Жанр: История
Голаны
...ернул в сторону", - вспомнил Мотька и облился
вонючим мандражным потом.
Танк заглох, но остро, до удушья испарялась солярка. Сгорю! - подумал
Мотька, нащупал и выключил тумблер электроподачи и пополз из люка в синее
небо. В космос!
- Мехабэ-э-эль! - услышал Мотька налитый бешенством крик. - Слезай,
скотина! Ты арестован!
С пятиметровой высоты стоящего раком танка Мотька увидел влажный глянец
лысины, черный распял рта и две пары обоюдоострых мечей на светло-зеленых
полевых погонах.
Бригадный генерал - точно определил Мотька и взмахнул руками, теряя
равновесие.
- Осторожно! - сказал генерал спокойно. - Спускайся осторожно. Не сюда
ногу... Так... Не торопись...
Мотька полз вниз по гладкому крылу брызговика.
Я спускаюсь в тюрьму! - понял он. - В тюрьму и позор...
- Водитель? - спросил генерал и показал рукой на трейлер.
- Да.
- Из Кастины?
- Да.
- Твой командир Милу?
- Да.
- Полковник Милу?
- Полковник Милу, - подтвердил Мотька.
- Фамилие?
- Полковник Милу Гилад.
- Твое фамилие, дурак!
- Мордехай Бреслер.
- Ты арестован, Мордехай Бреслер, - сказал генерал.
И добавил:
- Ты уже хорошо арестован. Иди за мной.
- Командир! - сказал Мотька.
- Да.
- Я смогу позвонить?
- В Кастину сообщат, - заверил генерал.
- Я должен позвонить домой.
- Н-на! - сказал генерал и, не поворачиваясь, показал Мотьке поверх
погона средний палец.
Мотька молча проглотил обиду. Топал, загребая ботинками серую пудру
танкодрома, стараясь попасть в глубокие ямки следов генерала. Подходили к
штабным баракам.
- Рахель! - крикнул генерал. - Рахе-ель!
Возникла Рахель. Тощая девчонка-солдатка с сифоном и стаканом в руках.
- Молодец, - похвалил генерал и дважды опорожнил стакан с газировкой.
Мотька шаркнул сухим языком по сухим губам.
Солдатка, похожая на Ципору, посмотрела на Мотьку. Потом не генерала.
- Н-на! - показал палец генерал и забрал у Рахели сифон. - Вызови мне
офицера техслужбы, а этого, - он показал на Мотьку, - держи в кабинете и
глаз не спускай. Я скоро вернусь.
- Что ты натворил? - спросила Рахель.
- А-а... - сказал Мотька и махнул рукой. - Все пропало...
Рахель достала из холодильника пластмассовый кувшин.
- Пей, - сказала солдатка и покосилась на дверь. - Пей скорее.
"Так бы поступила моя Ципи, - подумал Мотька. - Именно так. Почему чахи
не любят худых девчонок? Они добрее толстух".
- М-да, - сказал бригадный генерал. - Понятно... Иди-ка ты, Рахель,
погуляй. Иди, иди... У нас будет мужской разговор. И поищи офицера
техслужбы.
Генерал прошел в глубь кабинета, и Мотька только сейчас заметил на
хлопчатобумажке полевой формы белесые подпалины соли. Такая же форма и точно
такие же подпалины были и у него, у всех водителей батальона, у танкистов и
у ребят из мотопехоты на маневрах в Бир эль Тмаде.
Вцепился Мотька в подпалины эти, как в спасенье свое, и не отпускал.
Генерал болтал по телефону, и Мотьке было безразлично, о чем он там
треплется. За спиной генерала висела карта Святой Земли.
"От Нила до белесых подпалин соли на рубахах полевой формы, - подумал
Мотька. Так говорил полковник Милу и так научили его думать за шесть лет в
батальоне. - Там, куда вы привезли танк, граница закрыта".
Мотька почувствовал, что падает глубоко вниз, в ту глубину, в которую
не позволял себе спускаться много-много лет. Из самого детства увидел
матушку, пожираемую саркомой, огромные карие глаза на узком бледном лице и
высоко взбитые подушки. Мать читала запоем романы, курила свернутую в газету
махорку и выхаркивала в поллитровую банку с водой смарагдовые островки
мокроты.
Бедная мама... Как она хотела, чтобы я читал романы...
- Мотя, - говорила мама. - Покажи дневник.
- Вот, мама, - говорил я и плакал. Так было легче. Мама листала
дневник, и ее трясло, как в ознобе.
- Шнур! - говорила мама тихо. - Неси, сволочь, шнур от утюга.
Я опускал шлейки матросского костюмчика и ложился поперек кровати.
Мама хотела, чтобы я стал человеком. Очень хотела...
Но боль не проходила, и силы иссякали, и шнур уже не хлестал, а елозил,
и мама обнимала меня крепко, до визга, и протезы зубов иногда выпадали...
- Мотя, - плакала мама. - Ты должен учиться. Ты не должен брать пример
с отца. Я не допущу, чтобы ты стал шоферюгой...
Охуительная была мама. Пророчица!
- Эй! - сказал генерал. - Ты где? Тебе кондиционер не мешает? Скажи...
Я выключу.
Мотька выплыл из любви покойницы матушки.
- Не надо меня подъебывать, командир, - сказал Мотька.
- Молчать, - крикнул генерал. - Тебе лучше помолчать!
- Я устал, - сказал Мотька. - Почему я должен слушать тебя стоя?
- Садись, - сказал генерал и указал на диван. - Мне все равно.
- Что ты имеешь в виду?
- Ты уже сидишь, и я позабочусь, чтоб ты сидел долго.
- Нет, - сказал Моти. - Ты не должен этого делать.
- Заткнись.
- Ты не должен так поступать.
- Ты угробил боевую машину.
- Я, - признал Мотька. - Но еврею нельзя так поступать.
- Хохмолог, - сказал генерал. - Гой пристрелил бы тебя на месте. У
танка. И я думаю, что поступил бы правильно.
- Четыре месяца назад я женился.
- Это не мое дело.
- Не берут евреи на войну женатого в первый год до рождения первенца.
- Не волнуйся, - успокоил генерал. - Ты пойдешь не на войну.
Моти почувствовал запах карболки и шерсти драных одеял военной тюрьмы.
В кабинет вошел подполковник в комбинезоне из термостойкой ткани.
- Вызывал, командир?
- Да, - сказал генерал. - Надеюсь, ты уже в курсе дела. Вот он.
Полюбуйся.
Подполковник посмотрел на Моти и ничего не сказал.
- Я не хочу видеть памятник на танкодроме. Бери все танки-спасатели,
всю технику и действуй.
- Да, командир, - сказал подполковник и вышел.
- Приказ о погрузо-разгрузочных работах тебе знаком?
- Да, командир.
- Но в тюрьму тебя не отсылать?
- Ципи не сможет без меня. Ты просто не видел мою Ципи.
- Асмодей! - заорал генерал. - Почему ты не думал о Ципи, когда
уничтожал танк? Кто мне Ципи? Ципи поможет восстановить ущерб? Я очень
подозреваю, что именно к Ципи тебя и несли черти, и ты ни о чем, кроме Ципи,
не думал!
- Ты прав, командир. Посмотри.
Мотька достал из нагрудного кармана рубахи портмоне и протянул
фотокарточку генералу. Цветной любительский снимок изображал желтые косички,
плоскую грудь и мальчиковые бедра. Только очень синие глаза смотрели со
снимка хорошо.
"Как она выдерживает такого верзилу?" - подумал генерал и сказал:
- Хамуда! Очень милая девушка, - солгал генерал. - Я тебя понимаю.
"Ищите женщину", - подумал генерал и тут же отбросил эту мысль. Здесь
искать нечего. Тут женщину надо было выдумывать. Он этого сделать не мог,
как не мог разглядеть в солдатке Рахели женщину. Ему нравились женщины
Польши с высокой грудью и тяжелыми бедрами. Ленивые и развратные в постели.
Зимних женщин любил бригадный генерал.
- Она похожа на нашу Рахель, - сказал генерал и вернул Мотьке снимок.
- Очень.
- Вот и прекрасно. Бумаги на тебя оформит Рахель.
- Значит, ты ничего не понял, - сказал Моти Бреслер. - Теперь поступай,
как знаешь.
Вернулся подполковник из техслужбы.
- Убрали, - доложил.
- А ну-ка выйди, - сказал генерал Мотьке. - И жди, когда позовут.
- Спички хоть дайте, - сказал Мотька.
Генерал хмыкнул. Подполковник щелкнул зажигалкой. Мотька угостил
сигаретой. Прикурили.
- Иди, - сказал генерал.
Мотька искренне рад был перекуру. Ну сколько можно полоскать мозги
лысому черту? Виноват вкруговую, и нечего было трепать карточку Ципи.
Все это походило на нарушение знака "Стоп" - проезд без остановки
запрещен.
Можно втяхаться под красный свет и отбрехаться. Вломиться под "кирпич"
и что-то вякать, взывая к милосердию судейскую кочерыжку. За знак "Стоп"
оправдания нет. Профессионал Мотька в этом пункте правил был полностью на
стороне закона. "Яйца отрывать мерзавцам!" - считал он достойной мерой
наказания. Так что же ты хочешь за уничтоженный танк? Если за "Стоп" - яйца?
- Есть у тебя счастье, шофер, - сказала Рахель. - Танк не пострадал.
- Ля?!
- Клянусь! - сказала Рахель. - Прибористы проверили.
- Как зовут генерала?
- Шуки. Но он не любит, когда его так называют чужие. Дядька он добрый,
но ты называй его "командир".
- Он хочет меня посадить.
- Не знаю, - сказала Рахель. - Я так не думаю. Шуки кризионер, но не
злой. Все будет в порядке.
- Рахель! - услышал Мотька голос генерала по селектору. - Пусть
водитель войдет.
- Слушай, парень, - сказал генерал. - Ты себя хоть виновным чувствуешь?
- Да, - сказал Мотька.
- Ты мне так засрал мозги с мобилизацией, еврейством и Ципи, что,
выходит, всему виной я. Не буду скрывать. Танк в порядке. Но ты нарушил
приказ. Тебе понятно?
- Да, - сказал Мотька.
- Вот письмо твоему командиру. Пусть он разбирается. По мне, так только
тюрьма. Сегодня же доставишь письмо и вот это. Скажешь: побратим прислал.
Мотька смотрел на черненую медь в раме - чеканный контур Святой Земли, где
от плато Голан, от истоков Дана плыл по наклонной вниз сверкающий МЕК,
груженный "центурионом", через центр страны к узкому мысу залива Соломона.
- Класс! - сказал Мотька.
- Мои умельцы сделали! - сказал генерал и добавил вдруг: - Пошел бы ты
на склад поменять робу. Неудобно все-таки - Рахель! А на тебе рубаха не
гнется.
Мотька вылетел из танкодрома в Рафияхе. Пятнадцать часов семь минут.
Хан Юнес... В гробу бы я видел Хан Юнес!
Газа... Горела б ты синим огнем, мандавошка арабская.
Ашкелонский перехлест проутюжил, аж пасть у полицейского отвисла.
От Кфар Сильвер ушел вправо через Джулис и вот она - Кастина. Вот и
шлагбаум поднят. Ахалан, ласточка. Дом родной!
Чин-чинарем запарковался в ряду. Путевку сдал. Диспетчеру сказал:
"Время отметь и запомни. Семнадцать ноль ноль".
По рюмке коньяка с полковником Милу выпили. Читал письмо, аж
прослезился.
- Ай да Шуки, - говорил, - класс мужик!
- А что про меня там пишет?
- Ты-то при чем? - удивился Милу. - Езжай домой. Отоспись. Надеюсь,
поумнел за неделю? Экипаж развалил, сопляк. А я хотел тебя в Первые
перевести.
Едет Мотька в такси на Холон. Удивляется генералу. Ай да Шуки! -
думает. - Ай да Шуки!!!
- Ну, ты, - понукает Мотька таксера. - Совсем уснул. Падла!
"Ты у меня, одна заветная... " - поет душа Мотьки Бреслера. Будто и не
было маневров в Бир-эль-Тмаде, не было танка, стоящего раком, и выпадания
матки в кабинете генерала. Хотели, тварюги, получить с меня фунт за сто?
Считать запаритесь. Не поверите диспетчеру - полковник подтвердит.
Бесшумно, как рысь, прыгает Мотька по ступеням пролета на второй этаж к
своей квартире. Испугаю птичку до икоты... Зацелую, затискаю... Кузюньку
мою... Пирожок... Бамба-Осем... Обгрызу, обглодаю до косточек...
Дверь входную, как вор, по-тихому. Крадется по коридору в салон. Где же
ты...
Что за бред? - столбенеет Мотька. - В это время гонят порнуху?
Облошадели на телевидении! Время-то... У соседей дети не спят!
Видит Мотька, еб твою мать! Телевизор вообще не включен.
Это в спальне, взахлеб... жена... Кути, милый!... Ах, вот... еще!
Вот... уже! Ах, вот... Ю-у-у-у!
... Есть в Кирьт-Малахи забегаловка "Али Баба". Марокканец Проспер
Каркукли хозяин там. Очень кошерный и гостеприимный еврей этот Проспер.
Говорили: сидит на игле. Ну и что? Пидор лучше?
Гудела рота "гимель", выставляя Мотьке пари. Веселый мальчишник.
Притулился Марьян Павловский к плечу напарника. Не разлей вода.
Глушил водку, как не в себя, и зверел, шляхта.
Помню, Моти вообще не пил. Улыбался странно и прятал глаза. А я с тех
пор никогда не слыхал, чтоб жен называли птичками. А уж Бамба-Осем тем
более.
ПАРОЛЬ "ВЕТКА ПАЛЬМЫ"
Глава первая
Оружейных дел мастер Саид Хамами с женой Аюни и узлом носильных вещей
прибыл в Сион на крыльях орла из Йемена.
В изначалье Пятого царства. Во времена Давидки-бомбардира.
Того самого Дуделе, что приказал обстрелять и затопить пароход
"Альталена" с репатриантами-бейтаровцами на борту в виду берегов Святой
Земли.
И потопил!
Накаркало воронье напасть державе той, низкорослого, патлатого
фараончика, и не смыть его имя с надгробья истории...
Да.
Но не о нем речь.
Чудо с орлом и йеменцами сотворило Еврейское Агентство.
Появились на улицах Адена, на базарных площадях и в молитвенных домах
опасные люди издалека, говорящие шепотом. В сумерках приходили они и
исчезали в ночи, но от сказанного "безликими" умолкали раввины, да старухи
пророчили беду.
Переполнились сердца ивриим страхом, а души томлением.
Закрывал теперь лавку Саид Хамами задолго до вечернего намаза
правоверных, терял покупателей в весенний месяц Ияр - месяц охоты на
перепелов и бойкой торговли. Уходил, прятался в комнате, прилепленной к
лавке, где земляной пол был сплошь покрыт лоскутным одеялом в две ладони
ребром толщиной.
Ждала его там девочка Аюни - жена его из почтенной семьи, что выпекали
лепешки на продажу, а в праздник Песах - мацу.
В красном, золотом шитом наряде ждала его Аюни.
Маленькие ножки, такие теплые и трепетные в любви, как пара
птенцов-перепелят, укрыты от чужого взгляда традиционным лиджа от пяток до
бедер, и только он, Саид Хамами, знает таинства жены.
Грешил он, подглядывая, как его Аюни плавит воск на мангале. Как
полоски льна пропитывает вязкой липучкой, накладывая на ноги и укромные
места на лобке и под мышками. Как, закусив нижнюю губу, с визгом и стоном
срывает с нежного тела своего тонкий пух волос - и все это ради него Саида,
господина своего и кормильца.
Подводила брови зеленой сурьмой. Натирала десны кожурой ореха, и тогда
белые зубы ее были красивее сахара.
Мятой и камуном пахла Аюни. Мятой и камуном...
В ту зиму, в месяц Шват, познал жену свою Саид. В конце зимы появились
"безликие", и ушла мужская сила из Саида.
Совсем ушла.
Помнит он, разговорился со знакомым охотником-мусульманином о беде
своей. Как продал лучший свой "мультук" с прикладом из ливанского кедра за
бесценок. И сказал охотник: "Криза"! А что это - объяснить отказался. Ходил
человек в Мекку, в хадж, Аллаху падал в ноги в молитве, а объяснить -
убоялся.
"Криза", - и весь сказ.
Бежал сон и покой от Саида. Корила себя и горевала Аюни, ставшая
неугодной в глазах мужа. Плавилась, сгорала свеча до восхода солнца, уходила
ночь вместе со сжигающими слюну рассказами Аюни, как видела она однажды
ослов - самца и самку, как на бегу и с разбегу вошел хамор с ревом и воплем
в атон и как правоверных, ужаленных ревом, понесло из мечети вдогонку за
ослами. Как били палками человеки животных, но упрямые ишаки продолжали
реветь и любить друг друга.
Только и эти рассказы не укрепляли Саида.
Тогда пошел он к известному колдуну в Адене по прозвищу Заб, и сказал
ему косорылый мудила, говоря: "Ты, ягуд! И место твое в стране твоего
народа! А беда твоя лежит на листьях кустов "джат". Пожуешь листья и
забудешь печали свои, и прошлое свое, и ремесло свое. Много детей будет у
тебя, и то, что с печалью носишь ты между ног своих, в прибыль и в радость
превратится. Знаменитым будешь в роду своем, и соплеменники твои придут к
тебе на поклон".
Так сказал косорылый Заб, и Саид поверил ему. Всем сердцем поверил. И
сбылись слова те в Сионе.
Большой серебряный орел перенес Саида и Аюни из Адена в Луд, и поселил
их в городе Реховот, в квартале Шаарим. В квартале тайманим. Стали называть
соседи Саида - Саадией, а его жену Аюни - Аувой.
С кризой наш Саадия так и не расстался, но уже совсем по другой
причине. Быстро смекнул Саадия, что поймавший кризу в Сионе, может считать
себя счастливым человеком. Избранником судьбы может считать себя, да!
Зазывают как-то Саадию к военному коменданту.
- Давай, - говорят, - оформим в войско.
- Нет! - говорит Саадия.
- Как "нет"? - говорят. - Обязан.
- А у меня криза!
- Когда же пройдет твоя криза?
- Дайте мне чанс!
Или вот, к примеру, нудники из бюро социального обеспечения.
Приставали. Ругали. Примерами глупыми запутывали.
- Посмотри, говорят, - дорогой Саадия. Все соседи твои уже полицейскими
стали. Уважаемыми людьми стали, - говорят. - В мэрии служат чиновниками и
инспекторами на базаре. Очень уважаемыми людьми стали соседи твои.
Поголовно. Ты же на пособии сидишь и не хочешь стать уважаемым человеком.
- А у меня криза! - говорит Саадия. - Дайте мне чанс...
Ко времени нашего знакомства с семейством Хамами Саадия успел
"нашмокать" Ауве пятерых детей.
Ко времени нашего знакомства оружейных дел мастер из Йемена превратился
в известного в квартале Шаарим лекаря. Косметолога, можно сказать. Народного
косметолога...
Приходили соплеменники во двор Саадии пожевать сочнозеленые листья
гата, чтоб исчезли морщинки на хую. Приходили выпить стопочку арака и
пососать табачного с придурью дыма из наргиле.
Все со спиралями длинных жестких волос впереди ушей и все, как один, в
черных беретах бронетанковых войск Армии Обороны Израиля.
Мода у них такая. Мнение.
Красивые бабки зашибал Саадия за свою терапию. Очень красивые бабки!
Так говорил мне Саадия в вечер нашего знакомства.
- Красивые деньги и почет, - говорил Саадия. - И ты, сосед мой Муса,
имеешь в глазах моих почет. Только машина твоя очень длинная. Как
сороконожка, машина твоя, и в брюхе ее десять маленьких сороконожек.
- Ты прав, господин мой Саадия, - говорю я пожилому тайманцу, и мне не
очень хочется толковать об этом.
- Машина твоя пьет твои соки, яа Муса, - говорит Саадия. - Не должен
мужчина так рано вставать и так поздно работать.
Саадия берет коричневыми морщинистыми пальцами с желтыми ногтями
щепотку листьев гата и запихивает за щеки, плотно набивая рот.
- Бери, яа Муса. Листочки от дерева жизни отведай, - угощает Саадия от
своего изобилия. - Юсиф, - зовет кого-то, - принеси для русского арак.
- Я водку пью, - говорю я господину своему Саадии. - Исключительно
водку.
- Плохо, - говорит господин мой Саадия. - Иноверцы могут пить водку.
Она им не во вред, а у еврея от водки в мошонке всплывают яйца и высыхает
мужская сила. У еврея яйца не должны плавать сверху...
"Да, - думаю, - тот еще "лепила" мне тюльку гонит. Скользкую тему
бухтит мужик. Некрофилию. Где ж это видано, чтобы на трезвую голову живую
бабу шмурыгать?" Но молчу. Я у него в гостях.
- Сколько детей у тебя, господин мой Саадия? - ухожу я от нездоровой
темы и думаю: "На хрен я вообще сюда приперся? В растительный мир и
фольклор?"
- Два сына у меня, яа Муса, два леопарда! Самцы! - говорит Саадия, и
зубы его процеживают зеленую жижу наркотика. - Иосиф и Биньямин.
Я гляжу, как по двору бродят три полураздетые бабенки в папильотках.
Чернокожее голодное мясо выпрыгивает из допустимого приличием.
- ?
- Дети Аувы, - отвечает господин мой Саадия презрительно. - Бзаз!
К нам, сидящим за столом в тени дерева гуява, подходит высокий
широкоплечий парень. Открытая хорошая морда. Улыбается по-доброму. Сабра, а
наглости придурочной, вседозволенности - нет. Сколько их у нас в народе лиц,
осененных Господом!!! Исключительно в боевых частях получают в награду
солдаты такие лица. Только в Сионе.
Вспоминаешь службу свою в береговых частях Черноморского флота. Урки в
погонах. Ссученные. Только и мечтали: что бы где спиздить и пропить.
Самогон. Одеколон "Бузок". Порошок зубной разводили. Анашу смолили и
кодеином двигались. А рожи у всех - монголоиды!
Лучший полк Черноморского флота...
Теперь-то, оглядываясь издалека, вижу, что служил я в полку
"кризионеров".
Только "шанс" мы не просили. Обходились гауптвахтами. Да нам бы "шанс"
и не дали.
Вот и пришло время послать подальше господина моего Саадию,
косметолога, и полк мой приблатненный, и рассказать вам о моем друге Иосифе
Хамами. Родственнике моем духовном и "крестном отце" сына моего
Йегонатана-Залмана.
Убивался я, братья мои, голову ломал, с ума сходил, а придумать сыну
имя достойное не мог.
"Фьюзы" сгорали, а придумать сыну имя достойное не мог. Даже в Новом
завете имя достойное сыну искал - и хоть ты тресни!
Как назвать сына в честь отца моего, если отца звали Зяма? Как?
Родился я в Комсомольске-на-Амуре. Назвали меня Моисей Зямович. Самое
обычное имя и отчество. И место рождения. Кому-то могла прийти в голову
насмешка? У кого-то возникали сомнения: как жить ребенку с таким именем?
Нет! Родился Моисеем Зямовичем - живи себе Моисеем Зямовичем.
А вот попробуйте в Сионе выжить с именем Зяма! Когда кругом Игалы и
Алоны! Вы меня понимаете?
Сижу один в квартире в квартале Шаарим. Пью водку. Жена, Маргарита
Фишелевна, в больнице имени Фани Каплан. В родильном отделении. Двухэтажный
трейлер мой, что новые машины перевозит, на пустыре за окном валяется. Не до
него. Вдруг - звонок и стук в дверь. Сижу и недоумеваю, кто ко мне, сироте,
может ломиться на исходе субботы? Кто? Мусора, кто же еще?...
"Ох, - думаю, - как я вас ненавижу! Даже еврейский мент - это Мент.
Выблядки Каина!"
- Заходите, кричу. - Заходите, бензонаим...
И надо же - Йоська заходит. Иосиф Хамами. Старший сын косметолога.
- Ахалан, Юсуп! - встречаю я гостя нежданного и дорогого.
- Шалом, Моше, - говорит вежливый Иосиф. - Шабат шалом! Почему ты пьешь
один, как собака?
- Сирота я, Йосенька, - отвечаю. - Чего уж там. Привык... И горе у
меня, большое горе...
- Брось все и пошли ко мне, - говорит мне в ответ Иосиф. - Я помогу
твоему горю.
Знаете, меня долго уговаривать не надо... Благословен Господь, что не
сотворил меня женщиной...
Сидим мы с Йоськой под деревом гуява в полной тишине на исходе субботы.
На столе орешки рассыпаны, фрукты, фистук-халаби, изюм.
- Знаешь, - говорю, - брат мой Юсуп, женщины в России называли меня
Изюмовичем. Прямо так запросто говорили: "Что это ты, Изюмович,
зарапортовался и величайшую заповедь забыл - не прешь и не рвешь?!"
- Я помогу твоему горю, - говорит Йоська. - Какое у тебя горе?
- Со дня на день сын у меня родится, а имени нет.
- Хамор, - говорит вежливый Юсуп. - Откуда ты знаешь, что у тебя будет
сын?
Смотрю я на Йоську, и смеяться мне в лицо его хочется. Хоть и роскошная
рожа у Йоськи. У Йоськи две девчонки в активе, а у меня сын в России,
Эфраим, техникум электромеханический закончил. Может быть, в Афганистане
лютует сейчас - как знать? Платит мой первенец Советам таможенные сборы.
Вырос зверенышем без отца...
- Слушай, - говорю, - Юсуп, и запоминай. Почему у тебя только девочки
рождаются? Это ты ишак, а не я. Любишь ты свою Эстерку, жену свою, до
кондрашки, и это - беда! От беды девочки рождаются... Так мне отец мой,
Зямчик, объяснил. Если любишь - исключительно девочки и беда в дом войдут. И
проживешь ты свою жизнь в печали и оппозиции. Отец, правда, сказал проще, но
ты, Юсуп, по фене не ботаешь, и тебе не понять...
- Давай, - говорит Йоська, - гат пожуем.
- Давай.
Приносит корзинку листьев. Жую с проглотом. Араком, мерзятиной,
запиваю... Как одеколоном в морской пехоте...
Что и говорить, обшмалялись мы с Юсупом в драбадан. Что я только
Йосеньке в тот вечер не пиздел! "Как хороши, как свежи были розы!" - говорил
я другу, рожденному в Израиле и никогда не бывавшему на периферии. Я возил
его на перекладных из Тифлиса! Я стучал в рельс у штабного барака. И в
заснеженном парке в Амстердаме мы, я и Йосенька, обоссались в штаны в
присутствии прекрасной дамы... Да! Двое обрезанных и Прекрасная Дама!
- Как себя чувствуешь? - тревожится Юсуп.
- Как кошерная скотина, - говорю. - Отрыгаю жвачку и копыта растопырил.
- Ай-ва!!! - говорит Йоси. - Я помогу твоему горю.
- Чем ты можешь мне помочь, дикий человек, абориген?
- Дай сыну имя величайшего еврейского полководца!
- Смеешься?
- Нет.
- Юсуп, я должен назвать ребенка именем моего отца! Моего отца водил по
Колыме гулаговский "полководец" Герман. Кстати, тоже еврей. Полный червонец.
Душа деда непутевого, Зямчика моего, переселяется во внука, а ты про
полководца трекаешь.
Тогда рассказал мне Иосиф о царе Сауле. О военачальнике его Йегонатане.
О воинском счастье его и преданности... Красиво говорил Иосиф. Погибли
Йегонатан и Саул... Одеревенели скулы от листьев тайманского наркотика и
бурчало в животе. Не нравился мне Саул. Хоть и ростом был от плеча выше
любого в Израиле, мне мерещился тот патлатый, что обстрелял и потопил
"Альталену".
- Знаешь, как переводится имя Йегонатан? - спрашивает меня, смурного,
Иосиф.
- Нет.
- Поц! - говорит мне в лицо Юсуп безнаказанно. - Это имя прямо от Б-га!
"Он дал"! Йе-го-на-тан!!! Вернул тебе Господь Зямку твоего. Так и назови
сына - Йегонатан-Залман бен Моше.
Вот тебе и гат, орешки с изюмом... Человек Божий, абориген мой, Юсуп...
Кому косметика, а кому судьба...
Схлынула с меня дурь левантийская, и поклялся я перед Иосифом Хамами,
что на обряде союза с Предвечным будет он первым человеком. "Крестным
отцом".
Друзья и соседи прозвали Йегонатана "Бакбук Молотова". Очень опасный
мальчик крутился среди нас. Вылитый дедушка. Благим матом и не благим ревело
мое золото, чижик мой, Зямочка, пугая окрестных тайманцев. Заслышав его
вопли, беременные соседки проводили тыльной стороной ладони по глазам и
говорили: "Хамса".
А Йоська души в нем не чаял. Забаловал пацана гостинцами, курить,
каналья, учил и жевать листь гата. С военных сборов, не заходя домой,
прибегал. Жетон, крылышки и красный берет парашютиста подарил, а такие вещи
не дарят.
Рысачил я в ту пору на линии Эйлат-Герцлия. Двадцать шесть ходок в
месяц отдай - не греши. Восемьсот верст на круг. Да прихватишь еще пару
коротких рейсов от стада европейских машин, что прибывают в порты Ашдода и
Хайфы. Не одних же "японок" таскать.
Едешь вечером домой совершенно счастливый и гадаешь: "Спит уже мое
золото или еще под деревом гуява сидит? Кушало дите борщ или опять шашлыки с
мангала всухомятку ест, обжигаясь? "Косметолог" ему сказки арабские
рассказывает или маманя про Киев бухтит?" Задумаешься, развесишь уши и
проутюжишь светофор на темно-бордовый цвет. Визжат наездники из легковушек,
пальцами у висков крутят, средним перстом пассы шлют, номер записывают на
память. Рюхнешься в зеркала - не повис ли на хвосте ментализм - и радуешься.
Удержу, можно сказать, нет от радости. Прибегаешь в сво
...Закладка в соц.сетях
