Жанр: История
Турмс бессмертный
... Но у меня было так тяжело на душе с тех самых пор, как я
разобралась в этой давней истории, теперь же я счастлива оттого, что не разлюбила Анну, хотя
мать все время ругала мне ее. О, как бы я хотела, чтобы не Арсиноя, а Анна родила меня! Тогда
сейчас у меня был бы братик или сестричка.
Последние слова Мисме переполнили чашу моего терпения. Во мне бушевали такие
ярость и ненависть, что я призвал всех подземных богов и проклял Арсиною при жизни и после
смерти за ее жестокое преступление. Она разлучила меня с моим ребенком, она издевалась над
ни в чем не повинной Анной! Нет, не было ей прощения! Проклятие мое оказалось таким
ужасным, что Мисме в испуге закрыла уши руками. Замолчал я лишь тогда, когда в груди у
меня возникла тупая боль: я понял, что Анна давным-давно умерла и мой ребенок бесследно
исчез. Искать его было бы напрасной тратой времени, потому что владельцы финикийских
домов терпимости умели хранить свои тайны. Если Анна и впрямь попала в один из них, то
освободиться она бы уже не смогла. Арсиноя знала, что делала.
В конце концов я немного успокоился и осознал, что очень пугаю Мисме, когда изрыгаю
такие страшные ругательства и корю сам себя. И я сказал:
- Ты права, тебе действительно лучше не ходить к этой женщине. Мы придумаем
что-нибудь другое, и зависеть от нее ты не будешь.
Несмотря на эти мои уверения, я пребывал в отчаянии, потому что не в силах был
защитить Мисме. Мне приходилось надеяться лишь на ее сообразительность и изворотливость.
Я шепотом объяснил, где закопана золотая воловья голова, и строго-настрого запретил
пытаться продать ее прямо в Риме. Я посоветовал Мисме отколупывать от нее золотые
пластинки и сбывать их в каком-нибудь этрусском городе - тогда, когда другого выхода не
будет. Затем я поцеловал ее, обнял и проговорил:
- Мой дух всегда охраняет меня, так что не волнуйся за мою жизнь и заботься отныне
только о себе. Надеюсь, ты тоже находишься под опекой какого-нибудь божества, которое не
даст тебя в обиду. Прощай, Мисме!
Она дала мне обещание вести себя осторожно и осмотрительно и не ходить больше ко мне
в тюрьму, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, и мы расстались.
А ночью мне приснился странный сон - будто в моем подземелье появилась сгорбленная
старушка, которая прикрывала голову полой коричневого одеяния и смотрела на меня,
приставив к глазам растопыренные пальцы. Во сне я узнал ее и доверился ей, но очнувшись, я
никак не мог вспомнить, кто же это был. Однако сон отчего-то придал мне новых сил и вселил
в мою душу надежду.
В один прекрасный день мне приказали помыться и надеть чистую одежду. Затем меня
отвели в дом правосудия на допрос и суд. Меня спрашивали, почему этруски, которые грабили
все подряд, вбили защитные колья в моей усадьбе и пощадили ее. Я заявил, что и сам ничего не
понимаю и вряд ли смогу ответить на этот вопрос, потому что был в то время на Сицилии, в
рядах армии тирренов. В конце же я предположил, что все дело в моих многочисленных
друзьях-этрусках.
Было холодное утро, и у консула и квестора под табуретами стояли жаровни с углем. Они
раскинули полы своих плащей и постукивали ногами по каменным плитам, с трудом сдерживая
зевоту. В зале почти не было публики, так что никто даже не озаботился тем, чтобы показать
меня народу. На основании моего собственного признания судьи пришли к выводу, что я
виновен в измене в военное время; единственное, что их интересовало по-настоящему, - так
это возможность вынесения мне смертного приговора, ибо я не являлся римским гражданином.
В конце концов они пришли к выводу, что перед законом все равны - тем более что я владею
обширным земельным участком в границах Рима: это дало бы мне возможность получить
римское гражданство, если бы я подал соответствующее прошение. Однако они не смогли
приказать сбросить меня со скалы и протащить железным крюком по реке, так как
гражданином Рима я все же не был. Поэтому меня приговорили к наказанию плетьми и к
отсечению головы, хотя, конечно, предатель вроде меня и не заслуживал такой милости.
Исполнение приговора они несколько отсрочили - в надежде, что соберется побольше народу,
который и станет свидетелем казни. (Как известно, римляне очень любили подобные зрелища и
вечно приставали к сенату, требуя все новых и новых развлечений.)
Итак, я был обречен, ибо римское право не предусматривало помилования после
вынесения приговора, а к народу я обратиться не мог, потому что не имел римского
гражданства. И все же я совсем не боялся и не верил в свою скорую смерть, ибо после
знаменательного сна был полон радости и надежд. Кроме того, я помнил слова Герофилии: "Ты
вернешься из-за запертых дверей". Я думал, что, умерев, скоро вновь появлюсь на земле и
продолжу свои странствия, пытаясь отыскать и познать самого себя. Быть может, надеялся я,
другая моя жизнь будет более осмысленной. Об Анне я старался не вспоминать, потому что
помочь ей я был не в силах. Моя вина была похоронена в моем сердце.
И вот через несколько дней случилось то, чего я ожидал: двери моей темницы
распахнулись, и на пороге появилась старая женщина, которую я видел во сне. Голова ее была
закрыта коричневой накидкой, и она глядела на меня через пальцы так, чтобы я не мог видеть
ее лица. И только когда раб-стражник притворил дверь, она, присмотревшись ко мне
повнимательнее, опустила свою морщинистую руку, и я узнал старшую из весталок. Я часто
видел ее в цирке, где она восседала на одном из почетных мест.
Она негромким голосом обратилась ко мне:
- Ты тот, которого я ищу, имне знакомо твое лицо.
Я упал перед ней на колени и склонил голову. Она улыбнулась слабой улыбкой старой
женщины, прикоснулась к моим грязным волосам и спросила:
- Турмс, ты помнишь меня? Мы встречались в первый же день твоего прибытия в Рим, а
это было целых девять лет назад. Ты сам тогда нашел священную пещеру и источник, умылся
ледяной водой ивыбрал себе венок из плюща. Именно так ты идолжен был поступить, и уже
тогда я узнала тебя.
И еще она сказала:
- Боги по-прежнему доверяют мне сокровеннейшие тайны, и я слежу за тем, чтобы
жители моего города всегда узнавали волю бессмертных - особенно если Риму что-нибудь
угрожает. Тридцать лет храню я священный огонь и буду хранить его до самой смерти. И вот
однажды мне открылось, что страшные несчастья навлекла бы на Рим твоя казнь. Тебя нельзя
убить, тебя нельзя подвергнуть бесчестному наказанию. Тебя освободят, ибо это выгодно
римлянам, но помни, что Рим - это и твой город.
Я ответил:
- Не такой уж радостной была моя жизнь здесь. Мне тревожно и тоскливо, и я не боюсь
смерти.
Она слегка покачала головой и сказала с упреком:
- Мой дорогой сын, ты, который должен вернуться, твои странствия еще не окончены.
Ты не можешь пока забыться и отдохнуть.
Ее проницательные черные глаза были устремлены на меня, и она говорила:
- Забвение - это большое счастье. Но ты пришел на эту землю в облике человека не
ради себя самого. Ты должен был путешествовать и разглядывать мир, но сейчас все
изменилось, ибо тебе исполнилось столько лет, сколько нужно. Так надевай же на голову венок
из дубовых листьев и ступай на север. Ты обязан идти туда, ибо это предначертано.
- Но разве не ждут меня кнут и меч палача? - спросил я. - Я жду ответа, о мудрая
женщина.
Она гордо вскинула голову:
- Кончается зима, но танцоры весны и волчьего бога выронили свои щиты, как если бы
их вырвали у них чьи-то невидимые руки. Двенадцать Братьев Полей напуганы тем, что видят
повсюду великое множество мышей и ворон. Еще они говорят, что твои поля никогда не
побивались градом, зато солнечных лучей и дождя у тебя было вдоволь. Твой скот не
подвержен хворям, а твои овцы то и дело приносили по паре ягнят. Я знаю, Турмс, что твой бог
- чужой для Рима, но он столько раз предостерегал нас, что римляне, которые чтут свои
законы и своих богов, наконец поняли: он гневается из-за тебя. Мои соплеменники хотели бы
жить в мире со всеми божествами, но они не всегда знают, какие жертвы и кому следует
приносить. Недавно ко мне пришла жена одного почтенного сенатора и просила за тебя. Я не
сразу поняла, о ком она хлопочет, а когда разобралась, стала выяснять, что же с тобой
случилось и в чем твоя вина. Эта женщина посвящает римских матрон в тайны культа своей
богини, и меня насторожило, что мне ничего не открылось в то время, как ее богиня давно все
ей объяснила. Строитель моста заглянул по моей просьбе в свои книги и с легкостью отыскал
то место, которое относится к тебе. Сенату придется уступить, но только представители
древнейших родов знают, почему. Турмс, твой приговор отменен, и тебя даже не накажут
плетьми. Однако ты должен немедленно покинуть Рим. Иди на север. Там тебя уже ждут. Ждет
твое озеро, ждет твоя гора...
Она громко постучала в дверь. Появился стражник с кувшином воды, а вслед за ним -
кузнец, снявший с моих рук оковы. Старая весталка велела мне скинуть грязную одежду и сама
вымыла меня с ног до головы. Мои волосы она смазала оливковым маслом и заплела в косички.
Все это она проделала нежно ина удивление ловко. Затем она взяла у стражника корзинку,
достала хитон из самой тонкой шерсти и облачила меня в него. На плечи мне она накинула
такой же плотный коричневый плащ, какой носила сама, и напоследок увенчала меня венком из
увядающих дубовых листьев. - Теперь ты готов, - сказала она, - но помни, что надо блюсти
тайну, ибо народ ничего не должен знать. Те, кто во все посвящен, дали обет молчания.
Торопись же, о священный олень. Братья Полей ждут тебя и проводят до самой римской
границы, на другой берег реки. Если по городу поползут какие-нибудь слухи, я попытаюсь
объясниться с моим народом. Пойми, прежде такого не случалось, чтобы консул отменял уже
вынесенный приговор. Но я надеюсь, что римляне так ничего и не узнают.
Она за руку вывела меня из сырого тюремного подвала, и раб-стражник сам открыл нам
дверь и почтительно приветствовал мою спутницу. Когда мы вышли на площадь, был такой
густой туман, что Братья Полей в своих серых плащах и венках из колосьев показались мне
призраками. Весталка сказала:
- Вот видишь, как стоят за тебя боги. Они закрыли город туманом, чтобы ты мог уйти
незамеченным.
Она дотронулась до моего плеча и легонько подтолкнула меня, и я уже не повернулся к
ней, чтобы попрощаться. Я понимал, что эта старая женщина не ждет от меня никакой
благодарности и не собирается долго и торжественно прощаться. Туман и впрямь был какой-то
необычный, ибо заглушал и звук шагов, и скрип колес. Братья Полей окружили меня и бережно
поддерживали под руки, опасаясь, чтобы я не упал, - так ослабел я во время болезни.
Стражники на мосту отвернулись от нас, когда заметили, что мы подобно теням
приближаемся к ним. Последний раз миновал я римский мост, вдохнул едкий запах навоза и
услышал скрип досок, истертых подошвами тысяч людей. Туман был таким непроницаемым и
неподвижным, что я не мог видеть воды Тибра и до меня доносился лишь ласковый и
спокойный плеск его струй; река как будто прощалась со мной.
Я хотел свернуть к своей усадьбе, чтобы еще раз взглянуть на нее, но Братья Полей не
позволили мне этого, тихо сказав:
- Не волнуйся о полях. Не волнуйся о рабах. Не волнуйся о скотине. Мы все сделаем,
обещаем тебе. Не сворачивай с дороги.
Возле последнего пограничного столба на севере они подвернули свои плащи и аккуратно
присели на влажную от росы землю, окружив меня тесным кольцом. Туман начал редеть, и
повеял легкий ветерок. Братья Полей извлекли откуда-то ячменную лепешку, разделили ее
между всеми, кроме меня, и съели. Затем старший из них налил вина в глиняный кубок, и они
пустили его по кругу, и каждый сделал по одному глотку. Меня они опять не угостили.
Северный ветер усиливался и рвал туман в клочья, очищая небо. Когда взошло солнце и
осветило нас своими первыми мягкими лучами, Братья одновременно поднялись, подали мне
небольшой мешок с запасом еды на дорогу и осторожно направили меня через границу на
землю этрусков. Что-то в глубине моего существа подсказывало мне, что все идет как надо.
Северный ветер подул мне в лицо, кровь быстрее побежала по жилам, однако край, в который я
вступил, был мне незнаком.
7
Мой путь вел меня на север. Я был совершенно свободен, я сбросил с себя мою прежнюю
жизнь, как сбрасывают рваную одежду. Моя болезнь внезапно отступила, я почувствовал себя
легким, словно перышко, и будто летел над землей, а не ступал по ней. Восхитительно сияло
солнце, и глаза мои блуждали по голубому небу и зеленой блестящей траве. Я шел и улыбался,
и весна сопровождала меня, и пели птицы, и шумели ручьи, и иногда накрапывал мелкий
дождик...
Я свернул с большой дороги и шагал по узким тропам, останавливаясь для отдыха у
источников и слушая, как наигрывают на своих дудочках пастухи. Я шел на север. Стаи птиц
вились над моей головой, и по утрам я просыпался от криков диких гусей.
Я весь трепетал, предвкушая скорые радость и счастье. Я ни о чем не думал и ничего не
ждал, но что-то внутри меня говорило, что иду я в верном направлении - туда, где наконец-то
обрету самого себя. Я не пытался заглядывать вперед, потому что знал: придет время, и мне все
откроется. Я был так же беззаботен, как птицы над моей головой, летящие на север.
Я не торопился. Я отдыхал в шалашах пастухов и круглых крестьянских хижинах, иногда
мне случалось ночевать прямо под открытым небом, на склонах холмов, нагретых за день
солнцем. Я пригоршнями пил ключевую воду, я ел хлеб, полученный от Братьев Полей, и
чувствовал, как крепну и наливаюсь жизненной силой. Я точно помолодел, меня больше не
мучили сомнения, с каждым шагом тело мое очищалось от смертельной отравы прошлого, меня
ничто уже не угнетало, я ничего не хотел и ни о чем не думал...
Наконец на горизонте показались горы, над которыми проносились белые пушистые
облака, а потом я увидел перед собой плодородные поля, долины, виноградники и серебряные
рощи оливковых деревьев. Неподалеку, на вершине горы, был город; я хорошо рассмотрел
поросшую травой стену, каменную арку ворот и разноцветные крыши домов. Мои ноги
задрожали, и дрожь эта, показалось мне, передалась земле, на которой я стоял. Однако я не стал
сворачивать к городу, ибо должен был - я твердо знал это - подняться на самую вершину
соседней горы. Я карабкался вверх, продираясь через густой кустарник и распугивая птиц,
взлетающих прямо у меня из-под ног. У своей норы лежала лисица, при моем приближении она
вскочила и скрылась в зарослях. Я чувствовал, что вокруг очень много диких зверей... А потом
затрещали ветви, и я заметил гордого оленя с изумительной красоты рогами, который легко
помчался вверх по склону. Я спотыкался о камни, плащ мой разорвался, дыхание участилось,
но я, помогая себе руками, все полз и полз к вершине, чувствуя, что святыня уже совсем рядом.
И вот наконец я выпрямился и улыбнулся. Я уже не был самим собой, я стал частью этой горы,
этой земли, неба и воздуха.
Я увидел гробницы со священными обелисками перед ними и шалаши живописцев и
каменщиков. Я увидел священную лестницу, но не подошел к ней и не остановился, ибо
торопился подняться еще выше, туда, где, как и тут, я знал, всегда дул порывистый ветер. Небо
над моей головой было безоблачным, но ветер этот шумел у меня в ушах так, как будет он
шуметь через много лет - когда я в совершенно другом обличье стану подниматься по
лестнице к моей могиле, держа в руках черный сосуд с камешками одной из моих жизней. Даже
если эти записки пропадут, даже если меня подведет память, непременно я вспомню историю
моей жизни, как только взгляну на эти камни. Ветер, сильнейший ветер будет дуть в тот день на
горной вершине, а небо останется ясным и синим.
Далеко на севере раскинулось мое озеро, мое прекрасное большое озеро, блестевшее
среди голубых гор. Я узнал его, мне показалось даже, что я слышу шелест тростника, вдыхаю
знакомый запах береговых трав и пью его чистейшую воду. Потом я взглянул на запад, туда,
где голубым конусом возвышалась давно мне знакомая гора богини. И наконец я обернулся к
лестнице, обрамленной расписными колоннами, и к священной дороге, которая вела через
долину вверх по склону, усеянному квадратами возделанных полей, к моему городу. Эта страна
голубоватых холмов была моей страной и страной моего отца. Я хорошо помнил ее. Мои ноги,
мое сердце узнали ее сразу, стоило мне ступить на нее, а вот мозг успел за долгие годы многое
позабыть...
От радости у меня закружилась голова, и я опустился на колени и поцеловал землю, на
которой родился. Я поцеловал землю, мою мать, и поблагодарил ее за то, что после долгих
странствий мне удалось отыскать дорогу домой.
По небу носились, играя, светящиеся облачка; я, направляясь вниз, заглянул в темную
глубину жертвенного источника и подошел к гробницам. Я нимало не колебался. Положив руку
на круглую вершину могильной колонны, украшенной танцующими оленями, я прошептал:
- Отец, отец, твой сын вернулся.
Потом я сел на теплую землю перед гробницей моего отца, и меня охватило чувство покоя
и безопасности. Мне ничто больше не угрожало, и я с удовольствием рассматривал яркие
статуи богов на крыше городского храма, освещенные лучами заходящего солнца. Незаметно я
заснул, а пробудили меня посреди ночи сильнейшие раскаты грома. Я открыл глаза, увидел
зигзаги молний и подставил лицо ласковым струям дождя. Гром все грохотал, а потом
вздрогнула земля - это молния ударила в вершину горы. Я торжественно воздел руки к небу и
сплясал ликующий танец молний; я кружился так же исступленно, как тогда, когда танцевал
танец грозы по дороге в Дельфы.
Солнце стояло уже высоко, когда я проснулся, дрожа от холода, и торопливо поднялся,
растирая замерзшие руки. И тут я увидел, что меня окружает несколько живописцев и
каменотесов. Заметив мое движение, эти люди, как всегда пришедшие сюда трудиться и с
удивлением и испугом присматривавшиеся ко мне, вздрогнули и отступили, а страж гробниц
даже поднял, защищаясь, свой посох. В этот миг к нам приблизился жрец молний с венком на
голове, в широких священных одеждах. Он подошел прямо ко мне, наморщил лоб и вгляделся в
мое лицо. Потом он поднес левую руку к глазу, а правую поднял для приветствия.
- Мне кажется, я узнаю тебя, - сказал он взволнованно. - Тебя ваяли скульпторы и
писали художники. Так кто же ты и чего хочешь?
- Я искал и обрел, - ответил я. - Мои ноги сами привели меня сюда. Я, Турмс, сын
моего отца, вернулся домой.
Седовласый каменотес отбросил свое зубило и, расплакавшись, опустился на землю.
- Я узнаю его, - воскликнул он. - Наш царь наконец-то вернулся к нам, и он все так же
молод и прекрасен.
Он хотел было обнять мои колени, но я отстранился, сказав:
- Нет-нет, ты ошибаешься, я вовсе не царь.
Двое живописцев побежали в город, желая первыми принести туда весть о моем
прибытии. И тут опять заговорил жрец:
- Я видел молнии. Посвященные знали, что ты придешь к нам, еще девять лет тому
назад, но многие решили, что ты не отыщешь дороги. Однако никто не смел вмешиваться в
дела богов и выпрямлять твой путь. Один из наших авгуров уже приветствовал тебя, когда ты
прибыл в Рим, и дал о тебе знать посвященным, да и от верховного жреца молний получили мы
известие о том, что ты приближаешься. Нынче ночью молнии радовались твоему возвращению.
Ты истинный лукумон?
- Не знаю, - ответил я. - Просто я уверен, что я дома.
- Ты прав, - сказал жрец. - Знай же, что ты сын Ларса Порсенны. Возле его гробницы
ты и спал сегодня. Может, ты и не лукумон, но лицо твое лгать не может. Ты, безусловно,
древнего рода.
Я видел, что пахари в долине побросали свои плуги и воловьи упряжки и побежали к
священной дороге, чтобы поскорее подняться к нам на гору.
- Мне ничего не нужно, - сказал я. - Мне нужна лишь моя родина, ибо отныне жить я
могу только здесь. И не надо думать, что меня занимает наследство. Я не ищу власти. Расскажи
мне о моем отце.
- Твой город - это Клузий, - ответил жрец молний. - Это город черных сосудов и
многочисленных человеческих лиц. С тех пор как мы себя помним, наши скульпторы и гончары
увековечивали человеческие лица в обожженной глине, мягком камне и алебастре. Потому-то
так легко было тебя узнать. Ты увидишь скульптуру твоего отца, который покоится там, внизу,
в своей гробнице. Он запечатлен с жертвенным кубком в руках на крышке каменного
саркофага. В городе также есть его изображения.
- Расскажи мне об отце, - вновь попросил я. - Я все еще ничего не знаю о своем
происхождении.
Жрец ответил:
- Ларс Порсенна был могущественнейшим властителем нашей страны. Сам он никогда
не называл себя лукумоном, и мы стали звать его царем только после его смерти. Однажды он
захватил Рим, но не стал навязывать его жителям правителя, которого они недавно прогнали,
потому что он им не нравился, а посоветовал римлянам тот способ правления, который
существует в Клузий. В нашем городе есть два правителя, совет из двухсот человек и
избираемые всего лишь на год чиновники. Также мы прислушиваемся к голосу народа. Мы
полагали, что раз уж у нас нет лукумона, то нам не нужен и верховный владыка.
В молодые годы твой отец был очень любознательным и подолгу путешествовал, -
продолжал жрец. - Еще юношей он участвовал в походе этрусков на Киму. Когда мы
потерпели там поражение, он задал себе вопрос: "Что такое есть у греков, чего недостает нам?"
Поэтому позднее он ездил по греческим городам и внимательно изучал их обычаи.
Из-под каменной арки городских ворот вышла толпа людей в белых праздничных одеждах
и направилась к нам. Кое-кто успел уже приблизиться, но большинство удерживали на
почтительном расстоянии от нас страх и уважение. Крестьяне, опустив свои натруженные руки,
смотрели на меня и перешептывались:
- Лукумон, лукумон вернулся! Жрец повернулся к ним и заявил:
- Это сын Ларса Порсенны, который долго странствовал в далеких краях. Он даже не
знает, что такое лукумон. Не мешайте нам своей глупой болтовней.
Но крестьяне не умолкали и шумели все громче:
- Он пришел вместе с теплым дождем. Он пришел, когда луна начала полнеть. Он
пришел в день благословения полей.
Они наломали веток и принялись размахивать ими и кричать:
- Лукумон, лукумон опять с нами! Жрец молний раздраженно сказал мне:
- Твое появление смущает наш народ. Это нехорошо. Если ты лукумон, то тебе нужно
вначале пройти испытание и быть признанным, а это может произойти не раньше осени, когда
состоится священная встреча этрусских городов. Хорошо бы, если бы до тех пор жители Клузия
не слышали ничего о тебе.
Но толпа вокруг нас все росла, многие тяжело дышали, задыхаясь от быстрого бега: так
торопились они переодеться в праздничное платье и взглянуть на меня. Вскоре к нам подошли
авгуры с кривыми палками в руках и жрецы, прижимающие к груди сделанные из бронзы
изображения печени с вырезанными на них стихотворными строками и именами богов. Толпа
расступилась, и все они приблизились ко мне, желая вглядеться в мое лицо, но тут небо
затянуло тучами, и я оказался в тени. Только гора богини была по-прежнему освящена ярким
солнцем.
Позже я узнал, что жрецам в тот день пришлось очень нелегко. Они долго и до хрипоты
спорили друг с другом, потому что, хотя среди них и были посвященные, знавшие, что я
должен был появиться в Клузии, никто не мог сказать наверняка, лукумон я или только сын
Ларса Порсенны (последнее обстоятельство уже и само по себе обрадовало жителей города).
Конечно, все посвященные видели многочисленные знамения, но их недоставало для признания
меня лукумоном, тем более что сам я вовсе не намеревался называть себя так. Разрешить
сомнения могли бы только те двое лукумонов, которые были тогда еще живы. Вдобавок ко
всему многие просвещенные тиррены вообще перестали верить в существование священных
лукумонов. Этот скептицизм был особенно распространен в приморских городах, где
чувствовалось сильное греческое влияние.
Жрецы бы с удовольствием отвели меня в сторонку, где нам удалось бы поговорить без
свидетелей, однако этому помешали ликующие горожане, трубящие в трубы, бьющие в медные
цимбалы и размахивающие трещотками. Юноши, смеясь и напевая, принесли для меня из храма
носилки бога, украшенные миртом, фиалками и плющом. Бесстрашно подойдя ко мне, они едва
ли не силой усадили меня на двойную подушку и попытались поднять носилки, однако тут я
наконец опомнился, рассердился и оттолкнул их.
Флейты и барабаны сразу умолкли. Юноши со страхом смотрели на меня и, морщась от
боли, потирали плечи, хотя я, как мне показалось, едва прикоснулся к ним. Вскинув голову, я
подошел к священной лестнице и стал неторопливо спускаться по ней. В то же мгновение
солнце снова показалось из-за туч, и лучи его упали прямо на меня и на ступени передо мной.
Когда солнечные блики заиграли на моих волосах, толпа снова начала кричать: - Лукумон,
лукумон вернулся! В этих словах не было ничего наигранного, ничего радостного - люди
просто воздавали мне божественные почести.
Жрецы молча последовали за мной, за ними двинулся народ; лица у всех были
сосредоточенные, и все очень старались не толкаться, понимая торжественность
происходящего. Так же медленно достиг я долины, пересек ее, поднялся по противоположному
склону и вошел в ворота моего города. Все это время солнце освещало меня и теплый ветерок
ласкал лицо.
Это прекрасное лето я провел в тиши и уединении в доме, который я получил от
городских правителей. Внимательные слуги всегда оказывались поблизости, если требовались
мне, и исчезали, как только нужда в них пропадала. Я прислушивался к себе. Я подолгу
беседовал со жрецами, которые рассказывали мне то, что положено было знать сыну Ларса
Порсенны. Но они же частенько говаривали:
- Если ты лукумон, то знания живут в тебе, а не в нас.
Это лето оказалось самым счастливым в моей жизни. Меня переполняли предчувствия, я
стремился познать самого себя. Посвященные поведали мне о моем рождении, о том, что я
появился на свет с лицом, затянутым пленкой. Были еще и др
...Закладка в соц.сетях
