раненых, и тот мог быть, по их мнению, каким-нибудь важным пленным.
Вскоре узкая лесная тропа привела бесшабашную толпу человек в сорок, в том числе
прислугу и нескольких разбойников, всегда появляющихся, когда дело касалось грабежа,
в хорошенькое селение, окруженное зеленым лугом. Под большими каштановыми
деревьями были расположены телеги с сеном, стадо коров, овцы, лошади, хозяева
которых искали здесь убежища в надежде, что отдаленность большой дороги спасет их от
насилия солдат.
Так вот они, эти мошенники, обкрадывающие вооруженных воинов! Как бешеные
накинулись на них фуражиры, и мигом, вся эта мирная картина превратилась в поле брани
и огласилась руганью осаждающих и криками осажденных. Скотина разбежалась,
полилась кровь, и все, что не могло быть унесено нападающими, сделалось достоянием
пламени. Во время схватки все забыли о пленном; один Малькольм вспомнил о нем в
надежде, что такая добыча возвысит его в глазах Эклермонды. Он увидел дряхлого
старика, вынужденного, по слабости своей, остаться на месте, и подбежав к нему,
повелительным голосом спросил, где находится больной? Вместо ответа старик указал на
охваченный пламенем домик. Малькольм, с криком: "Собака Арманьяков, выходи
отсюда! Сдавайся, если не хочешь сгореть!" проворно вбежал в отворенную дверь.
Ответа не последовало. Он пошел дальше, спустился в подвал, но вдруг остановился
и с ужасом отскочил назад при виде лежащих там вещей: это были щит Драммонда, его
шлем и полное вооружение, каждую застежку, каждый ремешок которого он знал
наизусть!
- Патрик!.. Патрик Драммонд, ты ли это? - вскричал растерявшийся юноша.
Мертвая тишина царила всюду. Ощупью отыскав лестницу, он поднялся наверх. Тут,
на бедной постели, полузадохнувшийся от дыма, в бесчувственном состоянии, лежал
несчастный, и в нем Малькольм узнал своего кузена! Он попытался поднять его с кровати,
но безуспешно, - Патрик не подавал признаков жизни. Еще несколько минут, и огонь
охватит крышу. Малькольм чувствовал, что у него перехватывает дыхание и нет сил
оттащить гигантского Патрика до лестницы. Вне себя от ужаса, он побежал к лестнице,
чтобы позвать на помощь Гальбера, оставленного у лошадей, но ни Гальбера, ни лошадей,
никого из товарищей не было видно! Малькольм в отчаянии заламывал руки, хотел было
еще раз попытаться вытащить Патрика из пламени, готового охватить его, как вдруг
внезапно появилась группа всадников с самим королем Джемсом во главе. Увидев его,
Малькольм кинулся ему навстречу с криком:
- Помогите!.. Помогите!.. Он сейчас сгорит! Патрик! Патрик Драммонд здесь...
Едва Джемс смог разобрать бессвязный лепет растерявшегося юноши, как мигом
соскочил с коня, и, среди густого дыма и искр, сыплющихся на него с горевшей
соломенной крыши, подбежал к бесчувственному телу, схватил его на плечи, и, не
переводя дыхания, вытащил из дома и положил под сень каштанового дерева. Сразу же
вслед за этим дом обрушился.
- Жив ли он? - спросил Малькольм.
- Жив то жив, но вряд ли долго проживет, если узнают, кто он, - сказал король. -
Не показывайся ему на глаза, надо, чтоб он слышал один только французский язык.
У Малькольма сердце замерло от ужаса, - он знал как неумолимо приказывал
Генрих обращаться с любым шотландцем, взятым с оружием в руках. Оттого-то никто и
не искал пленного. Шотландец, не способный внести за себя выкуп, должен был
немедленно погибнуть. Таким образом, Малькольм делался убийцей своего кузена, -
возлюбленного жениха Лилии!
Тем временем Джемс, поспешно объяснив Китсону, что больной был покинут
неприятелем, подозвал к себе сэра Нигеля; потом, опустив забрало, потребовал воды, и с
беспокойством наклонился над Патриком, боясь, чтобы первые слова того не были
произнесены по-шотландски.
Несколькими конвульсивными движениями Патрик подал первые признаки жизни, и
Джемс поспешил обратиться к нему по-французски:
- Сдавайтесь, мессир!
Но ответа не последовало, - никаких признаков сознания не заметно было в глазах
больного. Тут Джемс увидел, что грудь больного забинтована, и что правое плечо его, уже
вывихнутое, потревожено стараниями Малькольма стащить его с постели. К счастью,
поблизости оказалась телега с сеном, оставленная мародерами; раненого положили на нее,
прикрыли королевским плащом и отправили в Корбейль, где Джемс надеялся лично
ходатайствовать за него перед Генрихом. В продолжении всего пути Патрик время от
времени глухо стонал, но ни разу не открыл глаз и не произнес ни слова. Джемс и Нигель
не отходили от телеги, готовые на первый же вопрос больного ответить по-французски; к
тому же они объявили англичанам, что пленный - очень важная персона, и что
необходимо отвезти его в Корбейль, прямо в палатку Джемса. Что же касается
Малькольма, то ему было запрещено подходить к больному, из боязни, что тот узнает его,
поэтому, юноша шел в отдалении, терзаемый стыдом, неизвестностью и всеми чувствами,
совершенно противоположными тем, что были у него по отношению к Патрику в
последнее время. Как взглянет он в лицо сестры, если он станет причиной смерти
Патрика?
Уже совсем стемнело, когда прибыли в Корбейль. Палатки были расположены у стен
города. Джемс поручил пленного попечению старого Берда, приказав ему послать за
французским хирургом, чтобы тот не распознал шотландский выговор больного, и, взяв с
собой Малькольма, направился к королевской палатке, которая была раскинута напротив
его собственной. Был один из самых удушливых летних вечеров; Генрих пожелал
ночевать в палатке, говоря, что ему надоели каменные стены. При приближении Джемса с
Малькольмом к палатке, послышался его отрывистый, прерывающийся голос: он с
лихорадочным возбуждением отдавал приказания и справлялся о шотландском короле.
- Я здесь, Гарри, - сказал Джемс, входя в палатку, из-за приподнятого края
которой виден был король, лежащий на подушках, покрытых оленьей Шкурой. Глаза
Генриха светились лихорадочным блеском, исхудалые щеки его горели ярким румянцем.
Бедфорд, Варвик, Марч и Солсбери стояли возле него.
- Что это ты так медлишь! - вскричал Генрих. - Нагнал ли этих проклятых
мародеров?
- Они бежали при нашем приближении, - ответил Джемс, - деревня объята
пламенем.
- Скажи, по крайней мере, кто именно участвовал в грабеже? Надеюсь, ты
немедленно велел их повесить, как я тебе приказывал! - говорил Генрих прерывавшимся
от кашля голосом, хватаясь при каждом движении за бок.
- Я не успел. В одном доме, объятом пламенем, лежал в бесчувственном состоянии
дворянин, и непременно бы задохнулся, если бы я не подоспел на помощь.
- Какое тебе до этого дело, - вскричал Генрих. - Пусть хоть дюжина Арманьяков
сгорит живьем! Твое дело было остановить моих людей от грабежа! Дворянин! Не дофин
ли уж это или Букан? А, догадываюсь, должно быть какой-нибудь шотландец?
- Да, сир, - ответил Джемс, - сэр Патрик Драммонд, храбрый воин, оставленный
безо всякой помощи, - о нем-то и пришел я просить вашей милости.
- Ты ослушался меня, чтобы спасти шотландца! - вскричал Генрих, выходя из
себя. - Ты, называющий себя моим капитаном, прекрасно знаешь все мои желания! Нет,
нет! Он должен быть повешен... немедленно!
- Гарри, опомнись, ведь рыцарь этот не взят на поле брани - это больной,
брошенный своими, опасно раненый.
- В таком случае тебе и хлопотать о нем нечего - ты должен был бросить его и
блюсти мои интересы. Я не желаю иметь у себя изменников и грабителей! Ральф Перси,
отправляйся к прево и скажи ему...
Не успел он еще окончить своих слов, как Джемс протянул ему свой меч.
- Король Генрих, - сказал он строго, - еще сегодня утром я считал себя вашим
другом, товарищем по оружию. С этого лее часа я ничто более, как ваш пленник! Вешайте
Патрика Драммонда, по милости которого я в Мо спас свою незапятнанную честь, и я
отправляюсь, в темницу, какую вы пожелаете указать мне. Предупреждаю вас, что с этой
минуты я шага не сделаю для поддержания ваших целей.
- Возьми назад свой меч, - сказал Генрих. - Что за глупость взбрела тебе в
голову? Я никогда не считал военнопленными твоих восставших подданных.
- Спасая человека из пламени, я не ожидал навлечь на него такое обхождение! Я
отказываюсь служить варвару!
- Возьми свой меч, - повторил Генрих, обезоруженный уверенным спокойствием
Джемса. - Завтра потолкуем об этом.
- Меч свой я возьму не ранее, как уверившись, что жизни этого человека не грозит
никакая опасность, - сказал Джемс.
- Без угроз, сир! Я не даю никаких обещаний, - отвечал Генрих с гордостью, но
слова эти были заглушены сильным кашлем, и Бедфорд, положа руку на плечо Джемса,
проговорил: - У него лихорадка, он взволнован, пожалуйста, не раздражай его более.
Возьми меч и вели вынести из лагеря своего шотландца.
- Нет, - сказал Джемс, слишком оскорбленный, чтобы согласиться на какуюнибудь
сделку, - если твой брат по собственной воле не дарует жизнь этому человеку,
значит я для него - простой пленник... но не товарищ по оружию...
И он вышел в сопровождении Малькольма. Следующий день ни в чем не изменил
намерений Генриха. Временами на него находило непреодолимое упорство, и он не
упускал ни единого представившегося случая отомстить шотландцам за смерть своего
брата Кларенса под предлогом, что те подняли оружие против своего короля. Сам
Бедфорд думал, что пленник будет в безопасности лишь в том случае, если его унесут
подальше от короля, что было трудно исполнить, потому что Патрик лежал в палатке
Джемса, находящейся слишком близко от палатки Генриха. К тому же, если Бедфорд с
Марчем и сговорились бы вместе спасти больного, большая часть солдат армии
заподозрила бы Джемса в предательстве, узнав, что из его палатки тайком вынесли
шотландца.
К тому же пленный был так изнурен, состояние его было так опасно, что перенести
его с места на место было немыслимо.
Трудно описать все мучения, испытываемые Малькольмом в это время. Один вид
Патрика совершенно перевернул все его мысли: перед ним воскресло воспоминание о
Гленуски, опекун и Лилия живо представлялись ему всякий раз, как губы больного
бессознательно повторяли их дорогие имена. В его воображении воскрешал Холдингхэм и
Сент-Эбба с Лилией на утесе, поджидающей известий от своего возлюбленного рыцаря,
- рыцаря, которому брат ее обещал уступить все свое состояние, а теперь по его милости
рискующего подвергнуться унизительной казни! Ах, не лучше ли было бы умереть вместо
Патрика, чем быть вестником такого ужасного события!
Тысячи мыслей роились в его голове: не было ли все это наказанием не только за
измену своим обетам, но и за множество прегрешений, сделанных им за последнее время?
И будет ли он когда-нибудь счастлив, если Патрик умрет, а Эклермонда силой сделается
его женой? Не лучше ли было тут же поклясться, в случае выздоровления Патрика,
возвратиться к прежним своим намерениям?
Малькольм чуть было не произнес этой клятвы, как образ Эклермонды снова смутил
его, - он почувствовал, что не в силах добровольно отказаться от нее!.. И чтобы
заглушить свою совесть, он дал себе клятву, если Патрик выживет и Эклермонда станет
его женой, устроить в Шотландии на свои средства обитель для обучения юношества, как
желал того король Джемс.
Последнее путешествие
На следующий день жара стояла невыносимая. Обедню отслужили в походной
церкви, находящейся постоянно при Генрихе.
Английский король присутствовал при обедне; войска его выстроились во фронт,
готовясь к смотру перед походом. Вся армия, в полном вооружении, сверкающим под
яркими лучами солнца, весело и доверчиво готовилась встретить любимого монарха,
всегда успешно водившего их в бой.
Один только рыцарь был без оружия, и рыцарь этот был шотландский король. В
простом замшевом полукафтанье, с закинутым на плечи плащом, но без оружия, он, со
сложенными на груди руками ожидал окончательного решения короля.
Через несколько минут появился король в самом блестящем вооружении, и, лишь
только он вложил ногу в стремя поданной ему лошади, со всех сторон раздались
несмолкаемые крики: - Да здравствует король Генрих!
Король сделал несколько шагов по направлению к знамени, но вдруг поспешно
схватился за луку своего седла, пошатнулся и непременно бы свалился с лошади, если бы
Джемс не подбежал к нему на помощь.
- Ничего, - сказал Генрих, - оставь меня...
Слова замерли на его губах, он схватился за бок, выронил поводья, глубоко вздохнул
и ужасное страдание отразилось на его утомленном лице. Короля осторожно донесли до
палатки, и положили на только что оставленную постель.
- Развяжите кушак, - сказал он, и с улыбкой прибавил: - Перси слишком стянул
его.
Действительно, Перси, снаряжая его, сильно стянул кушак, но все равно платье ему
было так же просторно, как скорлупа на прошлогоднем орехе!
- Отправляйся вперед, Джон, с войсками... - говорил он, тяжело дыша, - мне
надо пустить кровь... Я догоню вас на носилках.
- Варвик, Солсбери... - начал было Бедфорд.
- Нет, нет! - решительно сказал Генрих. - Или я, или ты! Если бы только у меня
хватило сил! Но тут в боку что-то засело, мешает сесть на лошадь и говорить.
Отправляйся сию же минуту, тебе известна моя воля, я догоню тебя!..
Противоречить было немыслимо: всякое возражение увеличивало его нетерпение, а
вместе с ним и страдания. Бедфорду ничего не оставалось, как покориться, и взять в свои
руки бразды правления.
- Ты сможешь остаться с ним? - обратился Джон к шотландскому королю.
- Не прямая ли это моя обязанность? - ответил тот.
- Не сердишься ли на него? - спросил Бедфорд. - Я с ума бы сошел, если бы
пришлось оставить его в таком положении на чьих-нибудь посторонних руках! Одни
слишком глупы, а других... он не послушается.
- Я сделаю для него все от меня зависящее, - сказал шотландский король, сжимая
его руку. - Что бы он ни делал, Гарри навсегда останется для меня Гарри. Но
поторапливайся, он успокоится, когда узнает, что ты уехал.
Бедфорд тяжело вздохнул. Ему было трудно оставить брата в ту самую минуту,
когда более всего нуждался в силе духа: не делался ли он главнокомандующим накануне
важного сражения? И он старался запомнить до малейших подробностей все приказания
Генриха, отданные им, несмотря на страдания, как обычно толково и ясно.
Генрих почти что выгнал брата в то время, как цирюльник пускал ему кровь. Вся
армия уже вышла в поход, и в лагере водворилась тишина, так как король оставил у себя
самый незначительный конвой отослав всех своих приближенных, попавшихся ему на
глаза.
Кровопускание несколько облегчило страдания больного, но он страшно побледнел
и задремал в совершенном бессилии.
- Кто тут? - промолвил он, просыпаясь черев несколько часов. - Почему ты
здесь, Джемс, ты, всегда алчущий сражений?
- Не менее, чем видеть тебя здоровым, - ответил Джемс.
- Я чувствую себя лучше, - сказал Генрих, - и теперь могу ехать, - да это и
необходимо. Я задохнусь, если мне придется пробыть до полудня в этой палатке!
- Хорошо, но ты не поедешь за армией.
- Хорошо, я возвращусь назад. Место больного подле своей жены. Не стану
оспаривать у Джона славу сегодняшнего дня, - он слишком заслужил ее!
Прежняя раздражительность Генриха сменилась благодушием. Тотчас же были
приняты меры к обратному путешествию в Венсен; отыскали большую барку, решив, что
поедут по воде, а не в носилках, сильно утомивших короля.
Никто не упоминал ни о Патрике Драммонде, ни о вчерашней размолвке. Генрих
видимо совершенно забыл об этом. Что же касается Джемса, то он был слишком
великодушен, чтобы тревожить Генриха в то самое время, когда тот был поручен его
заботам. Нечего было бояться, что казнят пленника, так как король пожелал лично
заняться этим делом; одна только опасность грозила Патрику - чтобы кто-нибудь не
открыл его случайно и не убил его по собственному произволу, как шотландца,
скрывающегося у своих врагов.
Драммонд, после проведенной в беспамятстве ночи, впал в глубокий и тяжелый сон,
и Джемс решил оставить его на руках Нигеля Берда до того времени, как удастся в
Венсене выхлопотать его помилование у английского короля. Малькольма он взял с
собой, чтобы тот помогал ему ухаживать за больным королем.
Генрих собрался с силами, и, опираясь на руку Джемса, дошел до барки и лег на
приготовленные ему подушки. Тректон и Китсон находились тут же. Король
поблагодарил их за усердие, прибавив: - Итак, отважные мои рыцари, вам приходится
теперь вместо сражения ухаживать за больным!
- Да, сир, - ответил Китсон. - Я тем охотнее остаюсь здесь, что Тректон сильно
ослаб после своей лихорадки, и нечестно было бы с моей стороны, ввиду известного
вашему величеству дела, идти воевать полным сил, тогда как он еще не оправился от
своей болезни.
Такая откровенность рассмешила короля; прежняя веселость вернулась к нему на
мгновенье, и он воскликнул:
- Трудно найти телохранителей лучше вас, храбрые мои воины!
Слова короля ободрили йоркширцев; они переглянулись. Тректон многозначительно
толкнул Китсона локтем, и оба бросились на колени с такой силой, что пошатнули барку.
- Сир, - сказал Китсон, не изменяя обычный свой тон, - у нас с Тректоном есть
большая просьба к вашего величеству.
- Говорите, - сказал Генрих, - все возможное будет для вас сделано, кроме разве,
разрешения перерезать друг другу горло.
- Нет, не то, сир, - Вилли Тректон, к несчастью, слишком слаб для этого. Да к
тому же в настоящее время мы не расположены к состязанию. Теперь, сир, мы просим
разрешить нам отправиться на богомолье.
- Как на богомолье?
- Да, сир, разрешите нам сходить в Брейль, поклониться раке святого Фиакра.
Несколько наших негодяев, как известно вашему величеству, ограбили храм, где покоятся
мощи святого; в обители этой живет отшельник, и он, несмотря на святость своей жизни,
по слухам, дошедшим до нас, как истый шотландец, мстит нам за этот грабеж. Оттого-то
вы и нездоровы, сир! Вот мы и дали обет отправиться туда босиком, и помолиться о
вашем выздоровлении, сир, если на то будет ваша воля.
- О, от всего сердца, храбрецы мои! - сказал Генрих, с трудом приподнимаясь,
чтобы дать йоркширцам поцеловать свою руку.
После этого приятели отошли в сторону, изъявляя свою готовность сходить не
только в Брейль, но и в Рим и И
...Закладка в соц.сетях
