Жанр: История
Черный ангел
...ядевшись по сторонам, он схватился за меч... Но у грека
хватило ума не бросаться на человека комплекции Джустиниани. Нотар отступил на пару
шагов и, убедившись, что прикрыт с тыла своими людьми, попытался улыбнуться. Потом
он ответил спокойным тоном:
- Пусть Бог рассудит, кто тут предатель - император или я. Разве не правда, что
ты носишь с собой письменное обязательство с тремя печатями, по которому должен
получить во владение Лемнос, если сумеешь отстоять город?
- А если и так? - спросил Джустиниани, бросив на Нотара быстрый взгляд и
стараясь найти подвох в словах грека.
Но Нотар с самым искренним видом воскликнул:
- Несчастный латинский глупец! Разве ты не знаешь, что император еще до начала
осады обещал Лемнос королеве Каталонии - за суда и отряды солдат? Ни один корабль
так и не появился, но каталонцы давно заняли остров. Тебе придется отвоевывать его,
если ты выйдешь живым из этой бойни.
Джустиниани затрясся, скорчился - и разразился жутким смехом.
- Греки есть и всегда останутся греками! - вскричал генуэзец, тяжело дыша. - Ты
готов поклясться на кресте, что не солгал мне?
Нотар вытащил из ножен меч и поцеловал крест на рукоятке.
- Как правда - то, что Бог будет судить всех нас по делам нашим, так верно и то,
что император Константин передал Лемнос во владение каталонцам и подтвердил это
золотой буллой. Ты заслуживаешь не княжеской короны, а шутовского колпака,
Джованни Джустиниани.
Могла ли отравленная стрела попасть генуэзцу в сердце в более подходящий
момент? Довольный Нотар вскочил на коня и отбыл. Пройдя через калитку в стене, я
приблизился к Джустиниани. Заметив, что я стою рядом с ним, он положил мне на плечо
тяжелую руку, словно ища опоры, и сказал:
- Предательство и обман всегда живут среди людей. Может, и в моем собственном
сердце тоже притаилась измена. Я сражался больше ради Генуи, чем ради императора. Но
сейчас я клянусь, что буду биться до последнего, пока есть хоть какая-то надежда, -
только для того, чтобы окружить свое имя немеркнущей славой, чтобы обо мне и моем
родном городе вспоминали, пока будет существовать хоть один камень из стен
Константинополя.
Слезы горького разочарования заструились по щекам генуэзца. Истово крестясь, он
стал молиться:
- Боже, смилуйся надо мной, бедным грешником, и если такова воля Твоя, то
лучше уж отдай этот город туркам, чем венецианцам. Пусть корабельные черви сожрут их
суда, пусть ураган разорвет их паруса в клочья. А греков я не хочу даже проклинать.
Пусть ими займутся турки.
После этой молитвы Джустиниани приказал своим людям спустить пурпурное знамя
императора и оставил только свой собственный флаг, развевающийся над грудой
развалин, в которую превратилась большая стена.
Снова наступила непроглядная ночь. Турецкие костры взвиваются к тучам. Я не
перестаю удивляться загадкам человеческой души и таящейся в ней жажде славы, которая
заставляет даже таких закаленных воинов, как Джустиниани, забыть о собственной
выгоде и рисковать жизнью лишь во имя чести. Раз император, оказавшись в безвыходном
положении, обманом пытался купить себе помощь, Джустиниани без малейшего ущерба
для своей репутации мог разорвать договор и увести своих людей на корабли. Султан
осыпал бы генуэзца чинами и почестями, если бы по окончании осады Джустиниани
согласился служить туркам.
Есть все же в человеке что-то более благородное, чем эгоизм и честолюбие.
Интересно, а в душе Луки Нотара есть что-нибудь еще, кроме жажды власти?
Мой слуга Мануил считает свои деньги. Он беспокойно озирается по сторонам и
пребывает в состоянии глубокого душевного разлада, поскольку не знает, где спрятаться
от турок.
28 мая 1453 года
Турки готовятся к наступлению. В темноте слышен непрерывный шум: приносят и
устанавливают Штурмовые лестницы, наводят мосты, подтаскивают бревна и вязанки
хвороста. Костры в лагере вспыхнули лишь на несколько минут и погасли, когда султан
велел своим солдатам пару часов отдохнуть перед боем.
Но разве можно заснуть в такую ночь, как эта? Из города сегодня пришло множество
добровольцев чтобы в последнюю минуту еще натаскать в проломы земли и камней.
Поэтому Джустиниани тоже разрешил своим воинам отдохнуть. Сегодня ночью и завтра
от каждого потребуются все силы. Но как я могу спать на смертном одре моего города?
Сегодня никто не жалел ни дров, ни провианта. Император велел опустошить склады
и разделить все до последней крошки между жителями города и латинянами.
Меня охватило странное чувство, будто эта ночь должна стать и моей последней
ночью, которую я ждал и к которой готовился всю предыдущую жизнь. Я недостаточно
хорошо знаю самого себя. Но надеюсь, что сумею сохранить мужество. Мне ведь
известно, что смерть не причиняет боли. За последние недели я видел много смертей.
Сегодня ночью я смиренен. Спокоен. Тих. И счастлив - более, чем когда-нибудь
раньше.
Может, это странно - чувствовать себя счастливым в такую ночь, как эта. Но я
никого не обвиняю и не сужу. Без особого интереса смотрю, как венецианцы битком
набивают трюмы своих кораблей императорскими запасами. Даже разрешаю этим людям
увозить целые лодки ковров, бесценной мебели и посуды. Не порицаю богатых, знатных и
мудрых, которые в последнюю минуту покупают себе жизнь и за огромные деньги
попадают со своими семьями на венецианские суда.
Каждый поступает так, как ему подсказывает совесть. Лука Нотар. Геннадий.
Император Константин. Джустиниани.
Братья Гуаччарди играют в кости, распевают итальянские любовные песни и
маленькими глотками попивают вино в той единственной башне, что еще уцелела у ворот
Харисия.
Таким прекрасным, таким счастливым, таким умиротворенным и спокойным
выглядит все вокруг. Никогда еще бумага не казалась мне столь чистой и гладкой на
ощупь. Никогда еще перо мое не скрипело столь размеренно, скользя по листу. Никогда
еще я не видел таких черных чернил. Такое впечатление, что чувства мои обострились до
предела и я воспринимаю все гораздо четче, чем раньше. Вот, значит, как обреченный на
смерть соприкасается в последний раз с этим суетным миром.
Почему я так счастлив? Почему шучу этой ночью над смертью?
Рано утром я явился к Джустиниани. Он еще спал в своем каземате под большой
стеной, хоть все вокруг уже содрогалось от первых в этот день орудийных залпов.
Генуэзец храпел в полном вооружении, а рядом с ним лежал греческий юноша в новых
блестящих доспехах. Я решил, что это - один из знатных греков, которых император
обещал прислать на подмогу Джустиниани. Эти молодые воины поклялись, что встретят
смерть у ворот святого Романа.
Юнец проснулся и сел, зевнул, протер глаза грязными кулаками и пригладил
взъерошенные волосы. Он бросил на меня надменный взгляд - и я подумал, что передо
мной - один из сыновей Луки Нотара. Юноша был похож на отца. Я ощутил укол
ревности, увидев, коль милостивый прием оказал мальчишке Джустиниани, и глаза наши
встретились. В этот миг пробудился генуэзец и потянулся так, что хрустнули суставы. Я
саркастически спросил:
- Ты что, решил предаться старому греху итальянцев, Джустиниани? Разве в городе
уже не осталось женщин, которые хотели бы развлечь тебя?
Джустиниани расхохотался, растрепал пареньку волосы и хлопнул его по спине.
- Вставай, лентяй, и принимайся за дело, - сказал генуэзец.
Юноша поднялся, косясь на меня, и направился к бочке с вином, наполнил кубок и
подал его Джустиниани, преклонив колено.
Я язвительно бросил:
- Этот мальчик не сумеет даже прикрыть тебя с тыла, если что. Он слишком хилый
и слабый. И одет скорее для парада, чем для боя. Вышвырни его и позволь мне занять
место рядом с тобой. Венецианскому посланнику во Влахернах я больше не нужен.
Джустиниани покачал бычьей головой и весело зыркнул на меня.
- Ты что, и правда ослеп? - удивился он. - Не узнаешь этого благородного
юношу?
Тут я узнал ее и увидел на ее шее протостраторскую цепь Джустиниани.
- Боже мой! - вскричал я, едва не теряя сознания от потрясения. - Это ты, Анна!
Как ты сюда попала?
Джустиниани сказал:
- Она пришла еще вчера и заявила, что ищет моего покровительства. Стражники
впустили ее, поскольку у нее был мой знак. А что нам с ней делать - это уж тебе решать.
Я недоверчиво посмотрел на Джустиниани, а он отступил на шаг, три раза
перекрестился и поклялся Христом Богом, что провел эту ночь в чистоте и целомудрии и
что честь не позволяет ему приблизиться к жене друга с грязными намерениями.
- Хоть соблазн был и велик, - добавил он со вздохом, - но я слишком устал от
бессонных ночей, боев и тяжкого бремени ответственности, чтобы еще думать о
женщинах. Всему свое время.
Анна бесстыдно ввернула:
- Теперь я хорошо понимаю француженку Иоанну, которая облачилась в мужской
костюм, чтобы, не подвергаясь опасности, находиться среди солдат.
Анна обвила руками мою шею, расцеловала меня в обе щеки, прижалась головой к
моей груди и, тихо всхлипнув, проговорила:
- Стало быть, я так уродлива, что ты даже не узнал меня? Мне пришлось остричь
волосы. Иначе я бы не смогла надеть шлем.
Я сжимал ее в объятиях. Она была рядом со мной. И уже не ненавидела меня.
- Почему ты ушла от отца? - спросил я. - И это ты держала меня за руку той
ночью возле храма Святой Софии?
Джустиниани кашлянул, потер разболевшийся от доспехов бок и деликатно сказал:
- Мне надо проверить посты. Ешьте и пейте все, что найдете, и даже можете
запереть дверь, если хотите уверить друг друга во взаимной склонности и не боитесь
орудийных залпов.
И генуэзец вышел, закрыв за собой массивную дверь. По его лицу я видел, что он
влюблен в Анну и страшно завидует мне. Анна взглянула на меня из-под упавших на лоб
коротких волос, но я так и не решился задвинуть засов. Тогда она сама, словно нехотя,
заперла дверь.
- Любимый, - прошептала Анна. - Сможешь ли ты когда-нибудь простить мне
то, что я была упряма, эгоистична и не хотела понять тебя?
- Милая, - выдохнул я, - прости меня за то, что я не такой, как ты думала.
Но тебе нельзя оставаться здесь, - добавил я с душевной болью. - Ты должна
вернуться в дом своего отца. Там ты будешь в безопасности - насколько можно быть в
безопасности в этом городе, когда начнется штурм. Я думаю, что после падения
Константинополя султан возьмет вашу семью под свое покровительство.
- Несомненно, - ответила Анна. - Я уже знаю: первое, что сделает султан, - это
пошлет чаушей, чтобы они встали на страже у нашего дома. Но я знаю - и по какой
причине он это сделает. И поэтому не хочу туда возвращаться.
- Что случилось? - спросил я, предчувствуя недоброе.
Анна подошла ко мне, положила руки мне на бедра и посмотрела на меня
невероятно серьезными карими глазами.
- Не спрашивай, - взмолилась она. - Я - дочь своего отца. Не могу предать его.
Разве тебе мало, что я пришла к тебе? Тебе мало, что я остригла волосы и надела доспехи
своего брата, чтобы умереть на стене, если такова воля Божья?
- Ты не можешь умереть, - проговорил я. - Ты не должна умирать. Этого нельзя
допустить. Твой наряд так же безумен, как и твое решение.
Анна ответила:
- Не первый раз за тысячу лет женщина берется за оружие, чтобы защитить наш
город. Ты прекрасно знаешь об этом. Однажды, когда император погиб, императрица
надела доспехи.
- Ты не можешь, - настаивал я. - Первый же турок, с которым ты столкнешься,
собьет тебя с ног и снесет твою прекрасную голову с твоих дивных плеч. Зачем? Кому это
нужно? Это же бессмыслица!
Анна со смертельной серьезностью взглянула на меня и проговорила:
- Ты же сам знаешь, что вся оборона города - бессмыслица. Султан победит.
Стены уже рухнули. Численное превосходство турок слишком велико. А нас очень мало.
Тысячи людей не доживут до следующего рассвета - и гибель их будет напрасной. И
если уж рассуждать о пользе, то тебе тоже нечего делать на стенах. Уж позволь мне
наконец думать так же, как и ты.
Анна обеими руками сжала мне плечо. Под шапкой коротко остриженных волос
лицо ее было бледно.
- Я - твоя жена, - заявила она. - У нас нет никакого будущего. Поэтому я имею
право хотя бы умереть рядом с тобой. Я ведь люблю тебя. На что мне жизнь, если ты
погибнешь? Лучше уж принять мученическую смерть.
Большое каменное ядро снесло где-то над нами кусок стены, и мы услышали грохот
падающих камней. С потолка посыпалась щебенка.
Анна подняла ко мне лицо, скрестила руки на груди и сказала:
- Теперь мне многое стало ясно. Зачем нам терять время, пока мы еще можем быть
вместе?
Неловкими руками она начала развязывать ремни доспехов, засмеялась и
воскликнула:
- Любимый, помоги мне с этими жуткими застежками на спине. Такое могли
выдумать только мужчины.
Я хрипло ответил:
- Благодари Бога, что на тебе - не настоящие рыцарские латы с потайными
замками с головы до пят. Бывают такие хитрые замки и такая крепкая сталь, что рыцаря
невозможно заколоть, даже если он упал с коня и беспомощно лежит на земле. Под
Варной туркам не удалось и молотами пробить доспехи некоторых немецких воинов.
- Как ты много всего знаешь, - нежно прошептала Анна. - Как ты много видел.
Но у женщин тоже есть своя броня. И ее не сможет пробить ни один, даже самый сильный
мужчина, если женщина сама этого не захочет. Скоро турки убедятся в этом. Но таких
женщин немного...
- Только ты, - дрожащим голосом воскликнул я. - Только ты, Анна Нотар.
Осознавая свою красоту, она изгибалась и извивалась, с мальчишеской ловкостью
выбираясь из тесных доспехов.
- С этими короткими волосами ты похожа на прелестного парнишку. И стала еще
красивее, чем раньше.
- Но я вовсе не парнишка, - игриво ответила Анна, отчаянно кокетничая со мной.
- Разве ты не видишь? - Раздался орудийный залп, и стены снова задрожали. Анна
обвила мою шею обнаженными руками. - Не бойся пушек, любимый. Я тоже их не
боюсь. Наслаждайся мной так, как я наслаждаюсь тобой. Лампада нашей жизни гаснет...
Огонек уже догорел до конца. Вечный покой действительно вечен, а бесплотная любовь
- это жалкая любовь.
Но наша любовь была жгучей, как соль, которая горит на губах и вызывает жажду.
Снова и снова приникали мы друг к другу с неугасающей страстью. В этой каменной
комнатушке, пропитанной затхлым запахом кожи, прогорклого оливкового масла, пороха
и провонявшей потом одежды, мы любили друг друга, пока смерть кусок за куском
перемалывала в пыль стену над нашими головами. И все же любовь наша была не только
плотской, ибо каждый раз, когда я смотрел Анне в лицо, я видел ее глаза, широко
распахнутые, беззащитные и бесконечно знакомые, - и мне казалось, что сквозь очи эти
взор мой проникает в вечность.
- Я вернусь, любимая моя, - шептал я. - Вернусь когда-нибудь в узилище
времени и пространства, чтобы снова найти тебя. Люди, империи и народы постоянно
изменяются, но из руин константинопольской стены очи твои однажды взглянут на меня,
словно коричневые бархатистые цветы. И мы опять обретем друг друга.
Улыбаясь, она ласкала мою шею и плечи, а по ее горящим щекам текли слезы
страсти.
- Бесценный мой, - выдохнула Анна. - Может, ничего больше нет. Может, есть
лишь этот миг. Но мне и не надо ничего другого. Я счастлива. Я полна тобой. Я стала
тобой. Так легко и прекрасно умереть, пережив такое.
Анна оглядела мрачную сводчатую комнату, освещенную мерцающей лампой, и
проговорила:
- Как чудесно, как все чудесно! Так чудесно не было еще никогда!
Уткнувшись усталыми губами в ее теплое плечо, я подумал, что все равно не должен
открывать ей своей тайны. Эта тайна казалась такой пустой и несущественной, но я уже
не хотел и не мог иметь от Анны какие-то секреты. И я произнес:
- Любимая, когда я появился на свет, мать моя сжимала в кулаке кусочек порфира.
Я - Багрянородный. Теперь я могу сказать тебе это, поскольку между нами уже все равно
ничего не изменится.
Анна резко приподнялась на локтях и уставилась на меня расширившимися глазами.
- Я - Багрянородный, - повторил я. - Мой отец был единокровным братом
прежнего императора Мануила. Дедом моим был император Иоанн. Тот самый Иоанн,
который отправился в Рим и в Авиньон, отрекся от своей веры и признал папу, не
связывая при этом никакими обязательствами ни свою церковь, ни свой народ. Василевс
поступил так, чтобы папа в глубочайшей тайне сочетал его браком с одной венецианкой;
Иоанн любил эту женщину. Ему было тогда лет сорок. Синьория заплатила его долги и
вернула ему драгоценности византийской короны, которые он заложил. Папа и Венеция
обещали ему также поддержку Запада и помощь крестоносцев. Но сын Иоанна Андроник
восстал позже против отца и поднял мятеж. Также, как и сын Андроника. А когда и Запад
отвернулся от Иоанна, он вынужден был заключить мир с султаном и признать
наследником престола своего сына Мануила. На самом деле единственным законным
наследником был мой отец. И потому Мануил послал своих ангелов, чтобы те разыскали и
ослепили сына прекрасной венецианки. После этого отец мой уже не хотел жить. Он
бросился со скалы за папским дворцом в Авиньоне. Золотых дел мастер, у которого
хранились наши деньги и бумаги, после смерти Слепого Грека обманул меня. Этот
негодяй до сих пор прячет документы, которые свидетельствуют о моем истинном
происхождении. Насколько мне известно, папская курия и венецианская Синьория тоже
знают о моем существовании, хотя и потеряли меня из вида. Я - василевс, но совершенно
не стремлюсь к власти. Власть - не для меня. Но у меня есть право умереть на стенах
моего города. Теперь ты понимаешь, почему я не могу уйти от своей судьбы?
Анна в испуге смотрела на меня. Потом провела кончиками пальцев по моему лицу.
Я уже не брился, чтобы изменить свою внешность, а отпустил бородку.
- Ты теперь веришь, что все свершается, как должно? - спросил я. - Мне было
предначертано встретить тебя и твоего отца, чтобы я мог победить и последнее
искушение. После того, как Константин огласил унию, я мог во всеуслышание заявить о
своем происхождении, поднять с помощью твоего отца в городе мятеж, который
поддержал бы весь народ, распахнуть ворота Константинополя перед султаном и править
здесь как император-вассал. Но достойно ли это моих предков?
С мукой в голосе Анна сказала:
- Если все это правда, то я узнала тебя только по портрету императора Мануила. И
на Константина ты похож. Когда ты сейчас говоришь мне о тайне своего рождения - я
лишь удивляюсь, что никто раньше не заметил твоего сходства с василевсом.
- Мой слуга Мануил увидел его сразу, - пожал я плечами. - Голос крови -
загадочная вещь. Он влечет человека к истокам... Когда я вернулся в лоно церкви своего
отца, отступник Иоанн во мне тоже обрел утраченную веру. Моя судьба - это постоянное
примирение.
Анна проговорила:
- Василевс Иоанн Ангел из рода Палеологов и Анна Нотар, дочь флотоводца
Нотара. Действительно, примирение будет полным, когда свершатся наши судьбы.
Я уже ни во что не верю! - закричала она. - Не верю, что ты вернешься. Не верю,
что я тоже вернусь. Не верю ни во что вечное и неземное. А верю только в сходство,
которое прельстило меня, хоть я о нем и не подозревала. Я бессознательно почувствовала
в тебе лишь императорскую кровь - а вовсе не мужчину, которого я встречала в какой-то
прежней жизни и который показался мне родным и близким, когда я первый раз взглянула
ему в глаза. О, зачем ты открыл мне эту тайну? Зачем лишил меня веры, которая несла
мне утешение перед смертью?
Смущенный сетованиями Анны, я ответил:
- Я думал, что это польстит твоему женскому тщеславию. По происхождению мы
равны друг другу. Выбрав меня, ты не уронила своего достоинства.
Анна воскликнула:
- Да какое мне дело до происхождения и достоинства! Меня интересуешь только
ты. Но благодарю тебя за свадебный подарок. Благодарю за невидимую корону. Итак, я -
императрица, если тебе это приятно. Я - то, что ты хочешь и что тебе нравится.
Как была, обнаженная, Анна стремительно вскочила и гордо вскинула свою
прекрасную голову.
- Так будь же ангелом или василевсом - кем пожелаешь! - вскричала она. -
Носись и дальше со своим невидимым и несуществующим императорским достоинством.
Я женщина - и только женщина. И ты ничего не можешь мне дать. Ни дома, ни детей, ни
даже ночи, когда, старая и дряхлая, я могла бы проснуться в мире и покое рядом с тобой и
услышать твое дыхание. Могла бы дотронуться до тебя, поцеловать твой лоб
сморщенными губами. Это было бы счастье. Но ты не желаешь мне этого дать из-за своей
безумной гордыни. Какой смысл умирать во имя проигранного дела? Кто тебе за это
скажет спасибо? Кто сохранит хотя бы память о тебе после того, как ты, окровавленный,
рухнешь на землю и твое застывшее лицо покроет пыль? Жертва твоя настолько
неразумна, что мысль о ней может довести любую женщину до слез.
Всхлипнув, Анна заговорила громче - и вдруг разразилась отчаянными рыданиями,
бросилась мне на шею, обняла меня и принялась горячо целовать.
- Прости меня, - взмолилась она. - Я обещала тебе, что не буду больше тебя
мучить, но я такая слабая... Я же люблю тебя. Даже если бы ты был нищим, предателем
или подкидышем, я все равно любила бы тебя и мечтала бы всегда быть рядом с тобой.
Может, я была бы недовольна и все время ругала бы тебя, но все равно любила бы!
Прости меня!
Наши слезы смешались, я пил соленые капли со щек и губ Анны. Тщетность всего и
вся жгла мне сердце, словно раскаленное железо. Словно огонь, который взвивается
ввысь, прежде чем угаснуть. В этот миг я сомневался в себе, в этот миг я колебался - и
это было моим последним искушением, более сильным, чем то, с которым я боролся на
столпе Константина. В порту стоят суда Джустиниани, готовые к отплытию, - на тот
случай, если генуэзцам придется спешно покидать город. Даже сотни турецких кораблей
не смогут задержать эти парусники, если завтра будет дуть попутный ветер.
На закате Джустиниани постучал в дверь и окликнул нас. Я отодвинул засов, и
генуэзец вошел в комнату, деликатно не оглядываясь по сторонам.
- У турок тихо, - сообщил он. - Эта тишина - страшнее, чем рев, вопли и
костры. Султан разделил своих солдат на отряды - по тысяче человек в каждом и
объявил, кому когда идти в атаку. Потом Мехмед произнес речь - и говорил он не о
грядущей победе ислама, а о величайшей военной добыче в истории. О сокровищах во
дворце, о священных сосудах в храмах, о жемчугах, о драгоценностях. Утверждают, будто
султан два часа расписывал все, что можно награбить в Константинополе; не забыл
Мехмед упомянуть и о молодых прекрасных греческих женщинах, а также о девушках,
которых не видел еще ни один мужчина. Запретил трогать только городские стены и все
общественные здания. Турки извели все тряпки в лагере на флажки; ими каждый будет
отмечать дома, которые намерен обчистить. Искусные в письме дервиши нанесли на
флажки священные буквы и числа. Турки занимались этими приготовлениями гораздо
дольше, чем точили мечи и сколачивали штурмовые лестницы.
Днем Джустиниани отправился к цирюльнику; тот подровнял и покрасил генуэзцу
бороду и перевил ее золотой ниткой. Латы Джустиниани блестели; на них не было ни
единого пятнышка: оружейник полностью привел их в порядок. Уже издали чувствовался
исходящий от генуэзца аромат благовоний. В общем, выглядел протостратор просто
ослепительно.
- Не пойдете ли вы со мной в храм, дети мои? - спросил он. - Турки вздремнули
перед штурмом. То, что еще успеют повредить пушки, смогут починить мои люди.
Поторопитесь и оденьтесь поприличнее: вы как благонравные юноши должны в
последний раз причаститься и поклясться провести нынешнюю ночь в чистоте и
целомудрии.
Генуэзец окинул нас взглядом и, не удержавшись, добавил:
- Вижу по вашим лицам, что вам это будет легче, чем многим другим.
Мы все вместе отправились в храм, когда за турецким лагерем догорел закат, бросив
последние кровавые отблески на зеленые купола соборов. Император Константин прибыл
в базилику со всем своим двором, сенаторами и архонтами; вся свита двигалась в порядке,
предписанном церемониалом, и на каждом вельможе были одежды, соответствовавшие
его рангу и положению. Я знал в душе, что Византия, которой уже никогда не
возродиться, пришла сюда в последний раз, чтобы возлечь на алтарь смерти.
Венецианский посланник, совет двенадцати и венецианские дворяне тоже были в
богатых нарядах. Тех же, кто пришел со стен, украшали не шелка и бархат, а блестящие
доспехи. Командующие отрядами генуэзцев собрались вокруг Джустиниани. Потом
греческий люд Константинополя заполнил святой храм Юстиниана, уже не вспоминая о
религиозных распрях. В этот последний час туда пришли также сотни священников и
монахов - невзирая на проклятие. Перед лицом смерти между христианами не было
больше раздоров, недоверия и ненависти. Каждый склонял голову перед великим
таинством - и молился, как умел.
Сотни лампад разливали вокруг благовонные ароматы и сияли так, что в храме было
светло как днем. Огромные, кроткие, несказанно печальные, взирали мозаичные лики с
золотистых стен. Когда хоры ангельски чистых голосов запели священные гимны, слезы
заструились даже из опухших глаз Джустиниани, и генуэзцу пришлось утирать их обеими
руками. Многие отважные воины рыдали в голос.
Перед всеми нами император покаялся в своих грехах; слова его были освящены
веками. Люди в храме забормотали молитвы. К этому хору присоединились и голоса
латинян.
Греческий митрополит прочел "Символ веры", опустив обидное для греков "и от
Сына". Епископ Леонард возгласил римский "Символ веры" для латинян. В греческой
молитве уже не было упоминания о папе. Латиняне включили его в свои молитвы. Но
этим вечером никого не возмущали такие различия. Служба проходила в тихом согласии,
и греки плакали от великого облегчения, видя, что никто больше не покушается на их
веру.
После молебна император Константин обратился к народу и сказал прерывающимся
от волнения голосом:
- У турок - пушки и несметные полчища солдат, но с нами - Господь Бог. Не
будем же терять надежды.
Василевс обнял друзей и родственников, поцеловал каждого из них и попросил
прощения за все, в чем перед ними провинился. Потом он целовал и
...Закладка в соц.сетях
