Жанр: История
Голаны
...анг
новую порцию. - Только дверь с той поры занавесили листовым железом.
Бутылка банга ходит по кругу, и мне, опейсатевшему в тюрьмишке
Тель-Монд, мерещатся мочащиеся к стене амалеки, помилованные Шаулем на
поножовщине в Газе. Пророк Шмуэль и проклятье на вечные времена. На барашков
жирных позарился красавчик-царек от плеча выше любого в Израиле, а платить
паранойей моему Шломику.
- Теперь, Лау, рассказывай ты, - объявляет Антуан. - Ты замутил на ночь
глядя, вот и вспоминай про свое.
Что могу я рассказать этим людям с приговором в вечность? За год моей
отсидки за забором ничего "абсурдного" со мной не произошло.
Шломо греет меня двумя новыми затяжками, и я влетаю в историю 17-летней
давности.
- ... Гнали танки на маневры из Джулиса в Бекаа. Напарник Натан катал в
покер всю ночь накануне и за руль не садился. Перли на подъем до Иерусалима,
гудели в Рамат-Эшколь, вывернули на затяжной спуск до Иерихона и давай
упираться и осаживать стотонный комплект. Это был мой первый спуск к
Мертвому морю, и когда запарковались против ворот базы Гади, я понял, что
ничего тяжелее и серьезнее этого спуска в жизни не проходил. Натан
отоспался, но чувствует, сукачок, что перепрессовал. Схватил тендер
сопровождения и говорит:
- Давай, Мишаня, я тебе город Ерихо покажу. Тебя здесь еще черти не
носили.
- Давай, - говорю, - только с тебя банок пять "Амстеля" причитается за
порванную жопу. Давай, поехали!
Похватали "узи", пристегнули рожки и поехали. Наваливаем в Иерихон.
Базар да лавки, банк да ратуша. Вонь мочи и кислятины, как на всех
мусульманских стойбищах. От Ташкента до Иерихона.
- Натанчик, - говорю, - ну скажи, был я в Ерихо?
- Нет.
- Вот и я говорю, что нет! Только смотри, чтоб крыша не поехала...
- Перегрелся ты, брат, на спуске. Давай, сначала пивком остынь.
Ну, подходим. Натан трекает по-арабски. Пакет кофе с гэлем купил,
сигареты, пиво. Стоим, пьем.
- Так что, Натанчик, был я в Ерихо?
- А хуй тебя знает, - говорит мой напарник Натан, - но с тех пор, как я
тебя знаю, могу забожиться, что нет!
- Натан, - говорю, - и я знаю, что не бывал никогда. Только там, с
тыльной, с обратной стороны улицы, прямо напротив лавки этой, есть кузница.
Старая прокопченная кузница. И сидит там древний, как дерьмо мамонта,
чучмек. И я помажу с тобой фунт за сто, что так оно и есть. Ну, помажем?
- Ох, Миша-Миша, - втыкается укайфованный до отказа Альбертия и
переходит на русский язык. - Что хорошего я от тебя вижу? Что здесь НЕ ТО,
блядь, ты хотел рассказать?
- Хевре, - говорит Альбертия на иврите, - я расскажу вам случай -
машеху бен-зона! Голову поломал и даже под планом понять не могу... Был в
нашем городе автоинспектор Федор Иванович Потухаев.
- Автоинспектор что? - Спрашивает Антуан, утерявший нить от неслыханных
в своей жизни ФИО.
- Козел был такой, что весь город его бздел, как беса. Раз поймал меня
с левым грузом и деньги брать не хочет. Давай, говорит, документы. Я даю
деньги. Он говорит: нет, давай документы. Я уже ничего не понимаю. Совсем.
Он берет технический талон и начинает писать. Писал-писал, писал-писал,
места не хватило - на крыле стал писать!
От ужаса грузинского эпоса у меня взорвался чердак. На ватных ногах иду
отлить за фанерную загородку толчка. Колики хохота разрывают мои кишки. В
голос ржут "убитые" вором "в законе" Антуан и Шломо. Обеспокоенная камера
цыкает на нас матом и проклятьями.
- Соэр! Соэр! - оглашает прогулочный двор штрафного блока крик жильца
из соседней камеры. - Ответь же, надзиратель, почему молчишь и не отвечаешь?
Вакнин вены вышвырнул...
... Покропили Новый Год - вышибают из меня придурь гашиша чужие ломки
вскрытых вен. Шломо гасит свечу. В темноте расползлись по матрацам. Сейчас
надзиратель поднимет "вайдод", и набегут удальцы спецконвоя.
Я лежу весь сезон дождей под неостекленным окном, завернувшись в сырое
сукно одеяла. Пыль дождя на моей бороде и плеши. Из ошпаренных планом
глазниц тоже дождь по ненужной жизни.
- Эй, Моше, - говорит Антуан. - Ты чего нас держишь за яйца? Показал ты
напарнику кузню?
- Спи, христианин, и дай спать другим. Нам уже не нужен Ерихо...
ПАРДЕС
(У ПОДНОЖИЯ ТАЙНОГО УЧЕНИЯ)
Глава первая
ПШАТ
Сидели под замком в тюремной синагоге. Ждали десятого на миньян. Шел
контрольный пересчет заключенных в штрафном блоке Вав-штаим. В резиновых
сапогах до мудей бегал по лужам старший надзиратель Хабака, друз с
мертворожденной рожей и амбарной книгой в руках.
Ничего хорошего эти побежки вброд нам не сулили и, как факт, завопили
сирены над Аялонской крыткой.
Десятого не привели, но двор заполнили специалисты с тележкой "Габизон"
(сочинил жид по фамилии Габизон агрегат на колесах, слезу у коллектива
вышибать) и удальцы с дубинами из белой пластмассы.
Трепали первую камеру, вызывая злодеев поименно.
Вставала под февральский дождь козырная семитская масть Земли
Обетованной.
- Бакобза! - кричит из будки охраны дежурный офицер по кличке Носорог.
- Яаков бен-Моше! - отворяет беззубый рот кокаиновый жилец Бакобза. -
Приговор - пожизненно.
- Встань у стены и замри, - советует мужик с газометом.
Щуплый Бакобза форсирует водный рубеж в полуботинках и прилипает к
стене. Напротив, на дистанции одного скачка, встает боец с дубиной.
- Шхадэ!
- Абдулкарим абу-Снин! Приговор - пожизненно.
- Рибавчи!
- Иссахар бен-Шаул! Пожизненно.
И по луже к Бакобзе и Шхадэ...
- Шимонович!
- Файвл бен-Ицхак! Осужден на девять лет.
Редким крапом в блоке Вав-штаим приговор в однозначную цифру.
Мастер в офицерских погонах прессует публично:
- За что?
Шимонович мнется... Ему неудобно... Вот так, при всех? А его удалец
дубиной наотмашь - хрясь!
- Растление малолетних!
- К стене, мразь! - командует Носорог.
Шимонович бежит к стене - аргентинец с забацанными гормонами,
собственных детишек еб, равноправный член беспредельной кичи; даже блатует
порой...
- Смотри сюда! - корит меня Йосенька Абрамович и тычет двумя пальцами
рогаткой в священную книгу Нида. - У тебя в конце месяца тест!
В моих наставниках Йосенька-Молоток, таксист из Хайфы, и мы читаем
запоем книгу Нида.
- Йос, - говорю я старенькому Абрамовичу, я боюсь выходить с двушкой в
приговоре под палки вон тех.
- Ты не из нашей кодлы, - успокаивает Молоток. - Ты под лапкой Шабака.
- Да... - говорю. - Да, да...
Тот, что огрел Шимоновича, прости за пошлость фразы, волнует мое
воображение. Гнедой бес с лицом еврейского гладиатора и бабьими бровями!
Кандехаю на ватных ногах четыре шага и липну к прутьям двери.
Валлак, арс! И этот жизнелюб легкого поведения, любитель арены!
Тот же румынский синдром в глазах свинцовой непорочности. Так смотрел
на меня подельник. Там, в следственной тюрьме Петах-Тиквы.
... Прострация бетонной норы без окон. Девять ступней в длину, пять в
ширину. Жужжит вента про печки-лавочки прошлой жизни... именины в сорок
четвертый раз... следак Эранчик. Не бьет... Февраль... Хешбон нефеш...
- Выводной! - ору. - Выводной!
- Что ты хочешь?
- Пить.
- Подойди к волчку.
Подхожу, мудила грешный...
- Тьфу! - орошает плевком выводной. - Пей, Калманович ебаный!!!
Тайманец-патриот окрестил меня Шаббтулей Калмановичем. Ничего. Отмыл
очко сральника. Напился от пуза... Эранчик, Эранчик, Эранчик и выкладки
компьютера: номер базы, номер склада, номер ракеты... Восьмерки крутишь,
дурак! Подпиши, что НЕ ТЫ крал, и домой...
"Вот мчится тройка почтова-а-я... По Волге-матушке зимой... "
Пиздец! - прожигает. И он здесь... поет...
Я еще не въехал, читатель. Невдомек, за что и почем...
- Возвышаемся, братка! - ору. - Возвышаемся!!!
- Мойшеле, - слышу, - не бзди! Они пойдут с нами на соглашение. - Как в
воду глядел побратим. И был прав. А когда человек прав, он не виноват. Это
точно. Разве можно винить двуногих за жизнелюбие?
... Тусовались во дворе тюрьмишки поганой. Время прогулки для сук,
подзащитных властью. То блядво! И мы с ними.
У меня уже, слава Б-гу, двушка в приговоре и два в "уме", а подельник о
соглашении чирикает и стихи странные пишет. "Меня, как подушку, вспороли. А
пух не собрать никогда!"
Я уже и ракета, и ракетоноситель, и завтра утром меня воронок закинет в
созвездие Ницан, и вот мы приняли спиртяги от доктора милосердного и
тусуемся на прощанье, трекаем, как соскочит, отдышится и листочки мои
сволокет издателю путному. Гонорар чтоб на ларек осел...
- Миша! - говорит мне подельник и руки на плечи кладет, чтоб я лучше
слышал. - Я-то какое отношение имею к ракете?! (Это он меня, но уже как бы
медиум спрашивает.) Я причастен к ракете??!
И уже не ртом, а глоткой:
- Ты, тварь, свидетель обвинения!!!
Ну, что ж, я еще не зек, читатель. Я только абитуриент с приговором и
оседаю, немею под наглостью. Нагрузился чужой паловой, сплю, фраерок, и еще
не понял. Жизнелюбы вообще не спят. Никогда!
- Йосенька, - говорю. - Что должен сотворить семит в Израиле, чтобы
попасть под домашний арест?
- О-о-о!!! - сказал Йосенька Абрамович. - О-гого-гого!!!
О-гого-гого-гого и даже больше!!! Прочтем книгу Нида, все узнаешь.
- Радар?
- Все не так просто, пацан. Все совсем не просто. Тебя мамой не
прессовали?
- Б-г миловал, - говорю. - Прибрал в малолетстве.
- Дай скорее сигарету и сопи в тряпочку, - сказал Йосенька Абрамович и
дважды ударил себя ладонью в грудь. - Я тебе расскажу, как прессуют!
Подпускают в нужный момент старенькую еврейскую маму к сыночку-преступнику.
Старенькую больную маму, обезумевшую от наглого шмона на предмет наркотиков
и холодного оружия между ног. Старенькая больная еврейская мама рыдает "цим
ломп" Ей страшно и стыдно среди казенных жоп, решеток и шлюх с оловянными
рожами. Орут дети и надзиратели. Мама явственно хочет пить и сбежать
одновременно. Но... Дай сигарету! - прессует Йосенька.
У меня нет выхода. Мне интересно, куда убежала мама...
- Но... - продолжает счастливый старик. - Открывается дверь, и вас,
дюжину хуеглотов в оранжевых рубахах с синим отложным воротничком и клеймом
на груди "Шабас", вводят в комнатушечку с мелкой сетью до потолка.
Бездельники за сетью бросаются на абордаж, мнут и давят друг друга, а вам
простор. Вам даже комфортно, только курить хочется. Пару б затяжек.
Терпигорьцы твои уже устроились по хамулам, а ты все не видишь, кто к тебе
пришел. Воровским ухом на микропоре ловишь родной писк: "Сынок! Я тебя не
вижу!"
Твои мозги хорошо задрочены текущими событиями, и тебе кажется, нет, ты
даже уверен, что слышал: "Сынок, я тебя больше не увижу!"
- Мама! Мамуня!!! - кидаешься ты на голос, на сеть. - Пропустите,
бляди, старую женщину!
Семиты жалеют твою еврейскую маму, и вот она рядом. Она видит тебя и
плачет.
- Майн зин, - спрашивает мама, - где твоя одежда?
- Стирают, мама. Скоро просохнет...
- Это хорошо, что ты стал религиозным, - шепчет старушка. - Теперь я
спокойна.
- О чем ты говоришь, мама! Какая религия на пересылке?!
- Не лги мне! Маме не лгут. У тебя на сорочке написано "Шабес".
- Да, мамочка... Ты сигареты не принесла?
- Нет, сынок. Сказали, нельзя.
- Хорошо, мамочка. Дай я тебя поцелую.
- Как, сынок?
- Крепко. Просунь в сеть палец.
И ты берешь губами корявый палец своей старухи, как соску-пустышку в
детстве, и мама затихает...
- Э-э! - оттягивает тебя за отложной воротничок надзиратель-грузин. -
Пашель!!!
Кусок нихуя из Кулаши заподозрил членовредительство. Он не хочет, чтобы
старушке отгрызли палец в его смену.
Свидание окончено.
- Всо! - объявляет. - Иды!
- Береги себя, мамочка!
- Молись и не лги, сынок! Никому не лги. Я буду тебя навещать...
- Кончай, Молоток, - обрываю Йосеньку. - Хабака к нам идет.
- Так тебя мамой не прессовали?
- Нет.
- Жаль. Очень жаль следователя. С несерьезным клиентом связался.
- Это я забоюсь, Йосенька. Жизнелюб передал на Тель-Монд через визитера
пейсатого: "Если я, - говорит, - сяду, ну, не дай Б-г, сяду, я его на зоне
завалю!"
- Крутой, видать, сионист!
- Да, Йосенька. Это у них семейное.
- А ты, шмок, вены вышвырнул?
Я молчу, соглашаясь.
- И из Тель-Монда, да, в беспредел Вав-штаим?
Я молчу, соглашаясь.
- Теперь ты понял, где тюрьма, а где бейт-тамхуй?
- Кончай, Молоток, - говорю. - И поверь мне, что я что-то понял. Только
там меня кум принуждал к откровению. Принуждает, блядь, а отказать неудобно.
Вот я и вышвырнул.
- Шмок, - говорит Йосенька.
Я молчу, соглашаясь.
РЕМЕЗ
Сидели под замком в тюремной синагоге. Трепались вполголоса с Йосенькой
за жизнь и ждали десятого, благодати ради.
Во дворе "купали" какую-то камеру, лил февральский дождь, а время на
послеполуденную молитву подпирало.
- Машиях не придет! - сказал реб Сасон-ложкомойник. Шестерка Сасон у
реб Гурджи, раздавалы паек, как левит у коэна.
Он сдернул с плеч талес, аккуратно сложил и засунул в торбу.
Реб Гурджи тоже снял талес.
У них началась криза, и это было понятно без комментариев Раши.
Реб Гурджи извлек из бушлата бутылочку адолана и сосредоточился. Ногтем
большого пальца отмерил лучшую половину, сказал: "Леитраот", - и исчез, как
каббалист.
Реб Сасон засосал остатки по-английски. Не прощаясь.
Осталось нас, вменяемых, семеро.
- Приступим к молитве, - сказал Йосенька Абрамович. - Пока не поздно.
- Бэкавод! Бэкавод! - одобрил Йосеньку полуминьян.
Реб Йоселе Абрамович встал на простреленных ногах инвалида Войны за
Независимость у стола, покрытого синим плюшем и львами.
- Счастливы находящиеся в храме Твоем, вовек они будут хвалить Тебя! -
повел реб Йоси молитву Минха. - Счастлив народ, чей удел таков. - Реб Йоси
творит молитву на ашкеназийский лад, подвывая и гнусавя на концовках, и к
этому надо привыкнуть. Иначе все кажется антисемитской шуткой. - Счастлив
народ, чей Б-г Господь!
Качается в поклонах старик Йосеф, будто белая птица клюет зерно...
Кладет в сухой рот астматика пальцы, перелистывая страницы...
Четвертый год от приговора в вечность Абрамович на штрафняке. Загнала
жена-старушка блядством в аффектацию (на горячем поймал бабку с
сосунками-арабчатами в собственном доме на Кармеле), молотком слесарным
двадцать один раз грохнул. Очко! Постель в кровище, а бабуся все ляжками
грязными сучит. Уйди ж, дурак! Пятерка за аффект и через три года дома! Но
злодей Йосеф бьет еще раз. Успокоил. Ну, а двадцать два - это перебор
по-любому. Это и в Африке - перебор!
Будь же справедлив, читатель!
Где в Сионе извергов держать?
Точно! На убой их в Вав-штаим. Там косоголовые. Последнее заберут и
пайку тоже. А почему нет? Дед свое за семьдесят лет сожрал. У него
холестерин. Сам не отдаст - помогут и морду майлом попортят. Как к Б-гу с
пенсами на морде являться? Да. Опять же, молодняк жить хочет. Жажда, так
сказать, жизни.
Текут, переливаются от Моисея вечным ручейком надежды слова Б-га
единого! Через Йосеньку в души наши. Слушай, Израиль.
Уже встаем на Шмона-эсре, а тут Хабака замком гремит. Над задвижкой
застрявшей старается.
Мы к двери хором:
- Не губи молитву!
- Заткните свои рты, падлаот! - вскипает промокший друз. - У вас еще
будет много молитв. Очень много. А ну, выходи по фамилиям!
Снимаем талиты, не складывая.
- Ханания! - выкликают.
Пошел Ханания.
- Авшалом бен-Барух! - кричит.
- Осужден на семнадцать.
- Винокур!
- Моше бен-Залман. Осужден на два года.
Слышу хохот и крики:
- Тебе, стоя у двери, спать. На одной ноге. Узник ебаный! Щаранский!
И конвой щерится. И тем смешно.
- Синай!
- Алон бен-Давид. Два пожизненно.
Тишайший перс, этот Синай. (Кличка - Хумейни.) Большой ценитель покоя.
За то и крест свой несет. (Катал юноша девушку на мотоцикле под окнами у
перса. Долго катал. Тарахтел драндулетом... У господина Синая - нервы! Вышел
с ломиком-гвоздодером. Успокоил и юношу, и девушку.) Теперь не слышит шума
городского. И не нервничает.
- Цадок!
- Гурджи бен-Ишай. Пожизненно. (Брата родного, "Авеля", замочил в споре
за басту на базаре.)
- Абрамович!
- Йосеф бен-Шимон! Пожизненно.
Стоим во дворике. Слева Гурджи, справа Йоселе. Перед нами Рыжий с
дубиной. Дворик наш - сорок шагов в длину и шестнадцать в ширину. На
тусовках не раз вымерял. Можешь верить. Ровно на полхуя ниже уровня Мертвого
моря. Ган Эден! От стены вправо - комнатенка, где белье из стирки получаем,
и клуб для разборок с пристрастием. Дальше по периметру - вход в блок. С
дистанционным замком калитка, видео-шнифтом и говорильным устройством.
Теперь идет жилье. Первая камера, вторая, наша третья (мой с Йосенькой
апартмент. Четыре койки на восемнадцать жильцов, и ты уже въехал, читатель,
что там спало?! На коечках этих?), синагога и четвертая. За углом - пятая и
шестая (арабские), кусок стены, смежный с тюремной кухней, и заканчивается
седьмой, восьмой и будкой охраны.
Вот и весь Вав-штаим. Турецкими зодчими в начале века воздвигнутые
конюшни оборудовали прочными решетками сионизма, теленадзором и стальной
сетью поверх двора, чтобы аисты нас, блядей, не унесли. Да надпись
наскальная над синагогой: "Жизнь хороша и без наркотиков".
- Гурджи, - шепчу, - что там написано?
- Где?
- Напротив.
- Н-ну! - отшивает незлобно адолановый зек. - У грамотных спроси.
Мы с Гурджи - ништяк. Гурджи в блоке самый козырный! Это он, услышав
арабский "трешь-мнешь" за "Лау", принес японскую бритву.
- Не бзди! - успокоил. - Ты не проснешься - и они не проснутся.
Я ему верю. У меня нет выхода.
Йосенька Абрамович дохнет под дождем. Ему ну никак нельзя с
простреленными ногами по щиколотки в воде.
- Держись, старик. У нас еще пять сигарет есть! На пару.
- Держусь, - сипит Молоток. - Выхода нет.
- Эй, раввины! - командует Носорог. - Бегом в синагогу.
Посреди лужи Хабака в ботфортах. Ловит шанс - кого бы огреть!
Молоток по-рачьи шустрит под замок. Я - за ним.
- Лау, - окликает Хабака. - Ты мне делаешь нервы!
Ему показалось, что я бегу с ленцой.
- Сколько еще ты будешь трепать мне нервы?
- Прости, Хабака! Я ошибся. Я больше ошибаться не буду. Сто процентов.
Мертворожденный друз абсолютно непредсказуем. В его смену даже
супер-козырного Гурджи прохватывает понос. Не про нас, шваль, будь сказано.
- Ну беги, - не бьет Хабака. - Я тебе верю.
"Какой доверчивый парень? - думаю. - И на тебе - нервный".
Еще не понял, что нервничать нельзя. Это привилегия вольняшек. Недуг и
порок одновременно. Тебя б в любую из камер закинуть на исцеление. А? Ты б
уж больше не нервничал. Никогда. Шибко нервных на зоне, прости за выражение,
в жопу ебут! Без спроса и любви. Шокотерапия народная, но, увы, излечивает.
Раз и навсегда.
Теперь, думаю, после водных процедур и счастливых стечений
обстоятельств напишу-ка я супруге письмо. И гори все синим огнем.
ДРАШ
Сидели под замком в тюремной синагоге. Закурили. Обсыхаем.
Круговорот воды в природе, а мы не жрамши.
Господи, думаю. Ведь это не вода, а я испаряюсь. Йосенька, Гурджи...
Рабы Твои... Почему пути Твои неисповедимы? Йоська учит: учи Нида,
Коэлет твердит обратное... Умножающий знания - умножает скорбь... В доме
праведников родился и там бородой оброс, но не научился мудрости выше, чем
мудрость молчания, а тебя любой гандон в паранойю вгоняет: "Почему ты,
бахурчик, молчишь и не отвечаешь?"
Из подлунного мира у тебя волокуша к светлому, а там беспредел, и нет
ничего нового под солнцем.
Наглядный тому пример - Мики Перелмуттер.
Знаешь, читатель, какой это зек был? ТЫ ЗНАЕШЬ, КАКОЙ ЭТО ЗЕК БЫЛ???!!!
У него яйца были такой крепости, что росли впереди ушей, на висках!!! И
каждое в собственной мошонке! Где у нормальных людей пейсы - там у Мики
Перелмуттера болтались яйца. С ним Нацив разговаривал стоя и в третьем лице,
как с императором Хайло Силасио Первым! Ципорим наперегонки птичье молоко
таскали. Из своего кармана доились! Вертухаи его икс гуттаперчевым ключом
отпирали, чтоб не шуметь, так он их кетменем в боевой шок вогнал и с тех пор
сам себя запирал. Произвольно. Когда сам хотел. Но зеков не обижал и
шестерками брезговал. Столбовой был урка. Крутой!!!
Раз приходит хозяин кичи. На цирлах. Постучался и говорит:
- Микилианджело Перелмуттер!
- Н-ну?
- Ваш срок весь вышел!
- Ну?
- Все бумаги оформлены, и такси за забором стоит!
- Ступай, - говорит Мики Перелмуттер. - Я подумаю.
У хозяина понос по жопе течет, а Мики Перелмуттер делает предложение,
от которого невозможно отказаться:
- Я, - говорит, - хочу с контингентом посовещаться, но чтоб
администрации духу не было! Такси, - говорит, - пусть въедет и ждет на
вахте. Да покормить водилу не забудь!
Как мы прощались, читатель!!! Как прощались!!!
Для каждого теплое слово нашел!
- Пьянь ты, Моисей Зямович! - говорит Мики. - Пьянь! И нельзя тебе
оружие доверять.
Я стою, и скупые мужские слезы (грамм сто, не больше) льются вовнутрь,
обжигая гортань.
Остограммился, а Перелмуттер утешает:
- Пьяница проспится, - говорит, - а пидор - никогда!!! Прибей, -
говорит, - слова эти на дверном косяке сердца твоего. И сынам сыновей своих
передай: пусть куда угодно идут, только не на соглашения!
Кем, ты думаешь, читатель, стал такой калибр на свободе? Ну?
А я отвечу: Микеланджело Перелмуттер стал Эсквайром!!!
Купил на Масличном бугре четыре могилки и сдает их помесячно.
Как меблирашки. Для репатриантов.
Ибо сказал Коэлет: Суета сует и всяческая суета... Да.
Однако я отвлекся.
Третьего дня вызывают меня натощак к референтше по делам заключенных -
тунисайке по имени Мизи Барехов.
- Фарадж, - говорю надзирателю, - за что ты меня к ней тащишь? У меня
по режиму ни одного нарушения нет. У меня к референтше нет никаких вопросов.
Почему ты меня к ней тащишь?
- Ничего не знаю, - сказал выводной Фарадж заячьей губой. - Велела
привести и все. Шевелись.
Шустрю, сворачивая сырой матрац и мокрые одеяла (сезон дождей на
родине), а мы с Йосенькой на бетонном полу под окном. Рожу ополоснул и
готов.
Йоська мне носовой платочек сует зашмарканный: "Обоссы, отожми и
притырь, - поучает. - Не ты первый... " Выхожу из будуарчика, а племя
махровым антагонизмом кипит, и это, пожалуй, требует объяснения. Не
нервничай, читатель, сейчас объясню.
Дело в том, что камера наша нищая до святости. У козырных хронический
криз. Дрищут и блюют, а "джяджя" больших тюремных деньжищ стоит. Аж
пятьдесят пачек ларьковых сигарет!!! (Нюхни, читатель, в должок, если ты
молод, белокур, средней упитанности и либерал-гуманист.) Адолан, опять же,
не всем и не вволю. Вот на махнаке и порют вены, да к референтше Миздаенет
Барехов просятся... на шару.
Дело в том, что госпожа референтша обладает природным даром анестезии!
Госпожа референтша имеет моду беседовать с заключенным сидя и
исключительно лицом к лицу. Вплотную. У нее мнение, что это сближает!
Тунисайка раскрывает пасть, и оппонента обуревает восторг! Были
счастливцы на зоне, неделю летали на дармовом ширеве! Не референтша, а
газопровод Бухара - Урал!
И вот зайцегубый Фарадж волокет меня к референтше.
Референтша сидит, понимаешь, и ждет, а меня за каждой калиткой шмонают
с пристрастием. В коридоре управления опять же приютили в закутке, но только
хитрожопой машинкой с зуммером, и впустили.
Стою и недоумеваю. По коридору туда и сюда, а потом сюда и туда, но уже
с подносом, тусуются какие-то странные зеки в опрятной глаженой робе, с
чистобритыми ряшками апикорсов, и выглядят абсолютно не задроченными!
Стою и недоумеваю.
Тут ко мне подходит неизвестный Бен-Ами с мальбориной на губе и на ухе,
а в "чердачке" нагрудного кармана их целая россыпь, и принимается
шантажировать меня за сигарету.
- Ответь мне, бахурчик! - говорит. - Почему ты молчишь и не отвечаешь?
Ну, в натуре, думаю, что может быть такое, чего в природе быть не
должно, но есть? Вроде бы Бен-Ами, но из черепа радар цветет синими
пестиками Чака-лака.
Мистика, думаю, и бред Айзика Азимова. Остановилось солнце над
Тель-Мондом, а луна над тюрьмой Аялон в долине дарвинизма!!!
Но Фарадж не дает нам шанса скрестить лясы. Из-за заячьей губы такие
вульгарные слова вылетели, что я покраснел и потупился. Хам!
Так и не поговорил я с мистическим зеком. Разошлись, унесенные ветром,
и слава Б-гу. Какая мистика может быть в наше время? Окромя домашнего
ареста? Йосенька Абрамович утверждает, что в его время мистика была
повсеместно. "Хуй без ног, а стоял!!! А теперь только фуфель и суета!"
В таком смятении души меня вводят в лабораторию госпожи Барехов и
плотно закрывают дверь.
- Ох, и нудник ты, Винокур! Ох, и нудник!!! - бросается мне на шею
волкодавка. - И жена твоя нудница! Прям скоты!!! Вам мало, что свадьбу в
Тель-Монде отгрохали за счет Шабаса? Вам этого мало?! Теперь вам приспичило
личное свиданье! Ты сядь, сядь. Я хочу знать, почему я должна дать личное
свидание преступнику?!
Под дышлом закона забыл занавеситься Йоськиным платочком обоссанным и
теперь вынужден, лох, вести диалог с открытым забралом.
- Госпожа референтша! - говорю. - Разве можно ставить вопрос торчком на
такую интимную тему? Тебе ли не знать, что узник в Сионе приравнивается к
матросу, уходящему в плаванье дальнее! Позволь, - говорю, - сбегать в
Вав-штаим и все обосновать по-науч... уч... уч...
Дыхание тунисайки вязнет в моей бороде, как туман в болоте... и - чу...
чу!... Чу, бля, начали порхать и гнездиться вальдшнепы...
... между Сциллой и Кусохтак... грот-мачту в чистой воде реет
Санта-Мария красавец-корвет... лишь молодой гусар... в Потьме... четыреста
суток шизо в одном бюстгальтере... коленопреклонен... ный и даже зубы есть у
него... причастный к тайнам, плакал ребенок... пивень ты, пивень... решетки
из золота - это только решетки... ребенок затих и расставил ноги... тут его
Анатоль и помиловал, аккуратно, чтоб не забрызгаться...
- Никуда не отлучайся!!! - вскрикнула референтша и шуганула мне
"гонки". К моим заботам только побегушника не хватает. А ну, бухти по
памяти! У меня еще заплетается язык и вместо "референтша" я боюсь ненароком
сказать "пидорша", но я овладеваю собой во имя любви.
- В первых главах священной книги Нида говорится о правилах приличия в
еврейской постели. Так сказать -
...Закладка в соц.сетях
