Жанр: История
Турмс бессмертный
...угие предзнаменования, так что
многие старики прямо говорили моему отцу, что я - будущий лукумон. Но Порсенна всякий
раз отвечал им:
- Несмотря на искушение, я никогда не называл себя лукумоном, потому что я не
лукумон. Разум, мужество и чувство справедливости - вот главное, что отличает человека
достойного от труса и глупца. Сострадай страждущему, поддерживай слабого, умей окоротить
наглеца, облегчи кошель корыстолюбца, позволь пахарю владеть землей, которую он
обрабатывает, защищай свой народ от грабителей и прочих мерзавцев. Это заповеди, которых
мне достаточно, дабы управлять Клузием. Чтобы их усвоить, не нужно быть лукумоном. Если
мой сын и впрямь родился лукумоном, то ему придется самому отыскать себя и свой город. Так
делали все лукумоны прежних времен. Никто не может быть лукумоном только по
происхождению. Лишь достигнув сорока лет, лукумон находит в себе силы для самопознания и
добивается признания от других. Вот почему я должен отказаться от своего сына.
В тот год, когда мне исполнилось семь лет, отец взял меня с собой в Сибарис - самый
культурный греческий город во всей Италии - и там поручил заботам своего старого друга,
решительно запретив ему говорить мне что-либо о моем происхождении. Видимо, Ларсу
Порсенне нелегко далось такое решение, ибо я был его единственным сыном - моя мать
умерла, когда мне было всего, три года, и отец не захотел больше жениться. Однако он считал
своей обязанностью посвятить сына своему народу и не хотел, чтобы я стал ложным
лукумоном.
Я думаю, он собирался издалека следить за тем, как я взрослею, и заботиться обо мне, но
тут внезапно разразилась война между Кротоном и Сибарисом, и Сибарис прямо-таки стерли с
лица земли. Там жили четыреста семей, и спаслись только женщины и дети, которые успели
отплыть на кораблях в Ионию, в Милет. Разумеется, друг моего отца отправил меня с ними, ибо
до Этрурии я бы один не добрался, а в Сибарисе, захваченном кротонцами, меня ожидала
участь раба. Сам же он погиб, сражаясь, как и все прочие мужчины, хотя про жителей Сибариса
и говорили, что они были изнежены и привыкли к роскоши и наслаждениям.
Друг Ларса Порсенны даже в этом крайнем случае не посмел нарушить обещание, данное
им моему отцу, и не стал рассказывать о том, кто я, людям, плывшим со мной в Ионию на
одном корабле. Впрочем, всем им было не до меня и моего происхождения - у них и своих
забот хватало. Как только окончился траур по разрушенному Сибарису, его чудом спасшиеся
жители превратились в докучливых просителей, от которых каждый город прямо-таки мечтал
избавиться. Тем временем отец мой погиб - на охоте раненый кабан сбил его с ног и так
истерзал клыками, что Ларс Порсенна скончался от потери крови. Он всегда был здоров и
силен, и ему не было еще и пятидесяти лет. Слава о нем, я думаю, будет жить вечно, пока на
земле останется хоть один этруск.
Приходили ко мне как-то сестры моего отца; они хотели познакомиться со мной, но даже
не попытались обнять, а их дети смотрели на меня большими удивленными глазами. Они
уверяли меня в том, что охотно поделятся со мной отцовским наследством, сокровищами, не
требуя никаких доказательств моего происхождения, но когда я сказал им, что вернулся в
Клузий вовсе не за наследством, вздохнули с видимым облегчением. Им было бы трудно
убедить своих достойных супругов согласиться на новый раздел имущества, хотя у нас и
принято, что женщина владеет имуществом и наследует все наравне с мужчиной. Наши
женщины настолько самостоятельны, что гордый своим происхождением мужчина всегда
называет имя матери рядом с именем отца. От своих теток я узнал, что мое собственное имя
звучит как Ларс Турмс Ларкхна Порсенна, поскольку моя мать была из древнего рода
Ларкхнов.
О ней говорили, что она была очень красивой, но замкнутой женщиной; представители
знатных этрусских родов вообще отличаются любовью к одиночеству. Отец же происходил из
иной семьи - куда более молодой и многочисленной. Он смог посвататься к ней только тогда,
когда добыл на войне славу и трофеи. Правда, говорили также, что как-то моя мать, будучи еще
совсем девочкой, бросила ему яблоко, забавляясь у реки с подругами.
Мои родственники, с которыми меня связывали теснейшие кровные узы, оставались для
меня чужими. Они не сторонились меня, но разговаривали со мной не больше, чем другие. Они
с любопытством ждали дня испытаний.
Летом юноши города усиленно готовились к осенним спортивным состязаниям. Среди
молодых людей находили самого красивого и самого сильного, чтобы он представлял Клузий
на тех играх, где по обычаю выбирали ведущий город Союза сроком на один год. Счастливец
получал венок, а также священный круглый щит города и священный меч, чтобы привыкнуть
пользоваться ими. Впрочем, старики говорили, что исход соревнований уже на протяжении
сотен лет не имел никакого политического значения. Победитель получал в награду девушку,
предназначенную для жертвоприношения, немедленно давал ей свободу, и его город до
будущей осени занимал почетное место в Союзе.
Я рассеянно слушал все эти рассказы о стародавних обычаях, потому что мне никак не
удавалось разобраться в себе и отыскать в своей душе кого-то лучшего, чем Турмс, сын Ларса
Порсенны. Я жил в прохладных тихих покоях среди изумительных ваз и статуй, спал на мягком
ложе, пил вино и ел вкусную еду, так что со стороны могло показаться, что у меня было все.
Однако же мне чего-то недоставало, и это "что-то" мне следовало обрести в глубинах моего
собственного "я". Если бы я знал, чего именно мне не хватает! Напрасно стучался я в ворота
моего сердца.
Временами мне казалось, что я начинаю кое-что понимать, и тогда чувствовал себя
счастливым. Но потом я снова ощущал, сколь тяжело и неповоротливо мое тело, сколь велика,
его власть надо мной. В ночи, когда на небе появлялась круглая луна, меня в моих снах
навещала полубезумная и взбалмошная богиня-девственница. На ее узком лице я читал угрозу.
Бывала у меня и Рожденная из морской пены; она искушала меня своими золотыми волосами и
белым телом. Она хотела, чтобы я вновь был связан с землей и удовлетворился судьбой
простого смертного.
И все-таки я готов повторить, что это было самое счастливое лето моей жизни. Когда же
наступила осенняя пора, мною овладело глубокое уныние и я уже не испытывал никакой
радости. В назначенный день я в сопровождении послов моего города отправился в путь к
священному озеру. Мне не полагалось ни идти пешком, ни ехать на лошади или осле, так что
меня отвезли туда в закрытой повозке, в которую были запряжены белые волы. Их головы
украшала красная бахрома, и я мог любоваться ими, когда осмеливался чуть-чуть раздвинуть
тяжелые занавески.
В этой же повозке и таким же образом были недавно вывезены из храма моего города оба
белых обелиска. Еще один раз предстоит мне спать на ложе богов и вкушать их пищу - когда
холодный, смертельный пот выступит у меня на лбу. И я, Турмс, спешу закончить это
повествование, чтобы успеть выполнить все, что мне предначертано.
КНИГА X
Пир богов
1
На праздник осени собралось много людей из разных краев Этрурии, но ступать на
священную землю и жить в священных хижинах разрешалось только посланникам городов и их
свите. Вольсинии, большой и богатый - однако неосвященный - город, раскинулся на холме
в половине дня пути от озера. Он славился своими ремесленниками и товарами; праздник осени
также приносил городу немалую прибыль. В самих же священных Вольсиниях, что на берегу
озера, торговля была запрещена.
В первый день праздника меня проводили в дом Совета, где собрались посланники
двенадцати городов. Только двое из них были лукумонами, пятеро других сами так называли
себя, один был царем, избранным народом, а четверо остальных представляли Советы своих
городов; среди них был и посол Клузия. Кое-кто выглядел очень молодо, например, Ларс Арнт
Велтуру из Тарквиний, который прибыл сюда вместо отца; на всех красовались священные
плащи их городов. Собравшиеся с интересом поглядывали на меня. Одеты они были одинаково,
сидели и стояли, кто где хотел, не оказывая друг другу почестей.
Я откинул полу плаща, прикрывавшую голову; вот оно, первое, самое простое для меня
испытание. Когда посланники встречались со мной взглядом, каждый пытался как-нибудь
привлечь мое внимание - поманить пальцем, моргнуть, улыбнуться или нахмурить лоб. Свои
плащи они вывернули наизнанку, чтобы я не мог угадать по знаку города, откуда они. И тем не
менее я сразу же нашел глазами двух лукумонов. Не могу объяснить, почему, но я был
совершенно уверен, что угадал правильно - я даже улыбнулся при мысли о том, что игра
оказалась такой простой.
Я подошел к ним и сначала склонил голову перед стариком из Вольсинии, а потом -
перед стройным лукумоном из вечно холодной Вольтерры. Это был мужчина крепкого
телосложения не более пятидесяти лет от роду. Быть может, я узнал его по взгляду, а быть
может - по морщинкам на лбу. Он держался настороженно и с большим достоинством, старик
же мягко улыбался. Остальным собравшимся я лишь приветливо кивнул.
Лукумоны посмотрели друг на друга и поднялись мне навстречу. Старший сказал:
- Я знаю тебя, Ларс Турмс. В эти дни ты сможешь повсюду ходить свободно, куда и
когда хочешь, по священным и неосвященным местам. Если желаешь - принимай участие в
жертвоприношениях. Смотри состязания. Все двери будут перед тобой открыты. Тебе не
придется открывать их самому.
Лукумон из Вольтерры дружески дотронулся до моей руки.
- Неплохо бы тебе подготовиться, Турмс, - сказал он. - Никто не может принудить
тебя к этому, но истинному лукумону такая подготовка не помешает. Ведь скоро тебе
предстоит узнать то, чего ты раньше не знал.
- Как мне надо готовиться, отец? Как мне готовиться, братья? - спросил я.
Старик засмеялся и ответил:
- Это уж тебе решать, Турмс. Кто-то ищет одиночества в горах, кто-то - самого себя в
людской толпе. Путей много, но все они ведут к одной цели. Может, ты будешь не спать, может
- не есть. Бодрствование иногда помогает человеку увидеть то, чего он обычно не замечает.
Можно также пить вино, напиваться допьяна - так, что ноги откажутся слушаться тебя, пить
снова, засыпать, а проснувшись, выливать из себя то вино, которое выпил. Можно любить
женщин, изнемогать от сладострастия и блаженства и видеть вещие сны. Жаль, что я уже
слишком стар, чтобы повторить этот путь. Очень жаль, но теперь ничего не изменишь.
Лукумон из Вольтерры сказал:
- Человеческий мир чувств богат, с его помощью можно достичь вершин удовольствия.
Если бы не наше умение наслаждаться, мы бы постоянно скучали и тосковали, и жизнь казалась
бы нам однообразной и безрадостной. Однако помни, Турмс, что голод, жажда и
неудовлетворенное влечение к женщинам тоже способны придать жизни особый пряный
аромат - надо только уметь не переступать грань. Впрочем, каждому свое, и я не буду спорить
и настаивать на том, что вечно голодный испытывает невероятное наслаждение. Я не знаю,
каков будет твой путь, я могу лишь поведать о своем собственном.
Больше они ничего не сказали, но по их сияющим взглядам я понял - в глубине души
они уже признали меня. Им, лукумонам, не требовалось больше никаких доказательств, но
обычай вынуждал их испытать меня, а я должен был за несколько дней праздника осени до
конца познать себя. Таков был тяжкий долг каждого истинного лукумона.
В этот же день я наблюдал, как они вбивали новый блестящий медный гвоздь в
посеревшую от старости колонну в Храме судьбы. Она была вся покрыта гвоздями, и шляпки у
некоторых позеленели от времени. Но на колонне оставалось еще много места, а это означало,
что боги по-прежнему благосклонны к этрусским городам.
В течение трех следующих дней обсуждали внешнеполитические вопросы и ход войны
Вейи против Рима. Цере и Тарквинии обещали поддержать жителей Вейи оружием и людьми.
Говорили также о греках, и Ларс Арнт на примере Популонии и Ветулонии пытался доказать,
что рано или поздно с эллинами придется воевать. Но слова его не нашли отклика. Ни один из
лукумонов вообще не принимал участия в разговорах о сражениях, так как лукумоны признают
только необходимость защищать собственный город в случае крайней опасности. Даже
присутствие на военных советах частично лишает их божественной силы. Пока остальные
спорили, старец из Вольсиний шепнул мне на ухо:
- Пускай они дерутся с Римом, если им так хочется. Рима им все равно не одолеть. Ты-то
хорошо знаешь, что Рим - это город твоего отца, связанный с твоим родным городом тайными
узами. Если Рим падет, падет также и Клузий. Я покачал головой и сказал:
- Мне пока известно очень мало. Посвященные в Клузий ни о чем таком не
рассказывали.
Он положил мне руку на плечо:
- Какой ты сильный и красивый, Турмс. Я счастлив, что смог увидеть тебя перед
смертью. Ты рядом - и я чувствую себя помолодевшим... Не слишком доверяй посвященным.
Большинство из них просто заучивают наизусть мудрые книги и вызубривают заклинания и все
тонкости ритуалов жертвоприношения - ничего другого они не знают и не умеют. Еще не
пришло время открывать тебе это, но я стар и в другой раз могу попросту забыть рассказать
сыну Ларса Порсенны кое-что весьма важное. Твой отец покорил Рим и правил там несколько
лет, вникая во все городские дела. Ему должны были наследовать Ларс Таркон или же его сын,
но римляне убедили своего властителя, что лучше им править самим, а не терпеть
самоуправство пришлого неумного царя. Ведь когда-то они пытались даже его убить - так он
был им ненавистен. В священной пещере Эгерии твой отец встретил старейшую весталку,
которая прочла и истолковала ему предсказания. Он поверил мудрой женщине и добровольно
отрекся от Рима, однако же по знамению, полученному им, связал судьбу Рима с судьбой
Клузия. В случае, если Клузию будет угрожать опасность, Рим обязан помочь ему. Так
записано в священных книгах Рима, и это подтверждено на пиру богов. Ларс Порсенна считал
такое соглашение куда более значительным и важным, чем любой государственный договор,
который можно легко нарушить - особенно если учесть, что в Риме к слову народа
прислушиваются. Разумеется, патриции и консулы всегда стремились к тому, чтобы эта
договоренность не получила широкой огласки, ибо римляне горды и независимы. Но древние
народы знают о соглашении и помнят об узах, связывающих Рим с Клузием.
И еще, - продолжал он, - Клузий не может участвовать в войне с Римом, а обязан
выступить в его защиту, если разбушевавшиеся соседи задумают стереть город с лица земли.
Нет, тиррены, разумеется, должны время от времени наказывать зазнавшийся Рим, ему надо
пройти через страдания, чтобы окрепнуть, но если Риму будет грозить полное уничтожение со
стороны этрусков, то Клузий непременно защитит его и не станет объединяться со своими
соотечественниками, ибо иначе погибнет сам. Таков священный долг Клузия, и даже боги
сходили как-то на землю, чтобы подтвердить это. Единственное напоминание о таком
соглашении сохранилось в условиях заключения торговых сделок; ни одна из них не может
быть совершена римлянином, если в документ не включены следующие слова: "Это земля
Порсенны", или "Это дом Порсенны", или "Это собственность Порсенны". Недаром же
когда-то Рим со всем движимым и недвижимым имуществом принадлежал Ларсу Порсенне.
Мне вспомнилось, как удивлялся я столь странному обычаю, которому должен был
следовать в Риме каждый, кто хотел придать торговой сделке законную силу. Я также понял,
почему судьба привела меня в священную пещеру, почему она показалась мне знакомой и
почему я умылся там холодной родниковой водой. Я шел по стопам отца, и старшая весталка
знала, кто я.
Целых семь дней посланники обсуждали внутренние вопросы Этрурии и решали
пограничные споры. На душе у меня становилось все легче. Я не избегал людей, я с радостью и
интересом бродил повсюду и смеялся, и кричал вместе с другими зрителями на ритуальных
состязаниях. Но когда меня узнавали, я тут же оказывался один-одинешенек в центре круга, и
все взирали на меня вопросительно и с испугом. Поэтому иногда я искал-таки одиночества,
желая лучше разобраться в происходящем. Несколько раз я просыпался на вершине горы под
звездами. Я не испытывал ни голода, ни жажды; радость вошла в мои плоть и кровь, она
пронизывала все мое существо, и никакие заботы больше не тяготили меня. Если же в мою
душу все-таки закрадывалась тревога, то довольно было взгляда, прикосновения или
дружеского слова одного из лукумонов, чтобы я успокоился и перестал томиться
неизвестностью.
Потом начались жертвоприношения и проводимые одновременно с ними ритуальные
игры. Жертвоприношения совершались в храме, а состязания проходили на стадионе за
каменным ограждением. Лукумоны и посланники городов сидели на двенадцати священных
валунах, устланных мягкими подушками; все, кому дозволено было находиться на освященном
поле, стояли небольшими группками за спинами посланников своих городов, а остальные
толпились на склонах холма и на крышах домов; казалось, все жители покинули Вольсинии и
переселились в пригород. На состязаниях не разрешалось ни шуметь, ни даже громко
разговаривать, так что игры проходили в глубокой тишине.
Я тоже принял участие в жертвоприношении богу молнии; меня выбрали, и я должен был
совершить этот обряд на каменном столе богов. Я постриг себе волосы, поймал сетью
маленьких рыбок в священном озере и собственными руками выкопал из земли луковицы.
Молитвы произнес жрец молний из Вольсинии, потому что я их не знал. Затем он сообщил
городам о знамениях, которые были замечены в храме на острове в прошлом году. Только для
Вейи знамение было неблагоприятным: ярко-красная молния блеснула в той части неба,
которая сулила несчастья. Другим же этрусским городам можно было не опасаться серьезных
бедствий.
В один из дней на мою долю выпало выбрать из большого стада жертвенную овцу. Все
животные были прекрасные - чистые и здоровые. Самка, на которую пал мой выбор,
послушно брела за мной до самого алтаря и покорно подставила свою шею под кремневый нож
жреца. Когда кровь вытекла в жертвенные чаши, жрец разрезал овце живот и вынул печень.
Печень оказалась без изъянов, нужного цвета, вот только куда больше обычного. Жрец не стал
изучать ее, ища знаки и предзнаменования, а оглянулся на других священнослужителей, и все
они, почтительно посмотрев на меня, склонили передо мной головы, а потом отошли в сторону.
Их поведение показало мне, что они безоговорочно признали меня лукумоном.
На следующий день лукумон из Вольсиний пригласил меня к себе. Когда я пришел,
старика дома не оказалось, а в его прихожей сидел какой-то человек; подавшись вперед, он,
будто напряженно ожидая чего-то, смотрел прямо перед собой неподвижными незрячими
глазами. Услышав мои шаги, он сказал:
- Ты ли это, раздатчик даров? Возложи ладони на мои глаза, исцелитель.
Я ответил, что я не лекарь, а всего лишь гость хозяина этого дома. Но слепой не поверил
мне. Он настойчиво повторял свою просьбу, и я из простого сострадания положил ладони на
его глаза. Он крепко схватил мои запястья и долго не выпускал их. Я почувствовал, как из меня
перетекает в него неведомая сила и с каждым мгновением я все слабею и слабею: у меня
закружилась голова. Наконец я отнял руки. Он глубоко вздохнул и, продолжая сидеть с
закрытыми глазами, поблагодарил меня.
На ложе в покоях лукумона лежала бледная, как труп, девочка - совсем ребенок. Держа
руки над миской с углями, она подозрительно и молча посмотрела на меня. Я спросил ее, где
лукумон, и она ответила, что старик вот-вот вернется, указала мне место на краю собственного
ложа и попросила подождать.
- Ты больна? - спросил я.
Вместо ответа девочка откинула покрывало и показала свои ноги. Я увидел, что икры у
нее совсем высохли. Девочка была красивая, но очень худенькая. Она рассказала мне, что ее
бодал бык и после этого она стала калекой. Ей было тогда семь лет. Раны и переломы
вылечили, но ходить она так и не смогла. Без малейшего стеснения девочка показала мне
шрамы, оставшиеся на бедрах от рогов быка, и испуганно прошептала:
- Ты такой добрый и красивый, раздатчик даров. Пожалуйста, разотри мне ноги. Едва ты
подошел ко мне, как они заболели.
Я не умел разминать мускулы так, как это делают лекари и банщики, но мне приходилось
в молодости помогать тем, кто много занимался борьбой или бегом, - после долгих
упражнений мышцы у них всегда сильно болели. Да и меня самого частенько растирали после
боев и состязаний, так что я знал, как это делается. Мне казалось, я лишь слегка прикасался к
ногам больной, однако она непрерывно стонала. Я хотел было подняться и уйти, но она сказала:
- Нет-нет, прошу тебя, не уходи, мне совсем не больно.
А у меня все больше кружилась голова. Наконец появился старый лукумон и спросил:
- Что ты делаешь, Турмс? Зачем мучаешь бедную девочку?
Я ответил:
- Она сама меня об этом попросила.
- А разве ты помогаешь всем, кто просит? И подаешь каждому просящему милостыню?
Или ты не знаешь, что есть хорошие и дурные нищие? Есть люди, которые страдают по своей
вине, и есть те, которые страдают безвинно. Может, ты умеешь различать их?
Я подумал и ответил:
- Девочка страдает не по своей вине, но дело вовсе не в этом. Когда я вижу, что человеку
плохо, мне не важно, добрый он или злой, виноват он или невиновен; в меру своих сил и
умения я помогаю каждому. Не нужно быть особенно мудрым, чтобы понять это.
Лукумон кивнул, собрался мне возразить, однако передумал, ударил в бронзовый гонг и
велел принести вина. Потом он сказал:
- Ты очень бледный. Тебе плохо?
Голова у меня шла кругом, а руки и ноги дрожали от переутомления, но я ответил, что
чувствую себя превосходно. Мне оказали великую честь, когда пригласили войти в дом
лукумона, так что я не имел права стенать и жаловаться, портя старому человеку настроение.
Мы выпили вина, и мне стало лучше. Время от времени лукумон внимательно смотрел на
девочку, а та вообще не спускала с него глаз, как будто ожидая чего-то. Потом в покои вошел
лукумон из Вольтерры и поздоровался с нами. Старик собственноручно налил ему вина в
черную глиняную чашу, опять взглянул на девочку и сказал ей:
- Встань, дитя мое, и иди!
К моему великому удивлению, девочка улыбнулась в ответ и стала шевелить ступнями;
потом она села опираясь обеими руками о ложе, и наконец, покачиваясь, встала на ноги. Я
хотел подойти поддержать ее, но старец жестом остановил меня; мы втроем сидели, затаив
дыхание, и смотрели на девочку. Она сделала неуверенный шаг, потом еще один и осторожно
пошла вдоль деревянной крашеной стены. Смеясь и плача, она кричала:
- Я могу ходить, вы видите, я могу ходить! - Потом она протянула ко мне руки и
неуверенно двинулась, через всю комнату. Приблизившись, девочка опустилась на пол и стала
целовать мои колени. - Лукумон, - прошептала она, задыхаясь, - ты лукумон!
Так же, как и она, я был удивлен этим неожиданным выздоровлением; не слишком веря в
то, что произошло, я дотронулся до иссохших мышц на ее ногах и сказал, качая головой:
- Это чудо!
Старый лукумон добродушно засмеялся:
- Ты его совершил, сила идет от тебя, лукумон.
Я закрыл лицо руками:
- Нет-нет, не смейся надо мной.
Старец кивнул лукумону из Вольтерры. Тот шагнул к двери и позвал:
- Войди и покажи свои глаза, ты, который веришь! Мужчина, сидевший прежде в
прихожей, вошел, прижимая к глазам ладони. Время от времени он отнимал их, оглядывался
вокруг и снова поднимал руки к лицу.
- Я вижу! - сказал он наконец. Покорно склонившись передо мной, недавний слепой
воздел руку для божественного приветствия. - Ты сделал это, лукумон! - воскликнул он. -
Я могу видеть! Я вижу тебя и сияние вокруг твоей головы.
Старый лукумон сказал:
- Этот человек был слепым четыре года. Он защищал свой корабль от пиратов, и один
бородатый великан ударил его по голове. Борода затмила все небо. С тех пор он перестал
видеть.
Я огляделся вокруг и почувствовал, что выпил слишком много вина.
- Вы смеетесь надо мной, - сказал я с упреком. - Я ничего не сделал, ибо я ничего не
умею.
Оба лукумона одновременно проговорили:
- Могучая сила живет в тебе, и ты можешь воспользоваться ею... если, конечно,
захочешь. Пора тебе самому осознать то, что ты рожден лукумоном, а мы давно уже в этом не
сомневаемся.
Я смотрел на восторженное лицо девочки, на старика, который еще совсем недавно не мог
видеть, и не верил, что помог им именно я.
- Не надо! - упирался я. - Не надо мне такой силы! Я боюсь ее. Я всего лишь человек.
Старец сказал, обращаясь к исцеленным:
- Идите и принесите богам благодарственные жертвы. И помните: давайте другим - и
тогда обретете сами.
Он протянул руку и благословил их. Они ушли; девочка все еще нетвердо стояла на ногах,
и ее спутник поддерживал ее.
Лукумон вновь обратился ко мне.
- Ты рожден в образе человека, - сказал он, - поэтому ты человек. Но не забывай, что
ты еще и лукумон. Только сумей же наконец признаться себе в этом! Время пришло. Не
упорствуй, не обманывай себя, ибо это бесполезно и бессмысленно. Твои странствия
закончены.
Младший лукумон добавил:
- Рана постепенно затягивается, и кровь уже не течет, когда ты касаешься больного
места, о Турмс, который вернулся и который вернется когда-нибудь еще раз! Познай же самого
себя, поверь судьбе, назовись тем, кто ты есть.
Старец сказал:
- Лукумон умеет ненадолго или даже на целый день возвращать к жизни умершего, но
для этого ему нужно сосредоточиться и ни на мгновение не сомневаться в себе. Однако надо
помнить, что такое напряжение сокращает жизнь самого лукумона, а умерший, ожив,
страшится возвращения в небытие. Так что лучше не делай этого. Впрочем, ты можешь
вызывать духов и даже придавать им человеческое или звериное обличье, чтобы было легче
разговаривать с ними. Правда, для духов это весьма мучительно, и не стоит звать их без
крайней нужды. Не надо мучить их - иначе потом придется страдать самому.
Лукумоны говорили со мной ласково и доверительно, а я слушал их,
...Закладка в соц.сетях
