Жанр: История
Черный ангел
...а солдат, о чем и доложил посланнику. Их поставили на
самые опасные и самые почетные участки - на северной оконечности города, возле
Кинегаона, где смыкаются портовая и материковая стены. Моряки тоже обещали прийти
завтра утром и сражаться во имя Господа.
Нам необходимо подкрепление. Без него город не отразит следующего ночного
штурма. Целый день небольшие отряды турок атаковали нас в разных местах с
единственной целью - не дать защитникам города отдохнуть. Наши люди спят по
очереди. Но император, обходя сегодня утром стены, увидел, что на многих участках все
воины лежат, как мертвые, погрузившись в глубокий сон. Василевс собственноручно
будил солдат, тряся их за плечи, и утешал, когда они стонали от усталости. Он запретил на
этот раз командирам наказывать тех, кто заснул на посту. Да и как можно было наказать
этих людей? Пища и так слишком скудна. Вино кончилось. А пребывание на стенах -
уже само по себе тяжкая кара.
Когда багровое солнце стояло над холмами Перы, я увидел, как братья Гуаччарди
отсекают своими мечами головы туркам, которые прорвались ночью к стене и погибли у
ее подножья. Доспехи трех мужчин были забрызганы кровью от шлемов до наколенников.
Юноши с шутками и смехом перекидывались турецкими головами, словно развлекались
какой-то чудовищной игрой в мяч. Бились об заклад, кто найдет самую длинную бороду, и
вот уже каштановые, черные и седые космы, прицепленные к поясам братьев, развевались
на ветру. Соперничая друг с другом, молодые люди делали вид, что их ничуть не
утомляют ночные стычки, и давали выход накопившейся усталости и напряжению в
непотребных и диких забавах. Среди крови, гари и обломков на стене выросло несколько
желтых цветов.
Той ночью я не участвовал в самых жарких схватках, поскольку Джустиниани
постоянно посылал меня на разные участки стены, чтобы я передавал защитникам его
приказы. Тем не менее я валился с ног от усталости, и все вокруг казалось мне
нереальным, будто во сне. Опять загремели турецкие пушки и стена задрожала от ударов
каменных ядер, но у меня было такое ощущение, что все это происходит далеко-далеко...
Солнце окрасило холмы Перы в красный цвет. Братья Гуаччарди в окровавленных
доспехах, смеясь, перебрасывались головами убитых турок. Эти незабываемые мгновения
раннего утра пронзили мне сердце. Небо и земля во всех своих цветах и красках, даже
гарь и кровь - все это доставляло несказанное наслаждение моим живым глазам в тот
миг, когда трупы вокруг меня лежали, вперив погасший взор в пустоту.
Один раз в жизни я уже видел мир вот таким - нереальным, неправдоподобным и
неземным. Это было в Ферраре, когда я заболевал, но еще не знал, что заразился.
Сумрачный ноябрьский день заглядывал в разноцветные окна часовни, по которой
разливался горький аромат целебных трав, гусиные перья скрипели, как обычно, - и
вдруг все это отодвинулось от меня далеко-далеко... У меня только шумело в ушах. Я
видел тогда мир более ясно и отчетливо, чем когда-либо раньше. Видел, как то желтеет, то
зеленеет завистливое лицо императора Иоанна, сидевшего на троне точно такой же
высоты, как трон папы Евгения. У ног императора лежал тогда пятнистый черно-белый
пес... Я видел, как большое веселое лицо Виссариона становится равнодушным и
холодным. А латинские и греческие слова точно куда-то проваливались - и звучали в
зеленоватом полумраке часовни глухо и бессмысленно, будто отдаленный собачий лай.
Тогда я впервые познал сущность Бога. Пораженный болезнью...
И тут вдруг меня осенило, что тот миг уже таил в себе сегодняшнее утро, как
скорлупа таит ядро ореха. И если бы я тогда заглянул в будущее глазами ясновидца, уже
давно узрел и ощутил бы то, что переживаю сегодня. Два этих мгновения были слиты во
мне и в вечности, в одно, а то время, что разделяло их, было лишь иллюзией и миражом.
Недели, месяцы, годы - только мера счета, придуманная человеком. С настоящим
временем, временем Бога она не имеет ничего общего.
В этот миг я знал и то, что опять появлюсь на свет - по непостижимой воле
Господа. И родившись однажды снова, я сохраню в своем сердце и этот вот, нынешний
момент - и он будет вставать передо мной в видениях, которые начнут преследовать
меня в моей следующей жизни. Тогда я вновь узрею обезглавленные трупы на
разрушенной стене, сотрясающейся от залпов гигантской пушки. Крохотные цветочки
будут желтеть среди гари и копоти, а братья Гуаччарди в окровавленных доспехах станут
лихо катать по земле головы врагов.
Но мысль эта не вызвала у меня ни экстатического восторга, ни даже обычной
радости, а лишь наполнила мою душу невыразимой печалью. Ведь я был, есть и буду
человеком, искрой, которой вихри Бога переносят из одной тьмы в другую. Острее, чем
боль и усталость, я ощущал в этот миг душевную тоску по блаженному покою забвения.
Но забвения не существует.
Никакого забвения не существует.
15 мая 1453 года
Я ранен в самое сердце. Знал, что меня это ждет. Я это предчувствовал. Человек
теряет то, что должен потерять, и даже самое большое счастье не длится вечно. Теперь, по
прошествии времени, кажется просто чудом, что нам удалось скрываться так долго. Уже
давно все в этом городе обречены терпеть визиты императорских стражников, которые
имеют право без предупреждения врываться даже во дворцы вельмож и перетряхивать
кладовые и подвалы в поисках дезертиров, еды и денег. Горстка муки, припрятанная
бедняком, конфискуется столь же безжалостно, как и мешок пшеницы или бочонок
оливкового масла, найденные у богача.
Вечером меня разыскал на стене во Влахернах мой слуга Мануил. В глазах у него
стояли слезы; кто-то так дернул его за бороду, что синеватые щеки старика были сплошь
покрыты кровавыми точками.
- Господин мой, - выдохнул он, прижимая руку к груди, - случилась беда.
Мануил бежал через весь город - и теперь едва держался на своих больных ногах;
он до сих пор был так взволнован, что говорил, не обращая внимания на посторонних.
Рассказал, что утром несколько стражников обыскали мой дом. Они ничего не нашли, но
один из них внимательно приглядывался к Анне и явно узнал ее, поскольку после полудня
стражники вернулись, на этот раз - во главе с одним из сыновей Нотара. Брат тут же
обнаружил в доме свою сестру, и Анна, не сопротивляясь, отправилась с ними, так как ее
протесты все равно бы ни к чему не привели. Мануил пытался защищать ее, настойчиво
объясняя стражникам, что меня нет дома, но они лишь схватили его за бороду, швырнули
на пол и отколотили. Брат Анны, забыв о своем высоком положении, даже ударил старика
по лицу.
Кое-как поднявшись, Мануил двинулся за ними - на некотором расстоянии,
конечно, - и видел, что Анну отвели в дом Луки Нотара.
- Естественно: она ведь его дочь, - деловито заметил мой слуга. - Я знал это
почти с самого начала, хотя и притворялся, будто мне ничего не известно, поскольку ты
хотел сохранить все в тайне, Но сейчас речь не об этом. Господин мой, тебе надо бежать:
ведь Лука Нотар уже наверняка разыскивает тебя, чтобы убить. А его скакуны порезвее
моих
- Куда мне бежать? - спросил я. - В этом городе нет такого места, где он не
разыщет меня, если захочет.
Мануил настолько не владел собой, что принялся трясти меня за плечо.
- Скоро стемнеет, - горячо заговорил он. - У стены сейчас спокойно. Ты можешь
спуститься по веревке и бежать в лагерь султана. Ты же там - как дома. Так сделали уже
многие. Хочешь, я помогу тебе и втащу потом веревку обратно, чтобы не остаюсь никаких
следов побега? Но ты уж не забудь обо мне, когда вернешься сюда вместе с победителями.
- Не мели ерунды, старик, - ответил я. - Султан прикажет насадить мою голову
на кол, если схватит меня.
- Да, да, конечно, конечно, - упрямо твердил Мануил, хитро поглядывая на меня
из-под красных век. - Это ведь та твоя история, которой ты хочешь держаться, и мне не
пристало сомневаться в ней. Но поверь, в лагере султана ты был бы с сегодняшнего дня в
большей безопасности, чем здесь, в Константинополе, и, может, сумел бы замолвить
Мехмеду доброе словечко за нас, бедных греков.
- Мануил, - начал я, но остановился на полуслове. Разве удастся мне что-то
объяснить этому ограниченному старику?
Он ткнул указательным пальцем мне в грудь.
- Разумеется, тебя послал сюда султан, - заявил мой слуга. - Ты и правда
считаешь, что сумеешь обвести вокруг пальца старого грека? Латинян можешь
обманывать, сколько угодно, а вот нас - нет. Как ты думаешь, почему все почтительно
расступаются перед тобой и едва не бросаются целовать следы твоих ног? Ведь ни один
волос не упал тут с твоей головы. Какие доказательства тебе еще нужны? Никто не смеет
тебя и пальцем тронуть, и щит твой - султан. В этом нет ничего зазорного: каждый
служит своему господину. Даже император заключал при необходимости союзы с
турками, добиваясь с их помощью своих целей.
- Замолчи, безумец, - предостерегающе сказал я и огляделся по сторонам.
Венецианский стражник приблизился к нам и, едва сдерживая смех, наблюдал за
разволновавшимся старичком. В тот же миг грохнул залп и рядом с нами в стену
ударилось каменное ядро. Стена задрожала у нас под ногами. Мануил вцепился мне в
плечо и лишь теперь посмотрел вниз, туда, где клубился дым и сверкали вспышки огня.
- Надеюсь, мы тут в безопасности? - боязливо спросил он.
- Твои безрассудные речи для меня куда опаснее турецких пушек, - сердито
ответил я. - Ради Бога, поверь мне, Мануил. Кем бы я ни был, жизнь и смерть мои
принадлежат этому городу. Никакого другого будущего у меня нет. Я не стремлюсь к
власти, не мечтаю о пурпуре. Власть мертва. Я хочу отвечать перед Всевышним лишь за
самого себя. Пойми же наконец, я один, совсем один. То, что таится в моем сердце, умрет
вместе со мной, когда сюда придут турки.
Я говорил так серьезно и убедительно, что Мануил смотрел на меня в полном
изумлении. Он не мог мне не поверить. И тогда старик расплакался от разочарования и
простонал:
- В таком случае, безумец - ты, а не я. - Мануил долго заливался слезами. Потом
он высморкался, взглянул на меня и уже вполне спокойно сказал:
- Ладно, пусть будет так. Бывали у нас и безумные императоры - и никто тут не
видел в том особой беды. Только сын Андроника был таким жестоким, что народ в конце
концов повесил его на Ипподроме; тело было рассечено мечом от задницы до шеи. Но тыто
не жестокий. Ты скорее мягкий. И потому мой долг - оставаться с тобой даже в твоем
безумии, уж коли я тебя узнал.
Старик огляделся по сторонам и, тяжело вздохнув, добавил:
- Не очень-то мне тут нравится, но в твой дом я вернуться не могу, до того боюсь
Луку Нотара. Уж лучше мне схватить тесак и ошибиться с бешеным турком, чем
встретиться с Нотаром после того, как я помог тебе похитить его дочь. Потому что Анна
Нотар, видишь ли, давно предназначена для султанского гарема, если я еще что-то
понимаю в тайных политических интригах.
И снова мне оставалось лишь поражаться, сколько простой человек, вроде Мануила,
знал и о скольких вещах догадывался. Что могло больше соответствовать планам Луки
Нотара, чем свадьба его дочери с султаном? Этот брак укрепит добрые отношения
греческого вельможи с Мехмедом. Возможно, Нотар хотел отправить Анну на безопасный
Крит только для того, чтобы выторговать за нее у султана побольше? В своих страстях
Мехмед всеяден; в этом он тоже походит на своего кумира, Александра Македонского.
Женитьба на девушке из самого древнего и знатного рода в Константинополе безусловно
польстит непомерному тщеславию молодого султана.
- Откуда ты знаешь все то, что, как тебе кажется, знаешь? - не смог я удержаться
от вопроса.
- Это носится в воздухе, - ответил Мануил разводя руками. - Я - грек.
Политика у меня в крови. Но я никоим образом не хочу лезть в твои дела с тестем.
Разбирайся с ним сам. А я, с твоего позволения, лучше понаблюдаю за этим, стоя в
сторонке.
Я понял, что на стене действительно безопаснее, чем у меня в доме. Если Лука
Нотар собирается убить меня своими руками или приказать, чтобы меня прикончили, то
для надежности он уберет и всех свидетелей нашего с Анной брака. И потому я разрешил
Мануилу присоединиться к греческим поденщикам, которых наняли венецианцы, и
попросил, чтобы теперь он уж как-нибудь сам позаботился о себе.
Моей первой реакцией на известие о том, что я потерял Анну, было желание
кинуться в дом ее отца и потребовать, чтобы мне ее вернули, поскольку она - моя жена.
Но какой в этом смысл? Нотар без труда расправится в своих покоях с одиноким
чужестранцем. Анна, сидящая сейчас во дворе Нотара под семью замками, для меня
недосягаема. Она - моя супруга. Поэтому мне нужно остерегаться Нотара. Для него
самый простой способ покончить с нашим браком - это убить меня. А я не хочу пасть от
руки грека.
Я бодрствовал и писал. Иногда закрывал глаза и ронял пылающую голову на руки.
Но милосердный сон не приходил ко мне. Перед моими слипавшимися от усталости
глазами возникало прекрасное лицо Анны. Ее губы, Ее глаза. Я чувствовал, как от
прикосновения моих пальцев начинают гореть ее щеки. Как меня охватывает страстный
трепет, когда я дотрагиваюсь до ее обнаженного бедра. Никогда я не желал обладать
Анной так безумно, как сейчас, когда знал, что потерял ее.
16 мая 1453 года
Итак, я не мог спать, хотя мое положение и позволяло мне такую роскошь. Ведь
одиночество и сон - это две большие привилегии во время войны. Звезды еще блестели
на небе, словно прелестные серебряные булавочные головки, когда внутреннее
беспокойство погнало меня на улицу. Ночь в эти предрассветные часы была тихой и очень
холодной.
Недалеко от Калигарийских ворот я остановился и прислушался. Нет, это не кровь
пульсировала у меня в висках. Мне казалось, что из-под земли доносится какой-то глухой
стук. Потом я увидел немца Гранта, двигавшегося мне навстречу с факелом в руке. Вдоль
стены были расставлены кадки с водой. Грант переходил от одной к другой, задерживаясь
возле каждой. Я сначала подумал, что он рехнулся или занялся колдовством, поскольку до
стены было довольно далеко, да и пожар ей не угрожал.
Немец поздоровался со мной как добрый христианин, осветил факелом одну из
кадок и предложил мне взглянуть. Через короткие промежутки времени на темной
поверхности воды появлялись круги, хотя ночь была тихой и пушки молчали.
- Земля дрожит, - проговорил я. - Похоже, в этом городе даже земля дрожит в
смертельном страхе.
Грант рассмеялся, но лицо его осталось мрачным.
- Ты не понимаешь того, что видят твои собственные глаза, Жан Анж, - вздохнул
он. - А если бы понял, то облился бы холодным потом, как я минуту назад. Помоги мне
передвинуть кадку: мои люди устали и пошли спать.
Общими усилиями мы оттащили кадку на пару шагов в сторону. В том месте, где
она стояла раньше, Грант вбил в землю колышек. Потом мы переносили ее еще несколько
раз - и вот по поверхности воды вновь пошли круги. Меня охватил суеверный ужас,
словно я стал свидетелем какого-то жуткого колдовства. Если кому и известны тайны
черной магии, то именно Гранту. Это видно по его лицу.
Немец показал на извилистый ряд колышков которые воткнул в землю. Они
тянулись до самой стены.
- Земля тут каменистая, - сказал Грант. - Сам видишь, роют, как кроты.
Интересно, сколько времени они будут тут копать, прежде чем выйдут на поверхность?
- Кто - они? - спросил я, сбитый с толку.
- Турки, - ответил Грант. - Копают у нас под ногами. Ты еще не понял?
- Не может быть! - воскликнул я. Но в тот же миг вспомнил о сербских горняках,
которых привезли в лагерь султана. Раньше во время осад турки порой пытались делать
под стенами подкопы, но у них никогда ничего не получалось из-за каменистого грунта.
Поэтому и теперь греки не восприняли такую угрозу всерьез, хотя караульные на стенах и
получили приказ обращать внимание на подозрительные кучи земли. Однако никаких
следов земляных работ не было видно, и об этом деле забыли.
Я ненадолго отвлекся от собственных бед и разволновался, как и Грант.
- Ну и хитрецы! - вскричал я. - Наверное, начало подкопа скрыто за ближайшим
пригорком, в более чем пятистах метрах от стены. Они выбрали самое удобное место,
поскольку здесь, у Влахерн нет внешней стены. Теперь они уже под городом. Что делать?
- Ждать, - спокойно ответил Грант. - Ничего страшного, раз я уже знаю, где
проходит их подземный коридор. Пока еще они глубоко под нами. Действовать надо
будет тогда, когда они начнут пробиваться на поверхность.
Немец мрачно взглянул на меня.
- Я сам прокладывал такие подземные ходы. Это - адская работа. Не хватает
воздуха. Постоянное напряжение. А смерть в такой кротовьей норе, в огне или в воде -
это ужасная смерть.
Он отвернулся от своих кадок и повел меня на стену. В разных местах немец
расставил барабаны и насыпал на них горох. Но он заметил нечто лишь там, где вода
подергивалась рябью.
- Подкоп опасен лишь тогда, когда его не обнаруживают вовремя, - поучал меня
Грант. - К счастью, турки пытаются вывести этот ход прямо в город. Если бы они
удовлетворились только подкопом под стену, укрепляя своды подземного коридора
балками, а потом подожгли бы эти подпорки, им, возможно, удалось бы обрушить
изрядную часть стены. Но, видимо, грунт не позволяет провести тут такие работы.
Пока звезды бледнели и гасли, немец объяснил мне, как подводится контрмина, как
под землей устанавливается подвижная решетка из копий и как пары горящей серы
заполняют коридоры врага.
- Есть много разных способов, - сказал Грант. - Мы можем пустить туда воду из
цистерн и утопить этих землекопов, как крыс. Заполненный водой ход уже ни на что не
годится. Еще лучше было бы поджарить их на греческом огне. Поджечь одновременно все
подпорки, и коридор тогда обвалится. Но самое лучшее - это прокопать свой
собственный ход и ждать в засаде за тонкой стенкой, чтобы в нужный момент схватить
этих кротов. Тогда, пользуясь случаем, можно узнать, сколько подкопов сделали турки и
где эти подкопы расположены.
Хладнокровные слова немца взволновали меня до глубины души. Я думал о людях,
работающих у нас под ногами; задыхающиеся, обливающиеся потом, почти ослепшие от
осыпающейся сверху земли они надрываются, как скот, даже не подозревая, что каждый
удар кирки и каждый взмах лопатой приближает их к неминуемой смерти. Если это
действительно сербы, то они ведь - мои братья во Христе, хотя и служат султану, к чему
их вынуждает договор о дружбе, заключенный Мехмедом с их престарелым деспотом. Но
в темных неподвижных глазах Гранта я не увидел никакого сочувствия.
- Я вовсе не зверь, - проговорил он. - Для меня все это - только математика.
Захватывающая задача, которая дает мне возможность проделать самые разные расчеты.
Но когда немец стоял вот так, склонившись над кадкой с водой, он был удивительно
похож на черного кота, замершего в ожидании у мышиной норки. Небо над нашими
головами посветлело. Холмы вокруг Перы начали розоветь. Громыхнул залп большой
пушки, разбудивший турок на утреннюю молитву. Из зданий Влахернского дворца и
сводчатых коридоров под стеной стали выбираться по нужде сонные солдаты. Некоторые
подходили к нам и пялились с открытыми ртами то на нас, то на кадки с водой. Другие,
заспанные, затягивали ремни доспехов и молча плелись на стену, чтобы сменить своих
товарищей на постах.
Быстрыми шагами, облаченный в плащ зеленого императорского цвета, ко мне
приближался Лука Нотар. За ним с серьезными лицами следовали его сыновья, сомкнув
пальцы на рукоятях мечей. Другого эскорта у Нотара не было. Я отступил на шаг,
оказавшись рядом с Грантом, за кадкой с водой. Нотар тоже остановился. Его достоинство
не дозволяло ему гоняться за мной вокруг кадки с водой. Не мог он и приказать
стражникам схватить меня, поскольку во Влахернах распоряжались венецианцы, а Нотар
не привел с собой собственных людей.
- Я хочу поговорить с тобой, Иоанн Ангел, - заявил он. - Наедине.
- Мне скрывать нечего, - ответил я. Мрачное надменное лицо Нотара было
непреклонным, и у меня не было никакого желания идти за этим человеком, как агнец на
заклание.
Он открыл рот, собираясь что-то резко сказать мне, но тут его взгляд упал на воду в
кадке. Время от времени раздавались пушечные залпы, но и в промежутках между ними
по воде разбегались круги. Нотар соображал быстро - и сразу, без всяких объяснений,
понял, в чем дело. Одновременно заработал и его ум политика, производя собственные
расчеты. Нотар молча повернулся и ушел так же стремительно, как появился. Сыновья
удивленно посмотрели на отца, но покорно двинулись вслед за ним.
О подкопе уже все равно было известно. Значит, Нотар не мог навредить туркам,
даже если бы немедленно сообщил об этом императору. Зато, раскрыв коварные замыслы
врага, Нотар стяжал бы славу и заслужил доверие василевса. Вскоре и сам император
приехал к нам верхом в окружении свиты.
- Нотар присвоил себе твои лавры, - сказал я Гранту.
- Я прибыл сюда не ради славы, - ответил он кисло. - Я мечтаю лишь расширить
свои познания.
Но Нотар немедля подошел к ученому, милостиво положил ему правую руку на
плечо и принялся расхваливать императору мудрость и проницательность Гранта,
любезно называя его человеком чести и благородным немцем. Император тоже одарил
Гранта высочайшей лаской, обещал щедро вознаградить его и попросил, чтобы он под
руководством Нотара выявил и уничтожил все турецкие подкопы.
Для этого в распоряжение Гранта поступало необходимое количество людей со стен,
а также императорские мастера.
Я увидел, что и Джустиниани получил известие об обнаружении подкопа и тоже
вскоре примчался на своем коне, чтобы поучаствовать во всеобщем ликовании. Грант тут
же взялся за дело и велел тайно отправить гонцов ко всем тем в городе и на стенах, кто
имел хоть какой-то опыт в работе под землей. Одновременно немец отобрал несколько
человек, которые должны были наблюдать за водой в кадках и за барабанами; но люди эти
подняли немало ложных тревог, пока не освоились со своим заданием. Каждый раз, когда
поблизости стреляли пушки, вода подергивалась рябью, а горох плясал на барабанах, и
насмерть перепуганные караульные со всех ног мчались к Гранту и докладывали, что
турки вот-вот выйдут на поверхность.
Взявшись уничтожить подкоп, Грант обратился к императору с такими словами:
- Я поступил к тебе на службу вовсе не ради славы и денег, а для того, чтобы
постичь мудрость греческих ученых. Позволь мне посмотреть, что есть в твоей
библиотеке, и изучить манускрипты, которые погребены в подвале, а также взять на время
сочинения пифагорейцев. Я знаю, там есть труды пифагорейцев и Архимеда, но хранитель
стережет их, как бешеный пес, и даже не разрешает зажигать в библиотеке ни свечей, ни
ламп.
Императору просьба Гранта явно пришлась не по душе. На худом лице Константина
появилось удрученное выражение. Пряча от немца глаза, он ответил:
- Хранитель моей библиотеки лишь исполняет свой долг. Служба эта переходит по
наследству от отца к сыну; в ней все до мелочей определено дворцовым церемониалом,
так что даже сам хранитель не может изменить порядков в библиотеке. Ты бросаешь
вызов Богу, собираясь в критический для города момент разыскивать сочинения
языческих философов. Нужно лишь верить в Господа, ты должен это знать. Тебе не
поможет ни Пифагор, ни Архимед. Спасет тебя только Иисус Христос, муками своими
искупивший грехи наши и воскресший, дабы не были наши души обречены на погибель.
Грант пробурчал:
- Если нужно лишь верить в Господа, то мне, пожалуй, не стоит терять времени на
расчеты и изобретения, над которыми я корплю, чтобы удержать турок подальше от
города.
Император раздраженно взмахнул рукой и заявил:
- Греческая философия - это наше бесценное наследие, и мы не даем этих трудов
варварам, которые наверняка используют их неподобающим образом.
Джустиниани громко закашлялся, а венецианский посланник, тоже стоявший рядом,
оскорбленно выкатил налитые кровью глаза. Как только Грант отошел, василевс
примирительно сообщил, что, говоря о варварах, совершенно не имел в виду латинян. А
вот Грант - немец и потому варвар от рождения.
Целый день не прекращался орудийный огонь; кажется, он стал даже еще более
интенсивным, чем раньше. Большая стена во многих местах уже обвалилась. Старики,
женщины и дети добровольно пошли в каменщики. Тревога и страх удесятерили их силы
- и эти люди таскали глыбы и носили на шанцы корзины, которые даже самому
крепкому мужчине показались бы слишком тяжелыми.
Женщины говорили:
- Уж лучше мы умрем вместе с нашими мужьями, отцами и сыновьями, чем станем
рабынями турок.
От нечеловеческой усталости осторожность защитников города притупилась, и
многие уже не прятались от турецких стрел, если для этого надо было сделать пару
лишних шагов. Без всякого прикрытия мужчины с покрасневшими от недостатка сна
глазами, пошатываясь, подходили к самому рву, чтобы вылавливать крюками турецкие
бревна и вязанки хвороста. Со стены уже не видно ни деревца, ни кустика. Стараясь
засыпать ров, турки вырубили все, что было в поле зрения. Даже пригорки возле Перы и
на азиатском берегу Босфора лишены теперь всякой растительности.
17 мая 1453 года
Турецкий флот подошел к портовому заграждению, но остановился на некотором
расстоянии от цепи. Наши суда дали не меньше ста пушечных залпов, но не нанесли врагу
особого вреда. Венецианские моряки похваляются одержанной победой.
- Если все на стенах будут исполнять свой долг столь же неустрашимо, как мы, то с
Константинополем ничего не случится, - говорят они.
Видно, впрочем, что султан лишь хочет чем-то занять наш флот, чтобы оттуда
больше не приходило подкрепление на стены.
Многие стремились попасть на службу к Гранту - наблюдать за кадками с водой,
но он мудро поставил на посты только мужчин, неспособных носить оружие, и
сохранивших острое зрение стариков. Я хотел пристроить на эту легкую работу Мануила
- имея в виду его седую бороду и больные ноги. Но когда я разыскал старика,
выяснилось, что он уже успел отвертеться от службы на стене и добился расположения
венецианцев. Он хорошо знает город
...Закладка в соц.сетях
