Жанр: История
Турмс бессмертный
..., как я начинал чувствовать себя узником, окруженным крепкими стенами. Впрочем,
стены эти были не снаружи, а внутри меня. Я знал, что существует некий узел, который мне
надлежит развязать, но к которому я пока даже не могу подступиться.
Роды Арсинои я почти не помню, потому что они пришлись на плохую для меня ночь.
Мальчик родился на рассвете, когда шел холодный проливной дождь. Микон облегчил ей боль
какими-то снадобьями и оставил ее под опекой местных повитух. Мне же он сказал, что роды
были легкими. Однако я слышал жалобные крики Арсинои, видел пот, выступивший от боли на
ее лице, и кровь, которая текла из закушенных губ, и я не мог с ним согласиться.
Арсиноя сама кормила ребенка, и молока у нее было так много, что часть его пропадала
зря. Боги были милостивы к нам: мальчик оказался крепким и громко кричал с самого первого
дня. Я так радовался первенцу, что хотел сразу же дать ему имя, но Дориэй сказал:
- Не будем спешить с именем. Давайте подождем какого-нибудь знака.
Также и Арсиноя просила меня:
- Не обижай Дориэя, торопясь дать имя ребенку. По-моему, малыш будет счастлив, если
мы назовем его Дориэем.
Если говорить откровенно, то я считал, что Дориэй вмешивается в дела, которые его
совершенно не касаются, но он так разволновался, когда увидел ребенка, что я, хотя и удивился,
смолчал. Сразу же после того, как Дориэй посмотрел на мальчика, он отправился в храм
Геракла, чтобы принести там благодарственную жертву. Этот храм он отобрал у финикийского
бога огня, и за это на него очень обиделись отцы города.
Весна была уже совсем на пороге, когда внезапно дожди сменились сильными бурями,
которые ревели дни и ночи напролет и валили деревья в окружающих Эрикс лесах. Дориэй
становился все более хмурым и как-то странно смотрел на меня.
Я часто заставал его с Арсиноей - он беседовал с ней, не спуская при этом глаз с
мальчика. Но стоило мне появиться, как оба замолкали. Потом Арсиноя находила себе
какое-нибудь занятие и принималась болтать о пустяках. Если же в комнату заходила
Танаквиль, то всем нам становилось неловко - такой она дышала злобой. Арсиноя опасалась
за ребенка, но я надеялся, что Танаквиль со временем полюбит мальчика. Разве кто-нибудь
может желать зла такому малышу, думал я. Отцовская гордость ослепляла меня так, что я
ничего не замечал.
Потом наступил тот весенний день, когда перед дворцом нашли мертвую собаку, связку
поломанных стрел и разбитый глиняный кирпич. Все это было завернуто в окровавленную
тряпку. К сожалению, нам не удалось избежать огласки, потому что нашли сверток и
развернули его какие-то случайные прохожие. Танаквиль побледнела и сказала:
- Карфаген уже не присылает в Сегесту послов для переговоров, а только сообщает нам о
своем решении, причем так, как если бы мы были варварами, не понимающими их языка.
Дориэй нахмурился и сказал:
- Это сделали не карфагеняне, я уверен. Это все ты с твоими сыновьями. Вы составили
заговор против меня и хотите поднять в городе бунт. Я давно подозреваю тебя, жена!
Я не знал, были ли у него какие-либо основания говорить так, однако понимал, что
Танаквиль была способна на все ради того, чтобы удержать мужа. Могла она опуститься и до
таких низких поступков - лишь бы Дориэй почувствовал себя неуверенно и стал искать в ней
опору. Воздев руки в небу, Танаквиль запричитала:
- Дориэй, Дориэй, вспомни, что мои предки основали когда-то Карфаген. Карфагенские
боги ничуть не хуже греческих, и они подсказали мне, что ты очень изменился и готов
совершить страшную ошибку. Разве не я, о муж мой, помогла тебе сделаться царем Сегесты?
Так как же ты можешь теперь подозревать меня в коварстве и лживости?
Дориэй пнул ногой труп собаки и крикнул:
- Судьба и боги, а также мой великий предок Геракл и мой собственный меч помогли
мне стать царем, а вовсе не ты, Танаквиль! Если ты и помогла мне, то лишь потому, что боги
использовали тебя как слепое орудие, и я ничем не обязан тебе. Я отлично знаю, что ты
околдовала меня, чтобы я заключил с тобой противоестественный брачный союз и сделал тебя
царицей. Ты всегда стремилась к власти и мечтала о царственном муже!
Танаквиль смерила его злобным взглядом, сделала непристойный жест и сказала:
- Если я чего-нибудь и хотела, то только тебя, Дориэй. Ты сам разжег во мне любовный
пыл, когда я уже привыкла к одиночеству и смирилась со своей судьбой. Но ты очень
ошибаешься, если думаешь, что можешь отшвырнуть меня ногой, как ненужную тряпку.
У дворца уже собралась небольшая толпа, которая с любопытством прислушивалась к
интересной беседе. Вскоре на порог вышла и Арсиноя с ребенком на руках. Увидев ее,
Танаквиль воскликнула, глотая слезы гнева:
- Меня не проведешь! Во всем виновата вот эта девка! Но ты совсем потерял разум,
Дориэй, если рассчитываешь на нее больше, чем на меня.
Я возмутился из-за Арсинои и сказал:
- Не впутывай невинную женщину в свои семейные свары, Танаквиль. Арсиноя и я
ничего тебе не сделали, а ты просто злая старуха, мечтающая очернить всех и каждого.
Танаквиль саркастически рассмеялась ткнула в меня пальцем и закричала:
- Неужели ты настолько слеп, что не видишь дальше собственного носа?
Я оскорбился и ответил:
- Отчего же! Например, я вижу местных царя и царицу, которые своей ссорой
развлекают весь город!
После этой неприятной истории мой страх стал посещать меня еще чаще, и я чувствовал
себя, как запутавшаяся в сетях рыба. Когда наступало полнолуние, я становился таким
беспокойным, что даже ходил во сне, а потом просыпался в самом неожиданном месте и с
удивлением озирался по сторонам. Раньше ничего подобного со мной не случалось. Я думал,
что это Артемида преследует меня, и испробовал множество способов, желая помешать самому
себе покидать комнату ночной порой. Все было бесполезно. Когда я выходил из дому,
стражники не решались меня разбудить, но говорили мне потом, что я шел так, как будто вовсе
и не спал, и даже сердито отвечал, когда ко мне обращались. Интересно, что кошка Арсинои
ходила за мной по пятам, и иногда я просыпался на улице именно от прикосновения кошки к
моим голым ногам. Когда Арсиноя родила нашего сына, она совсем перестала обращать
внимание на бедное животное, так что, наверное, кошке хотелось подружиться со мной, тем
более что жизнь ее в Сегесте была наполнена страхом, поскольку городские собаки приходили
в бешенство от одного ее запаха.
Однажды снова случилось так, что я проснулся в полночь от того, что свет луны падал
мне прямо на лицо, и увидел, что стою перед загородкой священной собаки. У входа сидела на
каменных ступенях девочка-нищенка, которую Танаквиль вызвала когда-то из толпы для
утешения Кримисса. Она оперлась подбородком о руки и, глубоко погрузившись в свои мысли,
смотрела как зачарованная на луну. Меня тронуло то, что есть еще кто-то, кого луна заставляет
бодрствовать, хотя это и была только маленькая девочка.
Когда подошла пора ежегодной церемонии, ее в соответствии со старинным обычаем
отдали в жены священному псу. Она испекла свадебный торт и разделила его со своим
супругом. С той поры она жила поблизости от псарни и получала еду из дворцовой кухни -
как рабы и служанки. Ей некуда было уйти, так как она была из бедного рода и к тому же
сирота.
- Почему ты не спишь, маленькая девочка? - спросил я и сел рядом с ней на ступеньках
лестницы.
- Я вовсе не маленькая девочка, - ответила она, - мне уже десять лет. Я супруга
Кримисса и избранница богов.
- Как же тебя зовут, избранница богов? - шутливо спросил я.
- Эгеста, - решительно ответила она. - Ты должен был бы это знать, Турмс, хотя ты и
чужой здесь. Но мое настоящее имя Анна.
- Почему ты не спишь? - снова спросил я. Она озабоченно посмотрела на меня и
сказала:
- Пес Кримисс очень болен. Он лежит, тяжело дышит и ничего не ест. Я думаю, он уже
очень стар и просто не хочет больше жить, так что ему все равно, ухаживаю я за ним или нет. А
когда он умрет, люди свалят на меня вину за его смерть.
Она показала мне следы от укусов на своей худенькой руке и плача добавила:
- Он даже не хочет, чтобы я прикасалась к нему, хотя раньше мы были хорошими
друзьями. Мне кажется, у него болят уши. Он часто трясет головой, но когда я трогаю его, тут
же хватает меня зубами.
Она открыла дверь псарни, и я увидел, что старая священная собака лежит, тяжело дыша,
на соломе, а перед носом у нее стоит нетронутая чаша с водой. Она открыла глаза, которые
блеснули в свете луны, но у нее уже не хватило сил оскалить зубы. Кошка Арсинои как тень
скользнула мимо меня и начала осторожно крутить вокруг священной собаки. Но Кримисс не
обращал внимания даже на нее. Анна испугалась и хотела прогнать кошку, однако я удержал ее,
желая посмотреть, что будет дальше.
Кошка попила воды из чаши Кримисса, успокоилась, потерлась о шею собаки и начала
лизать ее ухо. Как ни странно, собака ничуть не протестовала.
- Это чудо, - сказал я. - Ведь совершенно очевидно, что эти священные животные
знают друг друга. В Египте кошку так почитают, что можно смело убивать всякого, кто посмеет
хоть чем-то обидеть ее. Правда, я не знаю, за что египтяне так ценят этих зверьков.
Удивленная девочка сказала:
- Мой супруг болен и чувствует боль, а кошка сумела успокоить его лучше, чем я. Это
твоя кошка?
- Нет, - ответил я. - Это кошка моей жены Арсинои.
- Ты говоришь об Истафре, жрице богини, которая убежала из Эрикса? Так это она твоя
жена?
- Да, - кивнул я. - Я говорю о ней. У нас недавно родился сын. Ты, наверное, видела
его?
Девочка прикрыла рот рукой и засмеялась, но потом сразу же посерьезнела и спросила:
- А разве это твой сын? Почему же тогда Дориэй все время носит его на руках, а эта
женщина ходит следом, держась за полу царского плаща? Впрочем, я признаю, что она
действительно очень красива.
Я сказал со смехом:
- Дориэй наш друг. Он в восторге от мальчика, потому что у него нет наследника. Но и
мальчик, и женщина принадлежат мне.
Девочка с удивлением покачала головой, повернулась ко мне и задала странный вопрос:
- Если бы я была красавицей, ты согласился бы взять меня на руки и приласкать? Мне
так хочется плакать!
Выражение ее худенького девичьего личика тронуло меня, я погладил ее по щеке и
ответил:
- Я прямо сейчас возьму тебя на руки и постараюсь утешить, раз ты этого хочешь. Я
также часто чувствую себя несчастным, хотя у меня есть жена и сын... а может быть, они-то
всему и виной.
И я взял ее на руки, и она прижалась мокрой от слез щекой к моей груди, обхватила меня
за шею, глубоко вздохнула и сказала:
- Мне так хорошо. Никто не обнимал меня с тех пор, как умерла моя мать. Я люблю тебя
больше, чем Дориэя, и больше, чем этого гордеца Микона, которого я как-то попросила прийти
и взглянуть на Кримисса, а он мне на это сказал, что привык лечить людей, а не собак. И еще
спросил, кто ему за это заплатит.
Внезапно она еще крепче обняла меня и прошептала:
- Турмс, я очень прилежна и легко учусь всему, я хорошо переношу побои и мало ем.
Если собака сдохнет, не мог бы ты позаботиться обо мне и приставить нянькой к твоему сыну?
Я удивился и ответил:
- Хорошо, я поговорю с Арсиноей. А ты умеешь нянчить детей?
- Да, мне приходилось ухаживать за недоношенным ребенком, и я сумела выкормить его
козьим молоком, так как мать отреклась от него. Еще я умею прясть и ткать, стирать одежду,
готовить и гадать на куриных косточках. Я могу тебе пригодиться, но больше всего я хотела бы
быть красивой.
Я взглянул на ее смуглое большеглазое личико и мягко сказал:
- Любая девушка может стать красивой, если захочет. Ты должна научиться почаще
мыться, как это делают греки, содержать в чистоте свою одежду и красиво причесывать волосы.
Она немного отодвинулась от меня и призналась:
- Но у меня нет даже гребня, и это мое единственное платье. Перед торжеством меня
вымыли и причесали, натерли благовониями и одели, но как только свадебный торт был съеден,
наряд у меня отобрали. Не могу же я голой ходить к колодцу, чтобы выстирать свое платье.
Из сострадания я пообещал ей:
- Завтра же я подарю тебе гребень и что-нибудь из одежды моей жены. У нее и так
слишком много нарядов.
Наутро, впрочем, я и не вспомнил о ней. День выдался по-летнему жаркий, солнце пекло
немилосердно и воздух был совершенно неподвижен. Все собаки Сегесте выли в своих
конурах, а многие сорвались с цепи и убежали из города. Стаи птиц вылетали из лесов и
устремлялись к далеким голубым горам. Сыновья Танаквиль пришли посоветоваться с матерью
и заперлись с ней в ее комнате, а незадолго до полудня Дориэй призвал к себе Арсиною вместе
с мальчиком и потребовал:
- Мне надоело ждать решения богини. Я хочу знать ее волю! Ты несколько раз
отделывалась от меня отговорками, но теперь я настаиваю, чтобы ты показала свое искусство
жрицы. От тебя зависит, начну я завтра поход на Эрикс или нет.
Я попытался образумить спартанца:
- Ты, Дориэй, пьян или болен. Неужто ты всерьез собираешься воевать с Карфагеном?
Дориэй ответил мне:
- Ах так! Значит, и ты, Турмс, имеешь отношение к подброшенной к моему порогу
падали в окровавленной тряпке? Но даже тебе не удастся запугать меня и заставить сойти с
пути, указанного мне богиней!
- Осторожнее, Турмс, не раздражай его, - шепнула мне Арсиноя. - Ты же видишь, что
он не в себе. Я постараюсь его успокоить. Мне он верит.
Вспотев от волнения, я стоял за дверью и старательно прислушивался к их разговору, но
не сумел разобрать ни единого слова. Мне казалось, что знойный воздух вбирает в себя и
глушит все звуки. Город молчал, даже собаки перестали выть; солнце потемнело и стало
кроваво-красным. Вся Сегеста была залита таким странным сиянием, какого никто еще никогда
не видел.
В конце концов скрипнула дверь, и Арсиноя вышла из комнаты, держа на руках спящего
ребенка. Лицо ее было мокрым от слез. Дрожащим голосом она сказала:
- Турмс, Турмс, Дориэй совсем обезумел! Он считает себя богом, а во мне видит
морскую богиню Фетиду. Он думает, что она приняла мой облик. Мне с трудом удалось
уговорить его поспать. Сейчас он храпит с открытым ртом, но когда проснется, то непременно
убьет тебя и Танаквиль, чтобы избавиться от вас.
Я не верил собственным ушам и принялся упрекать ее:
- Это ты не в себе, Арсиноя. Может, у тебя кружится голова от этой жары? С какой стати
ему убивать меня? Я еще понимаю, если он захочет избавиться от Танаквиль, которая давно
ему надоела, но я-то тут при чем?
Арсиноя охнула, закрыла рукой глаза и сказала:
- Ах, Турмс, это моя вина, но, клянусь тебе, я хотела как лучше и вовсе не думала, что он
лишится разума. Видишь ли, Дориэй отчего-то воображает, будто наш мальчик - его сын И
наследник. Поэтому он хочет убить тебя и Танаквиль и жениться на мне. И он не считает это
преступлением, поскольку ощущает себя богом. Но я совсем не желаю становиться его женой,
ведь он настоящий сумасшедший. И с Карфагеном ему никогда не справиться... Нет, я думала,
все будет как-то иначе.
Я схватил ее за плечо, встряхнул и спросил:
- О чем это таком ты думала и почему Дориэй мог предполагать, что мальчик - его
сын?
- Не кричи так, Турмс, - попросила Арсиноя. - Вечно ты придираешься ко всяким
пустякам, вот и сейчас позабыл, что речь идет о твоей жизни. Ты ведь сам знаешь, каким
упрямым бывает Дориэй, когда вобьет себе что-нибудь в голову, а придумать он может все, что
угодно. Ему с самого начала казалось, что малыш похож на него, а тут еще я решила пошутить
и кисточкой нарисовала ему в паху такой же знак, какой, по уверениям Дориэя, имеют от
рождения все истинные гераклиды. Я вовсе не добивалась того, чтобы Дориэй отодвинул тебя в
сторону, я только хотела, чтобы он сделал мальчика своим наследником.
Она увидела мое лицо, поспешно шагнула назад и пригрозила:
- Если ты, Турмс, ударишь меня, то я пойду и разбужу Дориэя. Я думала, что он будет
молчать об этом, но он захотел отобрать меня у тебя и после рождения мальчика ненавидит
тебя так, что даже не хочет дышать с тобой одним воздухом.
Мне казалось, что мысли мечутся у меня в голове, как рой гудящих пчел, и каждая из них
жалит меня. Я давно должен был догадаться, что Арсиноя что-то задумала и это "что-то" куда
серьезнее, чем ее обычные капризы и хлопоты из-за нарядов и драгоценностей.
Сердце подсказывало мне, что она говорит правду и что Дориэй хочет меня убить.
Арсиноя заварила крутую кашу, а я волей-неволей буду ее расхлебывать. Внезапно у меня
внутри все похолодело, и я спросил:
- А теперь ты, наверное, хочешь, чтобы я пошел и перерезал ему горло, пока он спит? Но
ответь сначала, как это тебе удалось его усыпить?
Арсиноя посмотрела на меня широко открытыми глазами и сказала с невинным видом:
- Я держала его за руку и уверяла, что во сне он может увидеть богиню. А ты что себе
навоображал, Турмс? Или ты забыл, что Дориэй давно уже не совсем мужчина? С некоторых
пор он ведет себя весьма своеобразно...
Арсиноя вдруг сильно побледнела, глаза ее налились слезами, и она сказала:
- Турмс, если ты когда-нибудь сомневался в моей любви к тебе, то теперь ты уже не
имеешь на это никакого права. Если бы ты мне был безразличен, я бы промолчала и позволила
ему убить тебя. Ты часто обижаешь меня и подозреваешь в неверности, а Дориэй помог бы мне
избавиться от тебя. Но я не хочу терять тебя, о Турмс, ибо моя любовь не умерла... и я не
желаю зла даже Танаквиль, которая всячески оскорбляет меня и, кажется, ненавидит.
По-моему, про Танаквиль она заговорила только потому, что та как раз подходила к нам.
Я же был так изумлен происходящим, что заметил карфагенянку лишь тогда, когда услышал ее
слова:
- Тебе, Истафра, я обязана своим замужеством, но тебе же я обязана и своим несчастьем,
потому что теперь ты пытаешься ограбить меня, отняв моего мужа. Но Дориэй тебе не по
зубам, запомни! Эта рыбка сорвется у тебя с крючка, хотя ты давно охотишься за ней. Я
уверена, что не было никакой Фетиды, а была только ты, ловко заманивавшая наивного Дориэя
в свои сети!
- Танаквиль, - сказал я, желая не допустить возможного скандала. - Я понимаю, что
ты не любишь Арсиною, но поверь: на корабле ее то и дело рвало, потому что она была на
первых месяцах беременности, ее волосы слиплись от морской воды, от нее дурно пахло, и она
совсем перестала следить за собой. Так неужто ты считаешь, что такая замарашка могла бы
понравиться Дориэю?
Но оказалось, что, сказав это, я больно ранил самолюбие Арсинои.
- Что ты знаешь о чудесах богини, Турмс? - возмутилась она. - В этом Танаквиль куда
умнее тебя. То, что случилось на море, случилось только по воле богини, потому что она давно
хотела явиться кому-нибудь в облике морского божества.
Танаквиль бросила на меня злобный взгляд и прошипела:
- Если бы у тебя достало ума, Турмс, ты бы взял вот этот подсвечник и разбил бы им
голову Арсиное! Этим ты бы спас себя от многих неприятностей. Но сейчас не время вести
пустые разговоры. Что ты намерен делать, Турмс?
- Да, что ты теперь намерен делать, Турмс? - поинтересовалась и Арсиноя.
У меня в голове все еще больше перепуталось.
- Почему я вообще должен что-то делать, когда во всем виновата только ты одна?! Ну,
хорошо! Конечно же, я могу взять меч и воткнуть Дориэю в шею, если он сейчас и впрямь
крепко спит, но имей в виду, что мне совсем не хочется поступать так, потому что Дориэй был
моим другом.
Арсиноя умоляюще сложила руки:
- Пожалуйста, пересиль себя и убей этого противного Дориэя! Тогда ты сможешь
забрать себе собачью корону, перетянуть на свою сторону войско, которое собрал Дориэй,
чтобы идти на Эрикс, и помириться с Карфагеном. Я опять стану жрицей в Эриксе, и наш сын
вырастет в богатстве и довольстве.
Танаквиль сострадательно покачала головой:
- Эта женщина лишилась разума, если полагает, что тебя, Турмс, никто ни в чем не
заподозрит, когда Дориэя найдут с перерезанным горлом. Ладно, так и быть, я возьму все эти
неприятные хлопоты на себя. Троих мужей я уже спровадила на тот свет и не вижу причин
оставлять в живых четвертого. В конце концов я просто обязана оказать ему эту услугу, тем
более что он задумал погубить меня и навлечь несчастье на весь Эрикс. А сейчас уходите
отсюда вместе со своим щенком - мне пора заняться делом.
И она затолкала нас в нашу комнату, где мы молча ждали развития событий. Я
рассматривал личико своего сына, пытаясь понять, почему Дориэй пришел к мысли о
фамильном сходстве с ребенком. Я пристально разглядывал младенца и все больше укреплялся
в мнении, что рот мальчика - это мой рот, а нос его - это нос Арсинои. Я даже взял зеркало
Арсинои и долго сравнивал свое лицо с чертами лица малыша.
Но внезапно мы услышали подземный гул, страшнее которого мне прежде слышать не
доводилось. Пол у нас под ногами заходил ходуном, его плиты на наших глазах покрывались
трещинами, мебель срывалась со своих мест, а стены качались. Арсиноя схватила сына и
прижала его к груди, я обнял их обоих, и мы устремились к выходу и выбежали на улицу через
покосившиеся ворота. Мимо нас стремглав промчалась испуганная кошка Арсинои. Земля
опять содрогнулась, и одна из стен дворца рухнула.
- Дориэй мертв, - сказал я, - эта земля была его наследственным владением, и она
покачнулась от горя, когда он умер. Может, он действительно происходил от богов, хотя мне и
трудно в это поверить, ибо от него пахло человеческим потом и из его ран текла человеческая
кровь.
Арсиноя повторила:
- Дориэй мертв. - И сразу же спросила: - Турмс, что теперь с нами будет?
Испуганные люди тащили куда-то свой скарб, и скот мычал и блеял, носился по улицам,
но воздух уже посвежел, ветер был приятным и прохладным, и я почувствовал, что сбросил со
своих плеч некий груз. Тут из царского дворца показалась Танаквиль - в разорванной в знак
траура одежде и с посыпанной пеплом головой, она горестно причитала, и ей вторили оба ее
сына, которые шли за ней. Однако люди кругом были слишком напуганы, чтобы обращать на
них внимание.
Арсиноя и я присоединились к этой троице и отправились в покои Дориэя, где застали
Микона с его лекарской сумкой. Он удивленно разглядывал мертвого царя Сегесты, который
лежал на своем ложе с почерневшим лицом, его язык жутко распух и вывалился изо рта, а на
губах пузырилась пена.
- Если бы это случилось летом, когда много пчел, - высказал свои соображения
Микон, - я бы решил, что одна из них ужалила его в язык. Это может случиться с пьяным,
когда он засыпает с открытым ртом, или с ребенком, который кладет в рот ягоду вместе с
пчелой. Я не знаю, почему, но язык Дориэя распух и задушил его.
Оба сына Танаквиль в один голос воскликнули:
- Это перст судьбы и удивительнейшее совпадение. Ведь наш отец погиб точно такой же
смертью! И все же это хорошо, что Дориэй умер. Мы немедленно подпишем новый договор с
Карфагеном и выберем в цари кого-нибудь из местной знати. Мы с братом очень соболезнуем
нашей матери, но Дориэй был все-таки чужестранцем, а обычаи, которые он хотел завести
здесь, совсем не годились для Сегесты.
Они вопросительно посмотрели на меня и сказали:
- Кто-то сейчас должен пойти и сообщить о случившемся войскам, а также приказать
юношам Дориэя, чтобы они в знак печали сложили оружие и разошлись по домам на все время
траура.
Я резко ответил:
- Только не просите меня об этой услуге, ибо я не собираюсь ни во что тут вмешиваться.
Как только тело Дориэя будет сожжено на погребальном костре, я покину Сегесту, потому что
этот город так и не стал мне родным.
Сыновья Танаквиль злобно переглянулись и сказали:
- Да, Турмс, слова твои справедливы, ты и впрямь чужой в наших краях. Хватит с нас
пришельцев! Чем скорее мы покончим с ними, тем лучше.
Однако Танаквиль, которая грустно смотрела на черное лицо Дориэя и его крепкое
стройное тело, предостерегающе подняла руку и тихо проговорила:
- После того, что случилось, мне многое стало безразлично. Многое - но не все. Турмса
я вам трогать запрещаю!
Тут Танаквиль, мгновенно постаревшая и осунувшаяся, обернулась к Арсиное:
- Да, пускай Турмс уходит с миром, но вот эту девку богини мы отошлем обратно в храм
в Эриксе, чтобы ее наконец-то наказали за побег. Она - собственность храма, она - его
рабыня, а сын рабыни - тоже раб и тоже принадлежит святилищу. Так пусть же его оскопят и
сделают из него жреца или танцовщика, и пусть примерно накажут его мать, эту беглую
рабыню!
Смертельно испуганная Арсиноя прижала ребенка к груди и воскликнула:
- Ты не можешь этого сделать, Танаквиль! Я навлеку на твою голову гнев богини.
Танаквиль сурово улыбнулась, дотронулась рукой до лица Дориэя, чтобы отогнать мух,
собирающихся возле его глаз и губ, и сказала:
- Гнев богини уже обрушился на меня. Я потеряла Дориэя и теперь уже не боюсь ни
людей, ни богов. Он был любимейшим из моих мужей.
Тут она перестала сдерживаться, сжала руку в кулак и так ударила себя по губам, что ее
новые зубы из слоновой кости сломались, а изо рта вытекла струйка крови. Она выплюнула
обломки зубов, вытерла кровь и принялась разрывать одежду у себя на груди, говоря и
причитая:
- Вы не знаете, какую любовь может испытывать стареющая женщина. Это не просто
любовь, но любовь, неотделимая от мук и страданий. Он мог бросить меня, и он должен был
умереть!
Оба сына Танаквиль испуганно посмотрели на нее и опасливо отодвинулись. Я же обнял
Арсиною за плечи и сказал:
- Я связан с Арсиноей и возьму ее с собой. Также я забираю и моего сына, несмотря на
ваши местные законы. И не пытайся мне помешать, Танаквиль, ибо я буду защищаться, и тогда
многим в Сегесте не поздоровится.
Я очень надеялся воспользоваться паникой, охватившей город, и нерешительностью
сыновей Танаквиль. Меня ничто бы не остановило, я готов был взяться за меч и еще раз
похитить Арсиною, и смерть не пугала меня, ибо я безумно любил эту женщину и своего сына.
Тут вперед выступил толстый и опухший от вина Микон. Собрав все остатки воли, он заявил:
- Я тоже чужой в Сегесте, и я не намерен лгать вашим правителям, которые вскоре
призовут меня засвидетельствовать смерть Дориэя и потребуют объяснить, отчего
...Закладка в соц.сетях
