Жанр: История
Черный ангел
...позволила мне завладеть ее
холодными ладонями. Ее пальцы были тонкими и сильными, но это были руки, которые
никогда не знали никакой работы. Мы долго стояли, держась за руки и глядя друг на
друга. Слова нам были не нужны. Ее печальные карие глаза рассматривали мой лоб,
волосы щеки, подбородок, шею, словно охваченная ненасытным любопытством, она
хотела запечатлеть в своей памяти каждую черточку моего лица. Кожа моя была
обветренной, щеки запали от постов, уголки губ опустились от разочарований, а
размышления избороздили морщинами лоб. Но я не стыдился своего вида. Мое лицо было
подобно восковой табличке, на которую жизнь твердой палочкой нанесла свои письмена.
И я с радостью позволил этой женщине читать их.
- Я хочу знать о тебе все, - проговорила она, сжимая мои жесткие пальцы. - Ты
бреешься. Это делает тебя странным, ты внушаешь страх, как католический священник.
Ты - ученый муж или еще и воин?
- Судьба забрасывала меня из страны в страну, от нищеты к богатству, словно
искру, подхваченную ветром, - ответил я. - А еще я путешествовал по вершинам и
глубинам своей души. Изучал философию с ее идеализмом и материализмом, штудировал
сочинения древних авторов. Устав от слов, я обозначал понятия цифрами и буквами, как
Раймонд. Но ясности так и не достиг. И потому избрал крест и меч.
Немного помолчав, я продолжил:
- Какое-то время я был и купцом. Научился двойному счету, который делает
богатство лишь видимостью. В наши дни богатство стало только строчками в книгах -
так же, как философия и святые таинства.
Чуть поколебавшись, я понизил голос и произнес:
- Мой отец был греком, хоть я и вырос в папском Авиньоне.
Она вздрогнула и точно в удивлении выпустила мою руку.
- Я так и думала, - тихо промолвила она. - Если бы ты носил бороду, твое лицо
было бы лицом грека. Неужели лишь поэтому ты в первый же миг показался мне таким
знакомым, словно я знала тебя всю жизнь и искала твое прежнее лицо под этим,
нынешним?
- Нет, - ответил я. - Нет, совсем не поэтому.
Она боязливо огляделась по сторонам и спрятала подбородок и губы в складки
вуали.
- Расскажи мне о себе все, - попросила она. - Но давай будем прогуливаться
вдоль стен и делать вид, что любуемся храмом, - чтобы не привлекать к себе внимания.
Ведь кто-нибудь может меня узнать...
Она доверчиво положила свою руку на мою, и мы начали медленно прохаживаться
по храму и осматривать императорские саркофаги, иконы и серебряные ковчежцы с
мощами святых. Мы двигались плечом к плечу. Когда ее ладонь коснулась меня, словно
огненная струя пронзила мое тело. Но боль эта была приятной. Я принялся вполголоса
рассказывать:
- Свое детство я забыл. Оно - точно сон, и я уже сам не знаю, что я выдумал, а что
было на самом деле. Но когда я играл в Авиньоне у городской стены или на берегу реки с
другими мальчишками, то обычно читал им длинные проповеди по-гречески и по-латыни.
Наверное, я запомнил множество вещей, которых не понимал, поскольку с тех пор, как
мой отец ослеп, мне приходилось с утра до вечера читать ему вслух.
- Так твой отец ослеп? - спросила она.
- Он совершил долгое путешествие... Мне было тогда восемь или девять лет, -
ответил я, копаясь в памяти. Все это я давно изгнал из своей души, словно никогда не
переживал ничего подобного, но теперь кошмары детства вернулись, точно дурной сон. -
Его не было дома целый год. На обратном пути отец попал в руки грабителей. Они
ослепили его, чтобы он уже никогда не смог бы их узнать и обвинить в преступлении.
- Ослепили, - удивилась она. - Здесь, в Константинополе ослепляют только
свергнутых императоров или сыновей, восставших против своих отцов. Турецкие
властители переняли у нас этот обычай.
- Мой отец был греком, - снова повторил я. - В Авиньоне его звали Андроником
Греком, а в последние годы - только Слепым Греком.
- Как твой отец очутился в стране франков? - изумленно спросила она.
- Не знаю, - ответил я, хотя знал. Но рассказывать об этом не стал. - Он провел в
Авиньоне всю свою жизнь. Мне было тринадцать лет, когда он, слепой и старый, упал со
склона холма за папским дворцом и свернул себе шею. Ты спрашиваешь о моем детстве...
Когда я был ребенком, мне часто являлись ангелы - и я принимал эти видения за
действительность. Ведь меня же зовут Иоанн Ангел. Сам помню об этом не слишком
много, но на суде это сочли отягчающим обстоятельством.
- На суде? - нахмурилась она.
- Когда мне было тринадцать лет, меня обвинили в убийстве отца, - резко бросил
я. - На суде доказывали, что я подвел своего слепого родителя к краю обрыва и столкнул
вниз, чтобы унаследовать его имущество. Очевидцев не было. Поэтому меня нещадно
секли, заставляя признаться в содеянном. Наконец меня приговорили к колесованию и
четвертованию. Мне было тогда тринадцать лет. Вот таким было мое детство.
Она быстро схватила мою руку, посмотрела мне в лицо и воскликнула:
- Твои глаза - не глаза убийцы. Рассказывай дальше. Это принесет тебе
облегчение.
2 февраля 1453 года
Проспав до самого вечера, я встал и отправился искать Джованни Джустиниани,
предводителя генуэзцев. Его не было ни на корабле, ни во Влахернах. В конце концов я
нашел его в арсенале, возле пылающих литейных печей. Он стоял, опершись о двуручный
меч, широкоплечий грузный мужчина с большим животом; он был на голову выше всех
остальных - включая даже меня. Его голос гудел, как из бочки, когда он громко давал
указания императорским мастерам. Василевс Константин уже назначил его
протостратором, командующим обороной города. Джустиниани был в отличном
настроении, поскольку император обещал ему княжеское звание и остров Лемнос в
наследное владение, если генуэзцу удастся отразить нападение турок. Джустиниани верил
в свои силы и знал свое дело. Это было видно по его распоряжениям и вопросам, по тому,
как он выяснял, сколько и каких пушек и баллист может предоставить арсенал, если
мастера будут работать день и ночь до прихода турок.
- Протостратор, - обратился я к нему, - возьми меня на службу. Я бежал от турок
и неплохо владею мечом и луком.
У него были колючие, безжалостные глаза, хоть на его одутловатом лице и
мелькнула улыбка, когда он внимательно разглядывал меня.
- Ты - не простой солдат, - заявил он.
- Нет, я - не простой солдат, - согласился я.
- У тебя тосканский выговор, - заметил он с подозрением. Я обратился к нему поитальянски,
чтобы вызвать его доверие.
- Я несколько лет прожил во Флоренции, - объяснил я. - Но родился я в
Авиньоне. Знаю французский и итальянский, латынь и греческий, турецкий - и немного
арабский и немецкий. Могу вести учет боеприпасов. Немало знаю о порохе и пушках.
Сумею навести баллисту и на ближнюю, и на дальнюю цель. Меня зовут Жан Анж. И еще
я способен лечить лошадей и собак.
- Жан Анж, - повторил он, всматриваясь в меня своими бычьими глазами
навыкате. - Если все, что ты говоришь, - правда, то ты просто какое-то чудо. Но почему
ты не записался в ополчение у вербовщиков императора? Почему хочешь служить у меня?
- Ты - Протостратор, - ответил я.
- Ты что-то от меня скрываешь, - сказал он. - Похоже, ты напрасно искал
службы у императора. И теперь пришел ко мне. Но почему я должен доверять тебе
больше, чем василевс?
- Мне не нужно вознаграждения, - искушал я его. - Тебе не придется заплатить
мне ни единого медяка. Я не беден. Я не охочусь за деньгами. Делаю это во имя Христа. И
во имя Константинополя. Я крестоносец, хоть по мне этого и не видно.
Джустиниани расхохотался и хлопнул себя ладонью по бедру.
- Не болтай ерунды! - воскликнул он. - Умный мужик в твоем возрасте не
гоняется за мученическим венцом. Кардинал Исидор, конечно, поклялся мне и моим
людям всеми святыми, что каждого, кто погибнет на стенах Константинополя, святой
Петр втащит за уши в царствие небесное. Но меня вполне устроит, если вместо тернового
венца я получу Лемнос и княжеский титул. Так каковы же твои истинные цели? Скажи
честно - или убирайся отсюда и не мешай мне. Теперь другие времена.
- Джованни Джустиниани, - принялся я убеждать его. - Мой отец был греком. В
моих жилах течет кровь этого города. Если я снова попаду в руки турок, султан Мехмед
прикажет посадить меня на кол. Так почему я должен дешево продавать свою жизнь?
Но он мне не верил. В конце концов мне пришлось понизить голос, украдкой
оглядеться по сторонам и заявить:
- Убегая от султана, я прихватил у него мешочек с драгоценностями. Я никому не
решился рассказать об этом. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу снова стать
пленником Мехмеда?
Джустиниани был генуэзцем и сразу попался на крючок. Глаза протостратора
загорелись зеленоватым огнем. Джустиниани тоже осмотрелся по сторонам, а потом
дружески взял меня за плечо. Дыша винным перегаром мне в лицо, он наклонился ко мне
и прошептал на ухо:
- Возможно, я больше поверю тебе и избавлюсь от всех своих подозрений, если ты
покажешь мне эти драгоценности.
- Дом, который я снял, находится недалеко от порта, - откликнулся я. - А ты
ведь все еще ночуешь на своем корабле?..
Он неуклюже сел на огромного боевого коня. Перед нами шагала пара слуг с
факелами, освещая дорогу. За нами, гремя доспехами, маршировала дворцовая стража. Я
почтительно держался рядом с конем, положив руку на стремя.
Вскоре солдаты уже колотили в дверь моего домика. На пороге появился мой слуга
Мануил, перепуганный до смерти. Джустиниани зацепился за маленького каменного льва
и выругался. В руке Мануила задрожал фонарь.
- Подай телятины и огурцов, - распорядился я - Вина - и большие кубки.
Джустиниани громко захохотал и приказал солдатам ждать на улице. Лестница
трещала под его весом. Я высек огонь и зажег все свечи, а потом вынул из тайника
маленький кожаный мешочек и вывернул его наизнанку. Бриллианты, изумруды и рубины
вспыхнули белыми, зелеными и красными искрами в сиянии свечей.
- Матерь Божья! - прошептал Джустиниани, бросил на меня быстрый взгляд и
нерешительно протянул свою огромную ручищу, не отваживаясь, однако, дотронуться до
драгоценностей.
- Возьми себе какой хочешь, - сказал я. - Это тебя ни к чему не обяжет. Просто в
знак моей дружбы. Я вовсе не пытаюсь купить ни твоего доверия, ни твоего
расположения.
Некоторое время он с сомнением смотрел на меня. Потом выбрал рубин цвета
голубиной крови. Не самый большой, но самый красивый. Генуэзец не первый раз имел
дело с драгоценными камнями.
- Ты ведешь себя как принц, - проговорил он, зажав рубин кончиками пальцев и
любуясь дивным камнем. Голос Джустиниани изменился. Генуэзец уже не знал, что обо
мне думать.
Я не ответил. Он снова испытующе посмотрел на меня блестящими глазами
навыкате, потом опустил веки и разгладил ладонью свои поношенные кожаные штаны.
- Мое ремесло требует умения разбираться в людях, - произнес он, - чтобы
отделять зерна от плевел. Что-то подсказывает мне, что ты не вор. Что-то заставляет меня
доверять тебе. И не только из-за этого рубина. Такое чувство очень опасно.
- Выпьем вина, - предложил я. Вошел Мануил, неся блюдо с мясом, небольшую
деревянную кадушку с огурцами, вино и мой самый большой кубок.
Джустиниани отпил вина, потом приподнял кубок и сказал:
- Удачи тебе, принц.
- Ты издеваешься надо мной? - спросил я.
- Ничуть, - ответил он. - Я всегда знаю, что говорю. Даже когда пью. Обычный
человек вроде меня может добыть корону, чтобы украсить ею свою голову, но это вовсе
не сделает его принцем. А есть люди, которые носят королевскую корону в своем сердце.
Твое лицо, твой взгляд, твои манеры - все свидетельствует о том, кто ты такой. Но не
волнуйся. Я буду молчать. Так чего ты хочешь от меня?
Я спросил:
- Протостратор, ты действительно веришь, что сможешь защитить
Константинополь?
Он ответил мне вопросом на вопрос:
- У тебя есть колода карт, господин Жан Анж?
Я вытащил колоду карт, отпечатанных с гравюр.
Такие карты продаются во всех портах. Джустиниани рассеянно перетасовал колоду
и начал выкладывать на стол карты картинками вверх. А потом сказал:
- Я никогда не дожил бы до этих лет и не достиг бы такого положения, какое
занимаю, если бы не умел играть в карты. Судьба сдает нам карты. Опытный человек
берет их, рассматривает и оценивает, прежде чем решить, принять участие в игре или нет.
Не обязательно играть каждую партию. Всегда можно бросить свои карты и подождать
лучших. Настоящего игрока не соблазнит даже самая высокая ставка, если он видит, что
карты у него скверные. Конечно, нельзя заглянуть в карты противника, но всегда можно
просчитать и угадать, какие козыри у него на руках. А кроме хороших карт необходим
еще и навык. Но прежде всего - удача. До сих пор удача была на моей стороне, господин
Жан Анж!
Да, до сих пор мне везло в игре, - продолжал он, несколькими огромными глотками
осушив кубок. - Я сказал: до сих пор. И даже княжеский титул не заставит меня
разыгрывать сомнительную партию. Но я обследовал стены. Они веками сдерживали
турок. Почему бы им не устоять и на этот раз? Я обошел арсеналы и произвел смотр
императорского войска. И лишь после долгих размышлений поставил на карту свою
жизнь и честь. Суди сам: по-моему у меня на руках неплохие карты.
- К тому же в твоем распоряжении - твои корабли, - добавил я.
- Верно, - не смутившись, согласился он. - К тому же, мои корабли. Последний
козырь, на крайний случай. Но ты можешь не опасаться. Если Джованни Джустиниани
решил сражаться, то он будет сражаться. Так велит ему его ум и честь. Буду защищать
город до последней возможности. Но не более того. Нет, не более того.
- Жизнь - это высокая ставка, - вновь заговорил он после минутной паузы. -
Самая высокая на свете. Даже самые крепкие латы не спасут от свинцовой пули. Копье
всегда может попасть в щель между доспехами. Занося меч для удара, открываешь бок.
Стрела легко пробивает забрало шлема. Никакая броня не защитит от горящих бревен и
расплавленного свинца. Я знаю, во что ввязываюсь. Это мое ремесло. И еще у меня есть
собственное понятие о чести - драться до последней возможности. Но не более того. Нет,
- повторил он, - не более того.
Я снова налил ему вина.
- Джустиниани, что ты хочешь за то, чтобы затопить свои корабли? - спросил я
так, словно рассуждал о самых обычных вещах.
Генуэзец вздрогнул и перекрестился на латинский манер.
- Не болтай глупостей, - сказал он. - Я этого не сделаю.
- Эти камни... - проговорил я, сгребая рассыпанные по столу драгоценности в
маленькую сверкающую кучку. - На них ты мог бы купить в Генуе десять новых
парусников.
- Возможно, - согласно кивнул он, жадно глядя на мерцающие под моими
пальцами рубины и вспыхивающие бело-голубыми искрами бриллианты. - Возможно, -
задумчиво повторил он, - если бы эти камни были у меня в Генуе. Нет, Жан Анж. Мы не
в Генуе. Если я затоплю свои суда, эти побрякушки, скорее всего, вообще утратят для
меня всякую ценность. Даже если бы ты предложил мне в десять или в сто раз больше
того, что стоят мои корабли, я все равно никогда на согласился бы затопить их.
- Значит, ты так сильно сомневаешься в своих картах? - осведомился я.
Он покачал головой:
- Нет, не сомневаюсь. Я буду играть. Но я - человек предусмотрительный...
Он провел ладонью по своему одутловатому лицу, раздвинул губы в легкой усмешке
и заявил:
- Ну, ну, мы с тобой немножко опьянели, раз болтаем такие глупости. - Но это
было неправдой. Он мог влить в свое бычье брюхо целый бочонок вина - и никто не
сказал бы, что генуэзец хватил лишку.
Я сгреб камни обеими руками.
- Для меня они не представляют ни малейшей ценности, - проговорил я. - Я сжег
свои корабли.
- Мне эти камни не нужны, - хрипло повторил я и швырнул их так, что они
застучали, словно град, о пол и стены. - Они твои. Возьми их себе, если хочешь. Ведь это
же только камни.
- Ты пьян! - закричал генуэзец. - Не ведаешь, что творишь! Завтра утром будешь
рвать на себе волосы и горько сожалеть о том, что наделал!
У меня пересохло в горле. Я не мог выдавить из себя ни слова. Просто покачал
головой.
- Возьми их, - удалось мне наконец сказать. - Это - цена моей крови. Прикажи,
чтобы меня внесли в список твоих солдат. Позволь мне сразиться плечом к плечу с твоими
людьми. Ничего больше не прошу.
Он уставился на меня, разинув рот. Потом в глазах генуэзца промелькнуло
сомнение.
- А это настоящие драгоценности? - спросил он тряхнув головой. - Или, может,
просто разноцветные стекляшки - вроде тех, что венецианцы обманом всучают маврам?
Нагнувшись, я подобрал с пола неудачно и грубо ограненный алмаз, подошел к окну
и провел камнем по зеленоватому стеклу сверху вниз. Раздался душераздирающий
скрежет, и на поверхности стекла появилась глубокая царапина. А потом я отбросил
бриллиант в сторону.
- Ты сумасшедший, - заявил Джустиниани и снова покачал своей тяжелой
головой. - Было бы просто подло воспользоваться твоим безумием. Проспись и приди в
себя. Потом мы можем встретиться еще раз.
- Перед тобой возникал когда-нибудь в видениях ты сам - и не во сне, а наяву? -
спросил я. Возможно, я немного опьянел, поскольку не привык к вину. - А вот я себя
видел. Однажды в Венгрии, перед битвой под Варной, я пережил землетрясение. Кони
тогда метались и ломали оглобли. Испуганные стаи птиц взлетали в небо. Шатры
рушились. Земля дрожала и качалась под ногами. И тогда мне впервые явился ангел
смерти. Он был мужем бледным и темноволосым. Был моим отражением. Точно я смотрел
на самого себя, идущего себе навстречу. Он промолвил: "Мы увидимся снова".
На болотах под Варной он явился мне второй раз, - продолжал я. - Он стоял у
меня за спиной, когда обратившиеся в бегство венгры закололи кардинала Чезарини.
Оглянувшись, я узнал ангела смерти, похожего на меня, как две капли воды. "Мы
встретимся снова, - рек он, - встретимся у ворох святого Романа". Теперь я начинаю
понимать его
Я вовсе не солдат, - говорил я. - Милость султана может сделать раба богаче
многих западных принцев. После боя меня вместе с другими пленниками привели к
султану Мураду. Его победа совсем недавно висела на волоске. Оплывшие щеки и мешки
под глазами еще дрожали на его лице от напряжения и страха, которые ему пришлось
пережить. Мурад был приземистым человеком, на голову ниже меня; праздность и
роскошь раньше времени превратили его в дряблого толстяка. Многие пленники
простирали к нему руки и громко взывали к его милосердию, обещая заплатить за себя
богатый выкуп. Но в глазах Мурада все мы были клятвопреступниками и негодяями,
развязавшими войну. Полагаясь на мирный договор, султан уже успел отречься от
престола, передать бразды правления Мехмеду и поселиться на старости лет среди садов и
парков Магнезии. И теперь он оставил нам лишь один выбор: или ислам, или смерть.
Земля пропиталась кровью, когда один за другим, по возрасту и званию, опускались
крестоносцы на колени перед палачом. Многих же при виде катящихся голов охватил
великий страх. Пленники начинали рыдать и громко славить Аллаха и Магомета, пророка
его. Даже некоторые монахи объявили, что отрекаются от Бога, который не помог
христианам победить турок.
Но Мурад был усталым, преждевременно состарившимся человеком, - продолжал я
свой рассказ. - Его обожаемый сын утонул, и с тех пор султан уже не слишком
интересовался государственными делами. Он завел привычку топить свое горе в вине,
полюбил беседовать с поэтами и учеными. Его не радовали реки крови. Когда пришла моя
очередь, он посмотрел на меня, ему понравилось мое лицо, и он сказал: "Ты еще молод,
зачем тебе умирать? Признай, что нет Бога кроме Аллаха, а Магомет - пророк его". Я
ответил: "Да, я еще молод, но уже готов предстать перед Всевышним, как когда-нибудь
предстанешь и ты, великий султан". Мои слова тронули его сердце. "Ты прав, - кивнул
он, - придет день, когда неведомая рука смешает мой божественный прах с землей". И
султан показал жестом, что дарует мне жизнь. Это был лишь каприз: мои слова пробудили
в его душе поэтическое вдохновение. Хочешь услышать стихи султана, написанные после
битвы под Варной, Джованни Джустиниани?
Джованни помотал своей бычьей головой, показывая, что его не слишком волнует
поэзия, долил себе вина и впился зубами в кусок холодной телятины. Я пододвинул ему
миску с огурцами и прочитал по-турецки эти незабываемые стихи, отбивая пальцами такт,
точно касался струн лютни. Потом я перевел эти строки генуэзцу:
Эй, виночерпий, налей мне вина, что мы пили вчера,
Дай мою лютню, забвения требует сердце.
Краткий тот миг, что зовет человек своей жизнью,
Пусть наполняют всегда наслажденья и радость,
Ибо божественный прах мой смешает с землею
В час, что мне был предначертан, неведомая рука.
- Вот таким человеком был султан Мурад, - сказал я. - Он во много раз увеличил
могущество турок и вел одну войну за другой, чтобы установить нерушимый мир.
Дважды Мурад отдавал трон Мехмеду. Первый раз старого султана вынудили вернуться к
власти христиане. Второй раз его призвал великий визирь Халиль, после того как янычары
сожгли базар в Адрианополе. С тех пор Мурад смирился с судьбой и правил до самой
смерти, больше ни с кем не воюя. Дважды в неделю он напивался с поэтами и
философами. В такие минуты имел привычку одаривать друзей халатами со своего плеча,
драгоценными камнями и всеми благами земными И никогда не требовал, чтобы на
следующий день ему что-то вернули назад. Часть того, что лежало в этом мешочке, -
дары султана Мурада. Возьми их себе, если хочешь, Джованни. Мне они не нужны и я
тоже не попрошу их у тебя завтра обратно.
Джустиниани сунул в рот пол-огурца, вытер мокрые от рассола руки о кожаные
штаны, благочестиво перекрестился и неловко упал на четвереньки у моих ног.
- Я - бедный человек и простой солдат, - проговорил он. - Мне негоже быть
слишком гордым. Я с превеликим удовольствием унижусь ради доброго дела.
Он принялся шарить по полу и собирать драгоценности, а я светил ему, чтобы ни
один камешек не остался незамеченным. Ползая у моих ног, генуэзец громко пыхтел, но
продолжал говорить:
- Только не вздумай мне помогать, я тебя умоляю. Это дело доставляет мне больше
наслаждения, чем возня с самой прекрасной женщиной на свете.
Я протянул ему красный кожаный мешочек. Он старательно сложил в него камни,
встал наконец с пола, завязал мешочек и осторожно спрятал его за пазуху.
- Я не жадный, - заявил генуэзец. - Какой-нибудь мелкий камешек мог легко
завалиться в щель в полу или закатиться под ковер, и его, наверное, найдет твой слуга,
когда будет убирать комнату. Благодарю тебя.
Джустиниани склонил голову к плечу и посмотрел на меня преданными глазами.
- На своем веку, - сказал он, - я встречал святых людей, у которых бывали
видения, и много разных других безумцев. Я и сам, наверное, был бы ненормальным, если
бы не признавал, что на свете порой творятся вещи, которых не в состоянии постичь
слабый человеческий разум. И одна из таких вещей - мое знакомство с тобой.
Он протянул мне свою огромную лапу и пожал мою руку, не скрывая благодарности.
- Отныне ты - мои друг, господин Жан Анж, - твердо проговорил генуэзец. - Я
не поверю ни одной сплетне о тебе, а услышу их, скорее всего, немало. Завтра утром, как
только встану, прикажу внести твое имя в списки моих новобранцев. Но тогда тебе
придется явиться ко мне. Получишь коня и доспехи - и можешь быть уверен: я дам тебе
столько работы, что ты быстро привыкнешь к дисциплине. Я муштрую солдат более
сурово, чем турки.
Но он не шлепнул меня по спине и не хлопнул по плечу, как это, возможно, сделал
бы человек, не так хорошо разбирающийся в жизни. Наоборот, уходя, он почтительно
склонил голову и сказал:
- Храни свою тайну. Я не любопытен. Ты не вел бы себя так, если бы замышлял
что-то недоброе. Я верю тебе.
Греки отвергли меня, латинянин протянул мне руку. Он понимал меня лучше, чем
византийцы. Джованни Джустиниани...
5 февраля 1453 года
Я получил скакуна и доспехи. Первые дни Джустиниани испытывал меня и мои
способности. Мне приходилось сопровождать генуэзца во время осмотра стен и занятий с
необученными новобранцами - греческими ремесленниками и молодыми монахами,
Джустиниани качал своей бычьей головой и смеялся, глядя на них.
Генуэзец совещался с императором, с Францем, шкиперами венецианских судов и
кораблей с греческих островов, с подестой Перы и венецианским посланником.
Разговор с каждым был неспешным и исчерпывающим; Джустиниани рассказывал
своим собеседникам множество историй о военных походах и осадах, в которых
участвовал. Он прокладывал себе путь сквозь зависть, неприязнь и пересуды, словно
большой тяжелый корабль. Ему верят. Ему нельзя не верить. Он - тот краеугольный
камень, тот фундамент, на котором - как все лучше видно с каждым днем - держится
оборона города. Он пьет очень много вина, в два глотка осушая самый огромный кубок. И
то, что он так много пьет, можно заметить лишь по небольшим припухлостям под
блестящими глазами генуэзца.
Его неспешность и бесконечная болтовня, за которыми он прячет свой опыт,
мудрость и знание людей, сначала раздражали меня. Но потом я стал видеть дела и
события его бычьими глазами навыкате. И теперь мне словно открылся придуманный
искусным математиком механизм, который работает с писком и визгом, мучительно
скрежеща шестернями, но действует четко и без сбоев, все подчиняя одной цели - так,
что каждая деталь поддерживает и приводит в движение все остальные.
Я не могу не восхищаться этим человеком - точно так же, как восхищаются им его
люди, готовые слепо исполнять любое его распоряжение, не сомневаясь, что ни один из
его приказов не может быть бессмысленным.
Не бессмысленно тут и мое присутствие. Я рассказал Джустиниани о подготовке
янычаров, о порядках в их войске, об их вооружении и боевых приемах. Рассказал о
характере султана Мехмеда, о его окружении, о сторонниках войны и сторонниках мира в
султанском дворце, о пропасти, пролегшей между старыми и молодыми после смерти
султана Мурада, пропасти, которую Мехмед сознательно расширяет и углубляет, чтобы
подорвать позиции Халиля и лишить его звания великого визиря.
...Закладка в соц.сетях
