Жанр: История
Турмс бессмертный
...тре.
Храм пожертвовал для костра благовония. Микон поджег огонь, восклицая:
- Во славу богини!
По совету жрецов мы не нанимали плакальщиц, а пригласили молодых девушек;
украшенные венками, они исполняли вокруг костра танцы богини и пели гимны в ее честь.
Высоко вверх, к ясному вечернему небу, поднимались языки пламени; чад сжигаемого тела
тонул в запахе благовоний. Не стыдясь слез, мы плакали от радости за Ауру и желали друг
другу столь же прекрасной и быстрой смерти в столь же священном месте. Но у меня в голове
все это время вертелся неотвязный вопрос: умерла бы Аура, коснись ее любой другой мужчина,
или невольным виновником ее смерти должен был стать я и только я?
После захода солнца костер стал гаснуть, окрасив напоследок пурпуром небо над ним.
Микон стал приглашать людей помянуть покойную, ко мне же подошел жрец храма и сказал:
- Настал твой черед готовиться к встрече с богиней.
Я думал, что нежданное несчастье отдалит мое бдение в храме. Но жрец возложил на меня
руки, и я вдруг понял, что теперь самое время для этого. Я ощущал жар догорающего костра,
вдыхал запах благовоний, видел темно-багровое море и первую звезду, появившуюся на небе, и
мне показалось, что я не впервые переживаю подобное мгновение. Я последовал за жрецом,
чувствуя себя так, будто ступаю, едва касаясь земли.
Жрец приказал мне раздеться и осмотрел меня. Кончиками пальцев он приподнял мне
веки, пристально вглядываясь в белки глаз, потом дунул мне в рот и наконец спросил, откуда у
меня на теле белые пятна от ожогов, но я не стал объяснять, что получил их во время пожара в
Сардах, когда горящий тростник летел на меня с крыш. Покончив с осмотром, жрец натер мне
подмышки, грудь и пах вызывающей жжение мазью и дал мне пахучие травы, которыми велел
натереть ладони и ступни. От его прикосновений я чувствовал, что тело мое становится
невесомым, как воздух. Меня переполнял такой восторг, что я едва сдерживал готовый
сорваться с губ смех.
Потом жрец помог мне надеть расшитый птицами и миртовыми листьями шерстяной
плащ, чтобы я не замерз во время моего бдения, и, сопроводив меня до ступеней храма, коротко
сказал:
- Иди!
- Что мне там делать? - спросил я.
- Делай, что хочешь, - ответил он. - Пройдет немного времени, и ты почувствуешь
изнеможение во всех твоих членах, твои веки сами собой закроются, так что ты не сможешь
открыть их, и ты заснешь, заснешь так крепко, как не засыпал никогда. Потом ты откроешь
глаза и встретишься с богиней.
Он подтолкнул меня к дверям храма, повернулся и ушел. Я оказался в темноте и стоял,
пока глаза мои не привыкли к слабому свету ночи, который проникал через отверстие в
потолке. Тогда я увидел пустующее возвышение богини. Перед ним стояло ложе на ножках в
виде львиных лап, и я, как только заметил его, сразу же ощутил слабость во всем теле. Я
вытянулся на ложе, чувствуя, как члены мои налились такой тяжестью, что я удивился, почему
это легкое ложе выдерживает мой вес и как это подо мной не разверзнется каменный пол. Глаза
мои закрылись, и я не смог бы открыть их, если бы даже захотел. Я знал, что не сплю, однако
проваливался все глубже и глубже, и так продолжалось бесконечно. Но вот наконец я открыл
глаза и увидел, что сижу на скамье на площади, залитой солнцем, переводя взгляд со стертых
каменных плит, которыми она выложена, на проплывающие мимо тени прохожих.
Я с любопытством осмотрелся по сторонам. Город и площадь были мне незнакомы. Надо
мной простиралось ослепительно синее небо, вокруг, не обращая на меня никакого внимания,
гомонили люди, занятые своими повседневными делами, крестьяне вели на рынок ослов,
навьюченных корзинами с овощами, а прямо рядом со мной старуха с морщинистым лицом
выложила на продажу несколько голов сыра. Я встал и пошел - и при первых же шагах понял,
что когда-то уже ходил по этому городу. Дома были отделаны цветными глиняными изразцами,
на дороге видны были наезженные колеи от повозок, а когда я свернул за угол, то увидел перед
собой храм с колоннами.
Я вошел в темную прохладу храма; сонный привратник махнул веткой и окропил меня
несколькими каплями священной воды. В тот же миг до меня донеслось тихое позвякивание.
Я открыл глаза и увидел, что лежу на ложе в храме Афродиты в Эриксе. Я знал, что мое
видение было лишь сном, хотя я не спал и мог поклясться, что все это наяву и что я узнал бы,
если потребуется, и площадь, и улицу, и храм с колоннами...
При звуках знакомого позвякивания я встрепенулся и сел на ложе, чувствуя себя как
никогда бодрым и свежим. На краю пустующего возвышения богини я увидел женщину в
богато расшитых одеждах, переливающихся всеми цветами радуги. Сверкающий венец у нее на
голове поддерживал покрывало, ниспадающее на ее лицо. Она пошевелилась, и я услышал все
то же позвякивание: это ударялись друг о друга ее браслеты. Она двигалась, она жила, она была
явью!
- Если ты богиня, - проговорил я, весь дрожа, - открой мне свое лицо.
Из-под покрывала послышался тихий смех:
- У богини много лиц. Чей облик ты хочешь увидеть, Турмс, поджигатель храмов?
Я засомневался: говорила и смеялась она, как человек, но никто в Эриксе не знал, что
когда-то в Сардах я поджег храм Кибелы. Только Дориэй или Микон могли выболтать ей это. Я
разозлился и сказал сквозь зубы:
- Не все ли равно, чей это будет облик! Здесь так темно, что я ничего не увижу.
- Недоверчивый! - рассмеялась она в полный голос. - Ты думаешь, богиня боится
света?
Тут она опять чем-то звякнула и высекла огонь, от которого зажгла стоявший подле нее
светильник. Привыкнув к темноте, я был на миг ослеплен его сиянием. Потом мои глаза
различили расшитые жемчугом узоры на ее одежде, а ноздри уловили исходящий от нее
нежный запах амбры.
- Ты такой же человек, как и я, - разочарованно протянул я. - Обычная земная
женщина. А я-то думал, что встречусь с богиней!
- А разве богиня не женщина? - возразила она. - Такая же точно, как все земные
женщины, и даже еще более? Чего ты хочешь от меня?
- Покажи мне свое лицо, - попросил я вновь, подходя ближе.
Она вся напряглась, и взгляд ее посуровел.
- Не дотрагивайся до меня, это запрещено!
- А что, я обращусь в пепел, - спросил я с насмешкой, - или упаду замертво на землю,
если до тебя дотронусь?
- Не шути этим, - предостерегла она. - Вспомни, как сегодня ты принес богине
человеческую жертву.
Мне стало не до смеха. Что-то в голосе этой женщины насторожило меня.
- Покажи мне свое лицо! - взмолился я опять.
- Изволь, - ответила она. - Но не забудь, что у богини много лиц.
Она сняла с головы сверкающий венец, подняла покрывало и, повернув голову к свету,
воскликнула:
- Ты узнаешь меня, Турмс?
И, потрясенный до глубины души, я узнал этот веселый голос, смеющиеся глаза и
округлое девичье лицо.
- Диона! - не поверил я. - Диона, как ты сюда попала?
На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль, что Дионе удалось убежать из Ионии и
по прихоти судьбы она очутилась в храме Афродиты в Эриксе. Только потом до меня дошло,
что со дня, когда Диона бросила в меня яблоком, утекло много воды. Она не могла остаться все
той же молоденькой девушкой, да и я не был уже тем восторженным юнцом, который ее любил.
Женщина вновь опустила на лицо покрывало и спросила:
- Так ты узнал меня, Турмс?
- Твой светильник едва мерцает, - сердито ответил я. - В лучах его я как будто видел
девушку, которую встречал когда-то в молодости в Эфесе. Но ты - не она. Ты не можешь быть
молодой.
- У богини нет возраста, - возразила она. - Богиня только кажется моложе или старше
- это кто как посмотрит. Итак, чего ты от меня хочешь?
- Будь ты богиня, ты знала бы это, не спрашивая, - разочарованно ответил я.
Придерживая одной рукой покрывало на лице, она повела другой, в которой держала свой
сверкающий венец. Я следил за ним, как завороженный, пока до меня не донесся ее голос:
- Ляг... Вытянись... Усни...
Она легко сошла с возвышения, стараясь не звенеть браслетами, которые охватывали ее
лодыжки, я же не отрывал глаз от венца у нее в руке. Вдруг она выпрямилась, открыла лицо и
вопросила:
- Где ты, Турмс?
Ее лицо у меня на глазах сделалось черным, лоснясь от мазей; ее голову украшало
изображение луны, у ее ног лежал лев. Я ощутил, как тело мое стягивают священные повязки
богини, как тогда, когда я скрылся в храме Артемиды от разъяренной толпы, готовой побить
меня камнями. Артемида и теперь стояла передо мной - на сей раз уже не тот свалившийся с
неба идол из черного дерева, а живая, страшная, со зловещей улыбкой на черном лице. Повязки
стягивали меня все туже, но когда я попытался освободиться от их пут, рука моя коснулась
лишь моего голого тела.
- Где ты, Турмс? - повторил женский голос надо мной.
Еле ворочая языком, я застонал:
- Артемида, Артемида!
И тут я почувствовал, что глаза мне закрывают неизъяснимо нежные ладони, тело мое
расслабилось, и страх покинул меня. Луна уже не имела надо мной власти.
- Освобождаю тебя от покорности чужой богине, если ты сам этого хочешь и клянешься
служить только мне, - объявил голос. - Отрекись от унылой луны, и я дам тебе радостную
свободу солнца!
В ответ я зашептал - или думал, будто шепчу:
- Ты, явившаяся из морской пены, ты сама дала мне войти в твой источник и позволила
прикрыть наготу твоими цветными повязками. Я был твой еще до того, как Артемида обрела
надо мной власть. Так не покидай же меня больше никогда!
Глухой гул наполнил мне уши, ложе закачалось подо мной, а голос повторил еще раз:
- Где ты, Турмс? Проснись! Открой глаза!
Но я так разнежился, что открывать глаза мне совсем не хотелось. Гул между тем
усилился и стал нестерпимым, а на языке я вдруг почувствовал привкус меди, и мне пришлось
приподняться на локте, чтобы выплюнуть изо рта обол. Я услышал, как монета со звоном
ударилась о камни, открыл глаза и снова увидел солнце и ослепительно голубое небо над
головой. Исполненный блаженства и покоя, я высвободился из объятий женщины, которую
ласкал. Она была совершенно обнаженной - как и я сам: только венок из цветов обвивал мою
шею.
А доносящийся откуда-то голос все так же настойчиво вопрошал:
- Где ты, Турмс?
Оглядевшись вокруг, я ответил:
- Я в прекрасном саду, который ограждают с одной стороны высокие кипарисы, а с
другой - мраморная балюстрада. Передо мной цветник и источник.
Я отдыхаю в этом саду на широкой мраморной террасе, залитой солнцем. Я лежу на
мягких подушках, подле меня - женщина. Улыбаясь мне, она тянет венок у меня на шее.
Кажется, до этого я никогда не встречал ее. Бронзовые от загара жнецы, идущие мимо сада в
поле, с любопытством посматривают в нашу сторону, но я их нисколько не стесняюсь. У меня
своя жизнь, совсем не та, что у них. Напряги я память, я бы наверняка вспомнил, кто я такой и
кто эта женщина у меня под боком. Но напрягаться мне лень. Я счастлив. Лучи солнца
освещают темные кипарисы. Сверкает белизной кожа моей подруги. Я рад, что рядом со мной
такой дивный живой человек.
- Закрой снова глаза!
Я повиновался. Гул в ушах походил уже на рев бури. Это мимо меня вихрем неслось
время. Голос же повелел:
- Турмс, осмотрись вокруг! Где ты сейчас?
Я огляделся по сторонам и ответил, потрясенный:
- Я вижу прекрасную долину среди покрытых снегом гор, вершины которых достигают
самого неба. Я лежу на лугу среди благоухающих трав. Но я один. Вокруг меня - ни жилья, ни
дороги, ни человека.
И тут до меня донесся отчаянно далекий шепот:
- Вернись, Турмс, вернись... Проснись, наконец! Где ты?
Я еще раз открыл глаза. Была ночь. Я стоял посреди незнакомых мне покоев и, затаив
дыхание, смотрел на Кидиппу, спящую на своем ложе. Рот ее был полуоткрыт - во сне она
вздыхала. Вдруг она вздрогнула, проснулась и при виде меня испуганно потянула на себя
одеяло, прикрывая свою наготу, но, узнав меня, улыбнулась и простерла ко мне руки. Я
подбежал к ней и крепко прижал ее к груди. Она порывалась закричать, но затихла в моих
объятиях и, не сопротивляясь, позволила мне делать с собой все, что я хотел. Однако ее девичьи
губы остались холодны, и сердце ее не забилось в такт с моим. И когда я отпустил ее, а она
стыдливо закрыла лицо руками, я понял, что она мне чужая, и у меня не было больше желания
дотронуться до нее. Наоборот, ее ледяная неприступность даже отталкивала меня.
Разочарованно вскрикнув, я отстранился от Кидиппы - и сразу будто провалился
куда-то, а когда снова открыл глаза, то увидел, что лежу на ложе в храме Афродиты в Эриксе.
Рядом со мной на краю ложа сидела сошедшая с возвышения богини незнакомка; она что-то
говорила мне, пытаясь согнуть и опустить мои руки.
- Что с тобой, Турмс? - спросила она, склоняясь к моему лицу.
Жесткая от шитья торжественная одежда жрицы лежала на полу вместе с покрывалом и
венцом. Она сняла также ожерелье и браслеты. На ней была только тонкая туника, а волосы
были зачесаны наверх. Из-за высоких тонких бровей глаза ее казались раскосыми. Я видел ее
впервые, но при этом у меня было такое чувство, будто я ее знаю. Мои руки расслабились и
опали, и я почувствовал изнеможение во всех членах, словно после тяжелой работы. Она
провела кончиками пальцев по моим бровям, потом коснулась моих глаз, губ и как бы
невзначай стала рисовать круги на моей груди. Я посмотрел на нее в упор. Она побледнела, и
вдруг я заметил, что она плачет.
- Ты что? - спросил я с беспокойством.
- Ничего, - огрызнулась она и резко убрала руки с моей груди.
- Почему же ты плачешь?
Она гордо вскинула голову, отчего несколько слезинок упало мне на грудь, и сказала:
- Я вовсе не плачу...
Потом она вдруг отвесила мне звонкую пощечину и зло осведомилась:
- Кто такая Кидиппа, чье имя ты повторял с таким упоением?
- Кидиппа? - переспросил я. - Эта та, из-за которой я сюда ехал. Внучка тирана
Гимеры. Однако я больше не чувствую к ней влечения. Богиня освободила меня от нее, как я и
хотел.
- Это хорошо, - раздраженно сказала она. - Очень хорошо. Так почему же ты не
уходишь, раз получил все, что хотел?
Она подняла руку, словно собиралась еще раз меня ударить, но я перехватил ее тонкое и
нежное запястье.
- За что ты бьешь меня? - спросил я. - Я не сделал тебе ничего плохого.
- Ничего плохого? - передразнила она меня. - Ни один мужчина не сделал мне
столько плохого, сколько ты. Ступай отсюда! Ступай и никогда больше не возвращайся в
Эрикс!
- Не могу же я уйти, когда ты сидишь рядом, - возразил я. - Кроме всего прочего, ты
держишь меня за плащ.
Полой моего плаща она закутала свои озябшие колени.
- Кто ты, собственно, такая? - спросил я, проводя рукой по ее белой шее.
Она вздрогнула и закричала:
- Не дотрагивайся до меня! Брр, что за мерзкие у тебя руки!
Но едва я попытался встать, она схватила меня за плечи и повалила обратно на ложе, а
потом наклонилась и крепко поцеловала меня в губы. Это было так неожиданно, что я не сразу
понял, что произошло. А когда я сообразил, она снова сидела на краю ложа с гордо поднятой
головой.
Я взял ее за руку и сказал:
- Давай поговорим как разумные люди. В чем дело? Почему ты плачешь и бьешь меня?
- Тебе незачем было искать помощи в Эриксе, - ответила она кисло. - Ты знаешь о
богине больше меня. Я - только телесная оболочка, в которую иногда вселяется богиня. Но
над тобой у меня нет никакой власти.
Я обнял ее и прижал к себе, ощущая через тунику ее нежное тело. По коже у меня
побежали мурашки, словно от холода. Меня охватило жуткое чувство, будто я нерешительно
переминаюсь с ноги на ногу у порога, за которым лежит пропасть.
- Скажи мне, как тебя зовут, - попросил я, - чтобы, разговаривая с тобой, я называл
тебя по имени.
Она завертела головой, так что ее рассыпавшиеся волосы упали на мою обнаженную
грудь.
- Узнай ты мое имя, ты сможешь повелевать мной, - сказала она. - Разве ты не понял,
что я принадлежу богине? Ни один мужчина не будет моим господином.
- Я все равно от тебя не отстану, - возразил я на это. - Когда человек начинает новую
жизнь, он берет себе новое имя. Вот я и нарекаю тебя новым именем: отныне ты Арсиноя, и это
имя дает мне власть над тобой.
- Арсиноя? - переспросила она. - Почему Арсиноя? У тебя что, уже была какая-то
Арсиноя?
- Да нет, - ответил я, - просто это имя пришло мне в голову. Но откуда-то оно должно
было взяться, ведь имена не возникают сами по себе.
- Арсиноя, - повторила она оценивающе. - А если я не хочу, чтобы меня так звали? И
по какому праву ты даешь мне новое имя?
- Арсиноя, - сказал я, - когда я сжимаю тебя в своих объятиях, когда укрываю тебя
шерстяным плащом, расшитым узорами с голубями богини, я чувствую, что ты самый близкий
мне человек, хотя я ничего о тебе не знаю.
На миг я задумался.
- Ты не гречанка, - продолжал я. - Я понял это по твоему выговору. Но ты и не
финикийка: у тех кожа цвета красноватой бронзы, а твоя - белая, как морская пена. Может
быть, твои предки - выходцы из Трои?
- А хоть бы и так! - дерзко ответила она. - Богиня не смотрит на то, кто какого
племени, у кого какое наречие и цвет кожи. Она выбирает тех, кто ей люб; безобразных она
превращает в красивых, а красивых в прекрасных. Вот скажи мне, Турмс, видишь ли ты сейчас
мое лицо таким, каково оно на самом деле?
Она повернулась ко мне, и, всмотревшись в ее черты, я изумленно воскликнул:
- Никогда еще я не видел такого живого и изменчивого лица, как у тебя, Арсиноя!
Каждое движение твоей души отражается в нем, как в зеркале. Теперь я понимаю, почему
богиня велит тебе принимать самые разные обличья, так что мужчина, погруженный в сон в ее
храме, видит в твоем лице ту, которую он любит или когда-то любил. Но, кажется, сейчас,
наяву и вблизи, я вижу твое настоящее лицо.
Отодвинувшись, она внимательно посмотрела мне в глаза.
- Турмс, - сказала она, - поклянись, что ты всего лишь человек.
- Клянусь богиней, что, как всякому человеку, мне знакомы голод и жажда, плотское
влечение и скука, - ответил я. - Но кто я - этого я тебе не скажу, потому что и сам не знаю.
А теперь ты поклянись, что не исчезнешь и не изменишь больше своего лица.
Она поклялась, а потом добавила:
- Иногда богиня и впрямь вселяется в меня, так что я сама себя не помню. Но чаще я
знаю, что обманываю людей, которые считают, что видят богиню в моем образе. Турмс, мне
порой кажется, что я не верю в богиню; мне хочется стать свободной и жить, как все. Но мир
для меня ограничен этой горой в Эриксе, и источник богини станет однажды моей могилой.
Тут она наступила на свои одежды, лежащие на полу, и, тряхнув головой, вздохнула:
- Ох, Турмс, зря я наговорила тебе все это. Я должна собрать свою одежду и украшения
богини и исчезнуть, чтобы ты верил, что я была только образом богини. Скажи, откуда у тебя
такая власть над людьми, что я не сумела вовремя покинуть тебя?
Между тем меня поразила одна странная мысль, и, дотронувшись до ее руки, до ее спины
и колен, я сказал:
- В моем последнем сне, если только это был сон, я очутился в спальне Кидиппы в
Гимере. Я обнимал ее так, как обнимают женщину, и она не отвергала моих объятий. Я
насытился ею, а потом она мне вдруг стала чужой, и я понял, что меня всего лишь опьянило
плотское желание и что у меня с ней нет ничего общего. Но то, что было, было на самом деле.
Кого же я тогда обнимал, если мое тело находилось тут, а не в Гимере?
Она взорвалась, негодуя:
- Оставь наконец в покое свою Кидиппу! Я и так о ней наслушалась больше, чем надо.
Вдобавок, - не скрывала она злорадства, - эта невеста не про тебя. Ее отцу богиня уже
напророчила, что к суженому ее повезет упряжка мулов, а впереди побежит заяц. Заяц - это
знак Регия , который господствует над проливом со стороны Италии, так же, как Занкла - со
стороны Сицилии. Брак этот выгоден карфагенянам: если Регий породнится с их союзником, на
водах пролива воцарится мир и греки не закроют его для других кораблей. Как видишь, богине
из Эрикса есть дело и до политики. Еще и поэтому я иногда не могу в нее верить.
Вообще говоря, - продолжала она, - храм в Эриксе сводит супругов на всем побережье
Западного моря. Любовь любовью, а умудренные жизнью люди часто устраивают здесь при
помощи жрецов браки по расчету. Не одного мужчину, не одну женщину вовремя явившееся
знамение привело в Эрике, а тут они во сне увидели свою половину, о которой прежде и не
подозревали. Ну, а непокорных богиня всегда обломает.
- А я? - вырвалось у меня. - Я тоже жертва чьих-то расчетов?
- Нет, Турмс, - прошептала она, приложив палец к губам. - Что-то, что сильнее меня,
влечет меня к тебе, так что у меня дрожат колени и я не в силах поднять с пола свою одежду и
украшения богини. Будущее страшит меня... Уж лучше бы я умерла!
- Я сам только что восстал из мертвых, Арсиноя, - сказал я. - Во рту у меня еще
остался привкус меди после того, как я выплюнул обол, который кто-то положил мне на язык,
чтобы мне было чем заплатить перевозчику. И у меня тоже такое чувство, будто с нами двоими
что-то случится.
Она всмотрелась с тревогой в просвет неба, видневшийся сквозь отверстие в потолке.
- Заря занимается, - покачала она головой. - Как же коротка была эта ночь! Мне пора.
И мы с тобой никогда больше не встретимся.
Но я не отпускал ее.
- Арсиноя, подожди, - попросил я. - Мы непременно должны встретиться. Скажи, как
это устроить?
- Ты сам не знаешь, что говоришь, - ответила она. - Мало тебе того, что одна уже
умерла, едва ты до нее дотронулся? Ты хочешь, чтобы я повторила ее судьбу?
Тут мы услышали шум птичьих крыльев: кто-то спугнул стаю голубей во дворе храма. В
следующее мгновение через отверстие в потолке к нашим ногам плавно опустилось маленькое
голубиное перышко. Я нагнулся и поднял его.
- Богиня ниспослала мне знак! - воскликнул я. - Она на нашей стороне! Даже если бы
я до этого не верил в нее, то сейчас бы поверил. Это чудесное знамение.
И я вдруг весь задрожал, охваченный неизъяснимым волнением, ощущая, что в недрах
моего существа скрыта лучшая часть меня самого, для которой нет неодолимых преград.
- Арсиноя, - сказал я, - ты создана для меня, а не для богини, а я - для тебя. Поэтому
волей или неволей я должен был приехать в Эрике, чтобы мы встретились. И вот я здесь,
свободный и полный силы. Если мы не увидимся днем - увидимся ночью: не знаю, где, не
знаю, как, но увидимся, и ничто в мире не сможет этому помешать.
Я помог ей собрать одежду и украшения. Она погасила светильник и вышла через узкий
проем в стене позади пустующего возвышения богини. Я же вытянулся на ложе, накрылся
шерстяным плащом и, погладив вышитых на нем голубей, стал смотреть на светлеющее небо.
Солнце стояло уже высоко, когда пришел жрец и разбудил меня, коснувшись моего плеча.
4
Когда я возвращался через двор храма, голуби порхали у меня над головой. В доме я
обнаружил следы вчерашней поминальной трапезы: лужи разлитого вина и черепки разбитых
чаш и кувшинов. Убитый горем Микон все еще спал глубоким сном, и я не мог его добудиться.
Танаквиль же была на ногах и безропотно отдала себя в распоряжение лекаря, который
вставлял ей новые зубы. Из ее десен сочилась кровь, но она, взбадривая себя вином, просила
врача не жалеть ее и крепче сжимать щипцы, подгоняя золотую пластинку. Тот восхищался ее
стойкостью и нахваливал свою работу. Когда наконец челюсть встала на свое место, он смазал
кровоточащие десны мазью из трав и получил плату за свой труд. Хотя мзда и так была
немалой, лекарь, стараясь заработать еще, предложил Танаквиль средство для чистки зубов,
притирания для лица, краску для ресниц и карфагенскую помаду.
Когда зубной врач ушел, я нетерпеливо схватил Танаквиль за руку и сказал:
- Поговорим, как взрослые люди. Тебе известны тайны богини из Эрикса, но и у меня
есть сила, о которой ты даже не подозреваешь. Вспомни, что случилось с Аурой, когда я до нее
дотронулся! Так ответь мне, кто та женщина, в чьем облике богиня является приходящим в
храм?
Испуганно озираясь, Танаквиль зашептала:
- Говори тише, хоть я и не понимаю, о чем речь.
- Она человек из плоти и крови, - продолжал я. - Кстати о плоти, не забывай, у меня
есть что рассказать о тебе Дориэю, чтобы он от тебя отвернулся, несмотря на твои новые зубы!
Поэтому будь со мной пооткровеннее и сообщи мне все, что о ней знаешь.
Подумав, она объявила:
- Останемся друзьями, Турмс, и я помогу тебе, чем смогу.
- Помоги мне вновь встретиться с женщиной из храма, - попросил я. - С глазу на глаз.
Как можно скорее, и лучше всего - днем.
- Но это запрещено, - сказала Танаквиль. - А кроме того, она же просто сосуд,
который богиня, если захочет, наполняет своим вином. Мужчины приходят и уходят, а вино
богини остается. Она только хорошо вышколенная рабыня богини.
- Все это неважно, - оборвал ее я. - Мне как раз и нужен пустой сосуд, чтобы я мог
наполнить его своим собственным вином.
Танаквиль испытующе посмотрела на меня своими умными глазами и, ощупывая новую
челюсть, призналась:
- Ну да, я посвящена в тайну, как ты сам догадался. По правде говоря, мне с той
женщиной не раз случалось подшутить над мужчинами, погруженными в сон богини. И это она
внушила Дориэю, что я прекраснее троянской Елены и что в моих объятиях его ждет неземное
наслаждение.
- Кто же она? - спросил я.
- Откуда мне знать, - ответила Танаквиль, пожимая плечами. - Таких, как она,
покупают детьми и воспитывают при храме. Думаю, выросла она в Карфагене и,
совершенствуясь, объездила много стран. Храмы часто обмениваются такими способными
жрицами. Но той, которая попала в Эрикс, выше уже не подняться. Она обречена жить жизнью
богини и вкушать все наслаждения богини, тюка у нее не иссякнут силы или она не тронется
умом. Не думай о ней, Турмс, не трать зря время! На самом деле она - распоследняя
распутница из всех, кого я знаю. Летом она любит скрасить жизнь морякам, погонщикам ослов
и пастухам. Нет, Турмс, забудь о ней. Уж на что я опытная и бывалая женщина - так она
намного опытнее и хитрее меня.
Ее слова насторожили меня, но я понял, что она нарочно говорит так об Арсиное, чтобы
отпугнуть меня и самой выпутаться из затруднительного п
...Закладка в соц.сетях
