Жанр: История
Голаны
... оскорбляли. Не били. Чтили отца моего и мать мою. Не
прелюбодействовали. Любили меня, как самих себя. Имени моего в слове
напрасном не поминали. Не лжесвидетельствовали, не скотоложствовали. И,
естественно, не убили. Только смеялись, когда я пожалел, что вывел их из
Египта. "Сонэ миштарот ихие!" - кричал я в припадке клаустрофобии, а они
смеялись, как дети.
Посадят в пробирку крайне правых экстремистов, включат декомпрессор и
кнокают, как меня мудохает болезнь левизны.
Лучше бы Тулю на сходняк привели. От хорошего человека в Бат-Яме!
А время шло, и часики тикали.
За давностью преступлений я их понял и простил. Даже подлянку в Осло.
Блядву не докажешь.
Я забыл им штурмовые отряды белобрысеньких мутантов, надроченных на
Хеврон. Засосы с Арафатом в Ориент-хаузе. И охоту на ведьмаков по
религиозным ишувам.
Мы так часто и ненавязчиво говорили о мирном процессе, что я, будучи
вполне вменяемым, предложил: а что, если взять и объявить всех нас фламинго,
и пусть "Гринпис" разъебывается за наше поголовье?
Время калечит память.
В беспамятстве попросился домой. В тренерскую каптерку вольного бомжа и
к мордашкам моих чемпионов.
Но фотограф, что увековечивал и в фас, и в профиль, стал возражать и
чуть не обосрал малину. Я, мол (обо мне), ненавижу многопартийную систему...
Козий пидарас! Тебе-то какое дело? Скоро все будем голосовать за партию ЛСД,
и наступит консенсус в "экстази".
- Ладно, - сказали, - иди. И вообще, лех кибенемать, дегенерат!
Я и пошел.
Я Олежку долго не видел... Я боюсь его позабыть.
Теперь я только ем и сплю и пытаюсь вспомнить, что было. И курю иногда
анашу. Денег нет. А Олежка хлопочет, выбивает для меня пособие на
прожиточный минимум и тренирует вместо меня. Ставит мальчишек фронтально.
Защита - уклонами и нырками. Серийные атаки. Жесткий встречный бой без
компромиссов.
- Так, дядя Миша?
- Класс, сынок! Только так!
А на днях у меня забрало ключи руководство "Маккаби". Ключи от шкафа с
инвентарем. Ненавязчиво. Сказали, будто стоял я на паперти реактивного
истребителя в олимовском садике в чем мать родила и протекторе и просил
бюджет у прохожих. Врут, суки.
- Олежка, зачем они так?
- Не переживайте, дядя Миша, - утешает меня мой двадцатилетний кирюха.
- Все равно потомки узнают, как во времена мелкого политического деятеля,
убитого на Площади царей израилевых, жил и помогал становиться мальчишкам
бойцами Моисей Зямович Винокур с кличкой "Лау" по первому сроку.
- Цыц, ебут твою мать! - кричу я на моего любимца. И мы начинаем ржать,
как гашишники. Ох, Олежка, доведет тебя язык до цугундера.
Нарыдавшись, мы идем жрать шуарму. Под аккредитив базедовой болезни.
Приходим к Маллулу-духанщику и здоровкаемся с ним за руку. Кристальный
маркетинг. Хочешь получить назад руку - не обижай вдов и сирот.
Нередко, когда Олежек перебарщивает, Маллул наливает пиво. Вся станица
знает, что я патриот и питаюсь урывками, но пока за глотку не схватишь...
проходу не дадут.
Это заботы о жрачке.
Когда нужны карманные бабки, я встаю ни свет ни заря и гуляю. Пробегусь
по палисадникам Станицы, настригу цветочков полевых и тащу еще тепленькие на
олимовскую барахолку.
Там меня уже ждут перекупщики краденного, и мы грыземся за каждый
пиастр, и у всех базедовые моргалы первой череды с кровавым подбоем, но как
увижу ту - очкастенькую и интеллигентненькую - плюну и уступаю в цене.
Теперь в красненьком, а головка беленькая, меня не боится. Первая подходит и
спрашивает: "Левкои есть?" Простите, говорю, душа моя. Вот только что
ромашки спрятались и поникли лютики. Понимаете, какой мне конфуз. И внаглую
получаю с барыг экибан алых роз.
- Вот вам, сердце мое, для украшения жизни. Презент.
Питерская Пальмира с чудесной попкой на отлете - мерцает. Прижмет к
маленьким восьмиунцевым персям букет и излучается.
- Как вы поживаете, Моисей Зямович? - спрашивает, как с картинки
Ренуара, красивенькая до чертиков. - Как ваши дела?
- Аколь беседер.
И стоит передо мной чья-то не найденная в этом мире половинка, как
встарь на реках Вавилонских, и в моей башке наступают сумерки.
- А у вас неземные радости, так?
- Нет, не так. И вообще - никак.
- Ну, никак это лучше, чем цурес. В эпоху базедового сионизма и кошелок
абсорбции. Давайте поговорим о вербах.
- А та худенькая женщина, что светилась возле вас, она где?
От удара пальцами "рогаткой" исчезает сетчатка, и тихо и торжественно,
как в городском саду моего детства, вступают басы. Ум-па-па, ум-па-па...
ум-па-па... Крепдешин черной кофты в белый горошек. Ажурный воротник и
манжеты. Карие глаза, готовые в любую секунду расплакаться. Шейный браслет
из серебряных рыбок, связанных чередой. Светлое знамя юбки от классической
попки до святой земли. И ее родниковой чистоты горячее дыхание...
- Будете много знать - скоро состаритесь!
- Простите, я не знала, что вам так...
Ленинградская верба подпасла меня без протектора. Крюк терпимости и
сострадания. Рассеченная бровь суицида. Юшка аннигиляции из перебитого носа.
Малафейка удавленного в застенках.
И мне по хую весь бомонд, и барыги в пампасах, и вообще я хочу курнуть.
И курю, как подорванный.
- Чего тебе от меня надо, подлюга?
- Простите меня, Б-га ради.
И ни с того ни с сего обняла и заплакала. В такие дни, когда меня
проходимки расстроят, я подплываю совсем близко. И самостоятельно вернуться
не могу. Не пускает. Летучая Голландка. Агасферша либидонного озера в
Бермудском закутке...
Я. Она. И Инкогнито - хехехехаль с приватным жильем. "Я живу с другим
человеком. Тебе не противно?"
- Нет, блядь, не противно!
Что я могу поделать? Мягкий, как шанкр, характер. В такие дни Олежка
везет меня в Раматаим. В дурбольничку Шалвата. Там медбратом шустрит золотой
пацан Ромочка. Олежкин кирюха по военной тюрьме. Мигом уширнет трипнирваной,
и я становлюсь баклажанным рагу. Сетчатка отпадает, и теперь хоть ссыте мне
в глаза, не заставите думать про Тулю. Трипподстилку, так нежно приклеенную
ко мне в приблатненном томлении блюзов "Аленушки". Жизнелюбку любой ценой.
Убедившись, что я затих и расставил ноги и забыл свою Тулю, Ромка
приглашает удивительную женщину. И она охотно приходит. Чудачка. Имени
своего не помнит. Как-то раз пожевала мне кусочек рагу, а сама ела розы. Она
мне до боли кого-то напоминает. Запах пижамы - как будто с дымком.
Мой Олежка никогда не даст мне позориться с пустыми руками. Всегда при
мне ее любимые сигареты "Ив", букет роз цвета венозной крови и бутылка
белого вина.
Мы друзья, но пока что - на вы. Ей уже сорок три. Я на десять лет
старше, и нам не к спеху торопить события. Иногда зовет меня Мишенькой.
Она знает, что мне это в масть и по шерсти, и начинает хитрить.
- Мишенька, расскажите хорошую притчу. Будьте добры!
Она просто помешана на тюремных притчах, и я не упаду в обморок, если
узнаю, что ее тут за это и держат.
Меня так хлебом не корми, дай рассказать, и я соглашаюсь. Я расскажу ей
про осенний сон. Бом. Бом. На штрафняке в Рамле. Бом. Бом. Как взошел
счастливым восемнадцатым по счету числом в общую камеру и лег вповалку на
бетонный пол. Бом. Бом.
Среди обморфеиных коком страдальцев.
В краю родном. Бом. Бом.
Конечно, я на нее давно глаз положил посношаться активно, но к чему
прессовать неизбежное? Во имя чего?
Я расскажу ей про сон так сопливо и жалостно, что сама перегрызет
резинку на трусах.
- Так на чем я остановился?
- В краю родном.
- А до этого?
- Коком страдальцев
Симпатичная мне необычайно превращается в слух, и ее теплая ладошка
ласкает меня.
- Ах да, обшмаленные коком страдальцы.
Хотелось вздремнуть и немножко презумпции невиновности. Вместо этого я
всплакнул и закунял в заячьем забытье узника в Сионе.
- Мишенька-а-а! - шепчет миланная мне. - Вы чувствуете, какой он уже
стал упругий?
Счастливое время застоя вытаращилось в ширинке и выражало
непредсказуемое. Чтоб не сойти с ума, мы подкурили.
Узники Сиона в отличие от узников в Сионе - совсем другая масть. У нас
не тюрьмы, а детские сады. А вот у Того в остроге бытовали дикие нравы. Но
Тот не дал себя обидеть. Четыреста суток бегал по зоне в одном бюстгалтере и
не подпустил никого, хотя мог по глазам бритвой полосануть. Теперь крутой
князь в общественном секторе.
- Мишенька, но ведь вы остановились там, где вы всплакнули и закуняли.
- Да, но это не всегда удается.
Особенно, когда тебя угораздило притулиться между братишкой слева,
который неумышленно (четырнадцать тысяч в кассовых аппаратах) распилил на
разделочной пиле мясного отдела двух стариков сторожей супермаркета. И
расфасовал куски по нейлоновым пакетам. И дедуськой справа с патлами Карла
Маркса, но собранными в косу, чтоб не путали. Который в 74 года перегрыз
глотку своей партай-подруге и наложнице по коммунистической борьбе, и мусора
откапали старца через стоматолога. По оттиску отличных клыков. И боишься
бзднуть, чтоб не потревожить сон вурдалаков и пришествия Мессии. Бом. Бом.
- Мишенька, это невеселая притча. Я боюсь.
- Сострадальцы еще под стражей.
- Неважно, расскажите другую.
Кого она мне напоминает? Черт бы ее побрал. Где Олежка и Ромочка и
ширевом? Я готов охмурять ее тысячью притчей, но ведь надо что-то
поштефкать.
- Красивая, пожуйте мне немножко рагу.
- Да, Мишенька, да.
- И запейте лепестки этих роз белым вином.
- Да, мой Мишенька, да.
Проклятое ширево. Почему мне мерещится Туля?
Первый седер в капезе ее пизды, когда в пасхальную ночь я на руках
выносил ее из Египта! Светлячок по имени Туля. Восторг до удивления, когда,
выскочив голым из кровати, я в лицах показывал, как ходят козырные урки на
зоне. Я повязывал кашне вокруг головы, как всемирно известный теннисист
Бъерн Борг тряпку от пота, только я не знаю, так ли она была необходима
спортсмену, как тому Суперкозырному Пугалу, у которого яйца свисали на уши
такой пещерной крепости, что на поворотах его забрасывала центробежная сила.
Лютый хамсин, а блатные в кашне. И Туля повизгивала от смеха. Были и
помельче сошки на тусовках. Те перемещались по прогулочному дворику, как
конькобежцы, и всегда наезжали на встречных. Наберут приличную скорость,
сложат руки за спину и мелко сучат ногами. И скользят. Скользят. Тулинька
тоненько ржала, и я шаркал голыми пятками о мраморный пол, назад и в
сторону, и тряс мудями.
Уже поздно и миланной пора идти спать. Уже поздно.
Спит Гаолян и дурдом Шалвата. Психонавты, привинченные к койкам мечом
херувима за то, что узрели, что наги. Жизнелюбы и Жизнелюбки любой ценой.
Может быть, она в городе Рамле? Тихо проснулась среди ночи и заплакала
горько-горько, повернув на подушке голову и увидев, с кем спит. Ночь
коротка... Ей тепло в парагвайском браке с уравновешенным человеком,
бизнесменом-арабом по имени Рауф, да и он души в ней не чает... В
мусульманском любовном току он зовет ее Свэт-та! И она теперь не подстилка,
а рауфинированная женушка. Мир да любовь вам! И много детей!
Чокнутая сидит так близко ко мне, что я могу перейти на шепот. Но я
боюсь, что она уснет. Она так доверчива и беззащитна в пижаме, что я с
удивлением замечаю, какие у нее маленькие бойцовские титьки. Пахнет белым
вином и мускатом желания. И ладошка гладит меня.
- Мишенька, не томите, - тоже шепотом просит помешанная, - а то я
засну. Близость.
Если хочешь сближаться - сближайся немедленно. Ибо ждать с моря погоды,
так близость никогда не наступит у лоха. А траханье без родинки на попке,
слева, если наблюдать из собачьей позиции, не принесет радости и прибавит
хлопот.
- Не мешало бы распеленаться.
- Нет!
- Только сверить температуру.
- Нет, нет.
- Ладно, Туля, я все расскажу, только не убирайте ладошку.
- Как вы меня назвали?
- Светопреставлением.
- Вы сказали: "Туля".
- Не может быть. Честное слово и блядь буду! Ох, простите. Я немножко
свихнулся. И вообще, давайте подкурим.
- Почему вы меня так назвали?
- Это не оскорбление.
- Я понимаю, и все-таки?
- Есть туляк и есть туля, и они живут в Туле. И торгуют кистенями и
обрезами, чтобы ускорить светопреставление.
- Скажите правду.
- Это опасно. Я боюсь ее как огня. Можно сказать недолюбливаю. Если
вспомните, как вас зовут, расскажу притчу про правду.
- Рассказывайте, я буду вспоминать.
Сидим мы как-то с Даником Айзманом на лавочке во дворе Еврейского
подполья в исправительном доме Тель-Монд. Контингент разнокалиберный и
неоднородный, но плотно набит в обойму готового к бою автомата, когда
предстоит последний, но решительный бой за понюшку табаку, и приказано
патронов не жалеть. Правда, одни еще ходят, другие стоят, а кое-кто присел
на лавочке, но у всех поголовно страстное желание возалкать свободное
местечко и успокоить седалищный нерв. Преступники, что с них взять. Каждый
оберегает собственную жопу как зеницу ока и нисколько не любит брата своего
и не хочет быть ему сторожем. Такое ощущение, что если бы одна половина
контингента посдыхала в одночасье, другая, включая и налогоплательщиков,
вздохнула бы полной грудью.
Вдруг - а этого нам только не хватало - открывается калитка, и нам
кидают штангенциркуль, как будто кто-то не может посрать без тригонометрии.
Это по первому впечатлению мне показалось, что закинули штангенциркуль, но,
присмотревшись, я понял, что это всего-навсего теодолит. Голова на трех
точках опоры. Два дюралюминиевых костыля и левая нога ни микропоре.
Мой Даник тоже смотрит в том же направлении, но как бы глазами ночного
видения, и говорит: - Давай заполним лото. На счастье. Вот тебе мысленный
бланк лотереи на три клетки, и что хочешь, то и подчеркни. Единичку, икс или
двойку. Главный приз - десять пачек сигарет "Адмирал Нельсон" - кстати, тоже
инвалид.
Мне следовало предвосхитить и угадать, кто к нам приперся и почему в
таком неряшливом виде, не заглядывая в его протокол, и предположить, где он
позабыл вторую ногу.
Так повелось у преступников (о, нравы!), что, претендуя на место под
солнцем, ты вынужден показать злыдням свой личный протокол и чем ты дышал на
исповедальнях у следователей. Чушь собачья и анахронизм! Чтобы не стать
благоразумным у следователя по особо опасным, надо вообще не родиться или
как минимум родиться мертвым. Любой другой аргумент отпадает. И не верьте в
павликов морозовых! Пропаганда!
Сколько раз приходилось смотреть в глаза глухонемым с рождения, но
когда ущербных приводят к Логопедам, они начинают петь, ни в чем не уступая
Хулио Иглесиасу, и не могут остановиться, когда их уже никто не слушает.
Поют и поют в три погибели.
Итак, я выбираю двойку. Мне на это число везет еще со школьной скамьи.
Стульчики детдома с высоким напряжением, школьная скамья и вздохи на
этой ебучей скамейке, когда в день смерти Сталина меня в кодлу лупили татары
на глазах у кураторши-узбечки. Скамья подсудимых - и вот тюремная лавочка.
Млечный путь на историческую родину.
Я сказал так, вернее предположил: гангрена, вызванная долгим сидением в
следственном изоляторе, запоры, маниакально-депрессивное нежелание встать и
хоть немножко попрыгать через скакалку на ограниченном пространстве. Что и
привело к пагубным последствиям и ампутации засидевшейся ноги, чтоб не
терзали мурашки.
- Фраер! - сказал Даник. - Так не выглядит ампутированная нога. Так
близко к жопе ногу не удаляют в Израиле. Я ставлю на икс. Подмани его, и
убедимся.
Теодолит с радостью прискакал, а мой Даник, вместо того, чтобы
подвинуться и приютить калеку, хамски развалился во всю длину жизненного
пространства Еврейского подполья (застрелил несчастного араба на вендетте
первородства, изверг, что с него взять). Лежит, как патриций в публичном
доме, и принуждает инвалида сказать правду, только правду и ничего, кроме
правды, на одной ноге. Больше, видите ли, у него нет времени выслушивать.
Хоть времени у нас тонна, но всему есть предел. Сколько может длиться пиздеж
на одной ноге? Полчаса, час, два... Потом теряется интерес.
Угадал, как всегда, Даник, поставив целое состояние своего авторитета
на клетку с иксом. Разменяв червонец по тюрьмам, любой еврей достигает такой
степени святости, что начинает понимать язык зверей, щебетанье птиц, путь
солнца по небу и о чем шушукаются рыбы в морях. А те, кто решаются и дальше
менять, отбросив все земное и низменное за забором, становятся Соломонами, и
всяческая суета и томление духа, тонкое обращение с женщинами, рамки
приличия и этикет (все поголовно жрут руками через борт), чуткость и участие
к другому, элементарное желание понять, а значит, простить - им чуждо.
Сердца обрастают шерстью, пальчики - веером, а глаза - дегенерацией
базедовой болезни. Это - Первосвященники первой череды тюремного
департамента, и нужно сто раз прикинуть хуй к носу и хорошенько подумать,
прежде чем сказать "ой!", когда он будет отпускать вашу грешную душу и
утешать, что это не больно.
Худенькая женщина, до боли напоминающая мне кого-то, отчаянно борется с
Морфеем, и ее охладевшая ладошка на ширинке мягко анестезирует неизбежное.
Уже так поздно. Чудо в больничной пижамке трет свободным кулачком
карие, готовые в любую секунду расплакаться, глаза. Мы уже в том
обволакивающем состоянии, когда использовано все, абсолютно все, и от
близости удерживают только тюремные притчи и адреналин. И еще крики петухов
за окном, как из камер арабского отсека в общем блоке сосуществования в
Рамле.
- Так на чем я остановился, красивая?
- Стоит инвалид на одной ноге, и вы не даете ему вымолвить слово.
- Я?!
- Да, скоро утро, и вы уедете... И этот несчастный инвалид с одной
ногой...
- Вам его жалко?
- Конечно. Инвалид в тюрьме.
- Это я в тюрьме, потому что вы сидите всю ночь нога на ногу и не даете
даже погладить кпз!
- Что это?
- Письку.
- Неужели в вашем возрасте вам это не надоело?
Нет, блядь, не надоело!
- Нет. Ну, может, самую малость.
- Что он вам рассказал?
- Кто? Ах, оставьте его в покое. Дался вам этот, с микропором...
- Ну, Миша, пожалуйста...
- Скажите: Мишенька!
- Ми-и-шенька!
- Да, мой Мишенька, да.
- Да, мой Мишенька, да!
- Вам не холодно?
- Нет, а вам?
- Класс!
- Спит Гаолян?
- Спит Гаолян.
- Ночь коротка?
- Ночь коротка.
- ... И лежит у меня на погоне... только поверху, Мишенька, ах!...
там-тарара-ра, ум-па-па, ум-па-па, ум...
Куда эти сучары разбежались? Рептилии в десятом поколении. Бросить,
блядь, Наставника на произвол судьбы. Мне нужен депрессант в ампулоширеве.
- Олежка! Олежка! - зову засранца маленького.
Я кричу, а он не идет. Я кричу, а он не идет. Ладно, хуй буду держать
тебя на лапах. И порву, на хуй, кутонет пасим!
Наконец прибегает. Наконец-то.
- Че, дядь Миш?
- Помираю.
- Ухи, что ли, хочешь?
- Цыц! Ебут твою мать! - И только я успеваю сказать: "Доведешь ты себя
до цугундера", как мы начинаем ржать, как ОШО, что употребил гашиш и
подкнокал в замочную скважину. Ва-ка-ка-ка-ка! Вя-кя-кя-кя-кя-кум! Ин аль
динкум, арс.
Мы так рвали животы и загибались от смеха и так были рады ни с хуя, что
еще живы и можем, че хочешь - можем. И отпиздить любого черта, и Люшеньку
муромскую приструнить, чтоб разучилась ходить, а плыла, как лебедушка на
одном секеле и адреналине, и отдать последнюю рубаху, и оторваться от
земного притяжения, и стоять на ринге достойным бойцом, и остаться
визионерами.
- Так че, дядь Миш, что случилось?
- А вот эта женщина вынуждает меня рассказать притчу. Пристает - и все.
- Какую?
- Про правду-матушку.
Олежка слышал все мои притчи, знает их назубок и от частых повторов
просто задубел, можно сказать, засолонел как столп. Закалился как сталь!
- Расскажите, дядя Миша, - просит Олежек. - Там есть очень интересное
место про зеленый лучок.
Теперь мы сидим втроем в треугольнике благодати. По воле провидения. И
о ебле речи быть не может, и смотришь на роскошные мордашки в лоб, без
грязного умысла, и думаешь: "Как сумел уцепиться и удержать и пронести через
всю жизнь светлое ожидание сказки, когда обращаешься в слух и внемлешь,
когда же, когда медоточивый хмырь начнет тебе крутить яйца".
Как только Дани Айзман забожил убогого благополучием семьи и заклял
говорить только правду и ничего, кроме правды, чтоб он звука не слышал.
Одноногий начал рассказ.
Рассказ был какой-то квелый. Одним словом, хуевый рассказ, а рассказчик
- и того хуже. Правдолюб любой ценой. Ногу, блядь, не пожалел ради правды.
Лучше я вам расскажу вкратце, чем тянуть жилы и за язык, пока он это
перед нами абортировал.
Значит, так. Из пункта А в пункт Х - но уже в Самарии - почапали четыре
кг героина. В то же самое время из города А в пункт Х в Самарии выезжает
семейство, обремененное детьми в том возрасте, когда они уже способны нести
ответственность за безответственные поступки. Групповая фамилия, так
сказать: он, жена, теща, мама тещи и трое безответственных детей
Четыре кг героина стоят на обочине и голосуют тремп, а их никто не
берет. Сжалилась над ними мишпуха - попутно, какая разница - и согласились
подбросить. Из-за перегруза на амортизаторы раскидали поровну, чтоб потом не
было базара на пересылке, и каждый понес свою ношу в 571,42857 граммов на
рыло.
"Интерпол", конечно, наябедничал миштаре, что нелегалки - те четыре
кегешницы - желают абсорбироваться в Израиле, и их ждали. В терминале
Патлатого взбесились собаки и кидались на первого встречного из Народа
моего.
Всегда повышенный ажиотаж с прибытием лайнера Амстердам - Луд. Но
собаки - они только собаки. И они как огня боятся детей и женщин в такой
заточенной пиковине, как дочь, мама и бабушка. Это же "стингер", готовый к
бою. Арбалет средневековья! Удавка гецеля! Первыми на волю прорвались дети и
вынесли на себе все тяготы общения с адвокатом - 1714,2857 граммов порошка.
Женщины просто прошли благополучно. Их вообще не занимали мелочи, связанные
с переходом. Как вытащить обратно - вот о чем думали бедные женщины, и у них
чесалось и чуточку жгло, как при гонорее.
Итого: кордон прорвали 3428,5714 очень, очень приличных бабок, и надо
было линять по холодку, но жадность фраера губит. Пожертвуй они Тотемом с
какими-то паршивыми 571,42857 граммульками, и им никогда уже не надо было бы
быть подстилками. В жизни! И уже закралось в души единственно верное
решение, но тут хомутают пахана.
Так, мол, и так. Пройдемте. Деньги не суйте. А впрочем, давайте. Вам
только надо сказать правду. Нет, нет! Не оговаривайте себя. Первый раз - не
считается. Ничего, кроме правды. Мы вас уверяем. Ах, глупости какие! Вы же
не убийцы. И только правду... да, да... вот так, вот так. Беседер! Что? Кто
вам сказал такое? Да мы ему ноги из жопы вырвем! Поклеп! Ну, успокойтесь,
успокойтесь. И пишите. Пи-ши-те!
Потом была очная ставка.
- Дядь Миш, ну давай скорее про лучок!
- Эх, Олежка, молодо-зелено!
Как только несчастный сказал "очная ставка", мой Даник так перднул,
испортив воздух, и так мерзко, что я подумал о друге нехорошо. Я подумал, а
не питается ли он втихаря колбаской с зеленым лучком и белым хлебом из
пекарни "Анджел"?
- Сорок девять лет, поделенные на семь, можно тащить. Не так ли?
- Господи, всех предал, - всплеснула ручонками миланная мне, а в
ретроаспекте десять пачек "Нельсона" депортировали в тумбочку Дани из-за
моей наивности.
Следователь только на минутку отлучился. Может, всего на семнадцать
мгновений, и случилось козлодранье.
- Так менты ни при чем, - объявляет Даник.
Бедный Теодолит не встретив и толики сочувствия, готов разреветься.
- Семья, брат. Шен деди пирши де тракши!
Чинно раскланиваясь, я прощаюсь с моей миланной. Ей надо быть в койке
до обхода. Ссать оба хотим, как с пулемета, однако не нарушаем этикет.
- До скорого?
- Буду рада, Мишенька, приезжайте. Олежек, присмотри за ним.
Мы расстаемся. Олежке тоже немного грустно.
Избавь его Б-г!
Я хотел закончить эту историю без дураков. Просто написать, что
побывавшие на Дальних пастбищах, возвращаются. Или сгорают, входя в
атмосферный слой земли. Что они умерли в одночасье.
Она - на семейных нарах в городе Рамле, от тоски. А он - у себя в
Станице, когда обучал на ринге трахею вальсировать с японской бритвой. Но
вышло не так.
Моей маленькой Михальке шестой год. А Джонику - восемнадцать. Играет в
гандбол в спортроте. Хороший пацан. Форма солдата ЦАХАЛа ему идет.
Первенец, только б насрать мне в душу, сделал меня дедушкой. Внучатую
девчушку зовут Сонька.
Михалька такая шустрая, говорит на двух языках - на иврите и по-русски.
Хоть мы и встречаемся редко, у нее для меня всегда новый стишок с проверкой
на память предыдущего.
Вот она бежит по двору для разминок боксерского клуба. Раскинула
ручонки, бежит ко мне и хохочет. У моего белого детеныша мать - из йеменских
евреек и с большим трудом проходит возле Михаль за гувернантку, но это
только внешне. Это исчадие ада, эта Ева Браун вместе с Гитлером -
оказывается, великолепная мать. Когда бы ни пришла ко мне в гости, ей
хочется спать. У нас с Михалькой праздник, а она шмыг в койку - и спать.
Холера ее знает, где она валялась в предпраздничные дни. Михаль ей тоже дает
оторваться. Компьютерный кружок, балетный кружок, драматический кружок и
умелые руки. Любят эти две фурии друг дружку безбожно. И мне сладко на них
смотреть. Вот она обнимает меня и целует, и колет ее моя борода, и она
терпит, как мудрая женщина.
Тут же просит одеть ей шлем, перчатки и - особый восторг - протектор
защиты паховой области. Моя маленькая амазонка хочет постоять на лапах. Бьет
слева, справа, торопится, промахивается, кряхтит, толкает, а я доволен. Даже
так не доволен Олежкой, когда он сильными резкими ударами точно бьет на
полной скорости в сложной комбинации.
- Михалик, отдохни и расскажи мне стишок.
- Кодем ата.
- Беседер.
- Ну?
- На тракторе у Еськи
Есть дырка в колесе.
Заклеим эту дырочку жевачкой!
- Тов, аба!
- Теперь ты.
Михалька делает зверское лицо и поет, подпрыгивая, такое, что на
русский переводится весьма абстрактно:
"Два ужасных пенса
Бритвой по мордам.
Ты меня не бойся -
Я тебе не дам".
- Мама научила?
- Ло, ба-ган.
Я слышу, как из каптерки истерично хохочет моя з
...Закладка в соц.сетях
