Жанр: История
История России с древнейших времен
...яет летописец. Василий вмешался
в драку и кто-то его очень неловко задел; он закричал своим, что
его бьют, дружина выскочила, и началась схватка: "скоро они улицу очистили,
прибили уже много до смерти, вдвое, втрое перековеркали, руки, ноги
переломали". Буслаевич, видя, что его взяла, вызывает на бой весь
Новгород, заключает с жителями его условие, что если он с дружиною
побьет новгородцев, то последние платят ему дань по смерть, а если новгородцы
побьют его, то он обязан давать им дань. "Началась у них драка-бой
великая. Дерутся день до вечера - Буслаевич с дружиною начинает
одолевать; новгородцы, видя, что дело плохо, обращаются опять с просьбою
и подарками к матери Буслаевича, и материнская власть является во всей
силе: того, кто вызвал на бой целый Новгород и победил, того одна материнская
служанка берет за белые руки и тащит на двор родительский, где
мать велит запереть его в глубоких погребах, за железными дверями, за
булатными замками. Между тем, пользуясь отсутствием вождя, новгородцы
одолевают дружину Буслаевича; побежденные, увидя служанку матери Василиевой,
шедшую на Волхов за водою, просят ее, чтоб она не подала их, освободила
их предводителя. Служанка исполняет просьбу, отпирает погреб, где
сидел Василий, и тот, возвратившись к своим, дал снова им победу: "У ясных
соколов крылья отросли, у них молодцов думушки прибыло" и "уж мужики
(новгородцы) покорилися, покорилися и помирилися".
Сложилась и другая песня о том же Буслаеве, как он ездил молиться.
Буслаевич приходит к матери, как вьюн около нее увивается, просит благословение
великое идти в Иерусалим град со всею дружиною храброю. Мать
в ответ говорит ему любопытные слова, резко очерчивающие эпоху: "Если ты
пойдешь на добрые дела, дам тебе благословение великое; если же ты, дитя,
на разбой пойдешь, не дам благословения великого, не носи Василья
сыра земля". Буслаевич поплыл с дружиною в Иерусалим, на дороге встречает
гостей-корабельщиков и на вопрос их, куда погуливает, отвечает также
очень замечательными словами: "Гой еси вы, гости-корабельщики! А мое-то
ведь гулянье неохотное: с молоду бито много, граблено, под старость надо
душу спасти". Василий приезжает в Иерусалим: "пришел в церковь соборную,
служил обедни за здравие матушки и за себя Василья Буславьевича; и обедню
с панихидою служил по родимом своем батюшке и по всему роду своему;
на другой день служил обедни с молебнами про удалых добрых молодцев, что
с молоду бито много, граблено", Буслаевичу не суждено было возвратиться
домой из этого путешествия: не веруя ни в сон, ни в чох, веруя только в
свой червленый вяз, он пренебрег предостережением не скакать вдоль заколдованного
камня и убился под ним. Таким образом, разгульная жизнь
новгородской вольницы оставила по себе память в народе, и предводитель
новгородских ушкуйников является в произведениях народной фантазии среди
богатырей Владимирова времени.
Из исторических лиц описываемого времени является действующим в старинных
песнях новгородский сотский, Ставр с женою. Летопись под 1118 годом
говорит, что Владимир Мономах рассердился на новгородского сотского
Ставра, вызвал его к себе в Киев и заточил; из летописного известия можно
понять, что Ставр был виноват в том же, в чем и другие заточенные с
ним вместе бояре новгородские, а именно в грабеже каких-то двух граждан;
но песня приводит другую вину, именно хвастовство Ставра своим богатством,
пред которым он ни во что ставил богатство и великолепие великокняжеское:
"Что это за крепость в Киеве, у великого князя Владимира? у
меня де, Ставра боярина, широкий двор не хуже города Киева: - а двор у
меня на семи верстах, а гридни, светлицы белодубовы, покрыты гридни седым
бобром, потолок в гриднях черных соболей, пол, середа одного серебра,
крюки да пробои по булату злачены". Здесь в этом описании убранства
Ставрова дома для нас любопытно то, что все украшения состоят в дорогих
металлах и дорогих мехах; другого ничего фантазия рассказчика не могла
представить. Летопись новгородская под 1167 годом упоминает о Садке Сытиниче,
который построил каменную церковь св. Бориса и Глеба. Песня знает
о богатом госте новгородском Садке, который, принесши от Волги поклон
брату ее Ильменю, получил от последнего чудесным образом в подарок несметное
сокровище, так что Садко мог выкупить все товары в Новгороде:
здесь вместо удалого предводителя вольницы видим богатого купца, который,
подпивши на братовщине, хвастает не силою своею, но богатством: таким
образом, и другая сторона новгородской жизни оставила по себе память
в произведениях народной фантазии. Сходство песенного Садка с летописным
заключается в том, что и в песни богатый гость - охотник строить церкви.
Благочестие Садки не осталось без награды: другая песня говорит, как
Садко, находясь во власти морского царя, спасся от беды советами св. Николая.
Из книжников, сочинения которых неизвестны, упоминается в летописи
под 1205 годом, в Галиче, Тимофей, премудрый книжник, родом из Киева;
этот Тимофей притчами говорил против мучителя галичан, венгерского воеводы
Бенедикта, "яко в последняя времена тремя имены наречется антихрист".
Но если память о важных событиях и лицах знаменитых, выдавшихся почему
бы то ни было из среды современников, сохраняется в народе и передается
из века в век в украшенных повествованиях; если при условии грамотности
являются люди, которые в украшенной речи передают письму известия
о каком-нибудь важном событии, не позволяя себе никаких уклонений, замышлений
поэтических, невозможных уже по самой близости события всем известного,
причем очевидно желание высказать господствующую мысль, господствующую
потребность времени, какова была в описываемую эпоху потребность
прекращения княжеских усобиц, княжеского непособия друг другу,
потребность, столь ясно высказавшаяся в Слове о полку Игореву; если народу,
в самом младенческом состоянии, врождено стремление знать свое
прошедшее, объяснить себе, как произошло то общество, в котором он живет;
если религиозное уважение к отцам требует сохранения памяти об них;
если это врожденное человеку уважение заставляет находить в преданиях
старины живое поучение; если все народы с величайшим наслаждением прислушиваются
к сказаниям о делах предков; если эти сказания при отсутствии
грамотности передаются устно, а при зачатках грамотности первые записываются;
если таков общий закон жизни народов, то нет никакого основания
предполагать, что в жизни русского народа было иначе, и отодвигать появление
летописей как можно далее от времени появления христианства с грамотностию,
тем более, что с Византиею были частые, непосредственные связи.
Византия служила образцом во всем относящемся к гражданственности, и
Византия представила образец летописей, с которыми можно было познакомиться
даже и в славянских переводах.
Сказавши, что Византия служила образцом во всем, относящемся к
письменности, мы уже решили вопрос относительно формы, в какой должны
были явиться у нас первые памятники собственно исторического содержания:
они должны были явиться в виде летописи (хроники, анналов), погодного
записывания известий о событиях, без всякой собственно исторической, научной
связи между ними. Выражения: сухое, краткое записывание никак не
могут идти в общих признаках для определения летописи: летописные известия
отличаются сухостию и украшенностию, краткостию и обилием вследствие
различных условий - местных, личных, случайных и постоянных, как увидим
впоследствии. Теперь же следует вопрос: кто у нас на Руси должен был
первоначально заняться записыванием событий, составлением летописей? Мы
видели, что если между князьями, а вероятно и в дружине их, были охотники
собирать и читать книги, то это были только охотники, тогда как. на
Руси существовало сословие, которого грамотность была обязанностию и которое
очень хорошо сознавало эту обязанность, сословие духовное. Только
лица из этого сословия имели в то время досуг и все средства заняться
летописным делом; говорим: все средства, потому что при тогдашнем положении
духовных, особенно монахов, они имели возможность знать современные
события во всей их подробности и приобретать от верных людей сведения
о событиях отдаленных. В монастырь приходил князь прежде всего сообщить
о замышляемом предприятии, испросить благословения на него, в монастырь
прежде всего являлся с вестию об окончании предприятия; духовные
лица отправлялись обыкновенно послами, следовательно, им лучше других
был известен ход переговоров; имеем право думать, что духовные лица отправлялись
послами, участвовали в заключении договоров сколько из уважения
к их достоинству, могущего отвратить от них опасность, сколько
вследствие большого уменья их убеждать словами писания и большой власти
в этом деле, столько же и вследствие грамотности, уменья написать договор,
знания обычных форм: иначе для чего бы смоленский князь поручил
священнику Иеремии заключение договора с Ригою? Должно думать, что духовные
лица, как первые грамотеи, были первыми дьяками, первыми секретарями
наших древних князей. Припомним также, что в затруднительных обстоятельствах
князья обыкновенно прибегали к советам духовенства; прибавим
наконец, что духовные лица имели возможность знать также очень хорошо
самые подробности походов, ибо сопровождали войска и, будучи сторонними
наблюдателями и вместе приближенными людьми к князьям, могли сообщить
вернейшие известия, чем самые ратные люди, находившиеся в деле. Из одного
уже соображения всех этих обстоятельств мы имели бы полное право заключить,
что первые летописи наши вышли из рук духовных лиц, а если еще в
самой летописи мы видим ясные доказательства тому, что она составлена в
монастыре, то обязаны успокоиться на этом и не искать другого какого-нибудь
места и других лиц для составления первоначальной, краткой летописи,
первоначальных кратких записок.
Зная, что дошедшая до нас первоначальная летопись вышла из рук духовенства,
мы должны теперь обратиться к вопросу: в каком виде дошла до
нас эта летопись?
Летопись дошла до нас во множестве списков, из которых самый древний
не ранее XIV века; из всех этих списков нет ни одного, в котором бы не
было заметно явных вставок, следовательно, все списки летописей, древние
и позднейшие, представляются нам в виде сборников. При рассматривании
этих списков мы замечаем, что в них начальная летопись о Русской земле,
сохраняя явственно одну общую основу, разнится не только по языку, что
легко объясняется временем составления того или другого списка или сборника,
но также разнится в подробностях событий, и в одних списках недостает
под известными годами таких событий, какие находим в других. Отсюда
рождается первый, главный для историка вопрос: как пользоваться этими
подробностями, этими лишними известиями, которые находятся в одних, преимущественно
позднейших, сборниках и недостают в других. Критика историческая
прошедшего столетия решила этот вопрос так, что должно пользоваться
только известиями, находящимися в древних списках, и считать прибавочные
известия поздних сборников за позднейшие сочинения, вымыслы. Но
в наше время при возмужалости исторической критики таким приговором удовольствоваться
нельзя. Одно обстоятельство позднего составления сборника
не может в глазах историка заподозрить верности известий, в нем содержащихся,
потому что составитель позднейшего сборника, например XVII века,
мог пользоваться списками древнейшими, для нас потерянными; следовательно,
всякое новое известие, находящееся в позднейших сборниках, должно
быть подвергаемо критике само по себе, без отношения к позднему составлению.
Обычные старинные выражения, что составитель позднейшего, например
Никоновского, сборника выдумал то или другое известие, не находящееся
в древних харатейных списках, не имеет для нас теперь никакого
значения; можно заподозрить грамоту или известие какое-нибудь, если они
говорят в пользу лица или сословия, имеющего близкое отношение к составителю
сборника, но и то тогда только, когда эта грамота или известия
будут заключать в себе другие подозрительные признаки; легко заметить
известие, носящее на себе следы народной фантазии, и занесенное простодушным
составителем летописи в ряд событий достоверных: за это, впрочем,
историк должен быть только благодарен составителю сборника, а не упрекать
его самого в выдумке; никто не обязывает верить догадке старинного
грамотея, который старается объяснить название известных местностей и
для этого придумывает ряд небывалых лиц и событий. Но никто не имеет
права сказать, чтобы составитель позднейшего летописного сборника выдумал
событие, случившееся за много веков назад, событие, не имеющее ни с
чем связи, событие, ничего не объясняющее, например, что в XI веке в таком-то
году приходили печенеги на Русскую землю, что Аскольд и Дир ходили
на болгар, что в таком-то году крестился хан печенежский, что в таком-то
году поймали разбойника; подозрительность относительно подобных
известий будет служить не в пользу критика. Но освобождение от предрассудка
относительно известий позднейших списков, которых нет в древнейших,
значительно изменяет взгляд наш на летопись. Рассматривая начальную
нашу летопись, как по древним спискам, так и позднейшим, более полным,
мы прежде всего должны различать известия киевские и новгородские, ибо
единовременно с начальною южною, или киевскою, летописью мы должны положить
и начальную северную, новгородскую; известия обеих соединены в
позднейших списках, каковы так называемый Софийский, Никоновский и другие.
Так, например, Киевская начальная летопись не знает, какую брали дань
варяги с северных племен; составитель Софийского списка, пользовавшийся
начальною Новгородскою летописью, знает: "от мужа по беле веверице".
Счет годов в Никоновском списке, оканчивающийся Владимиром Ярославичем,
обличает новгородское составление; известие о Вадиме также. Южный начальный
летописец не знает, где были посажены двое сыновей Владимировых
- Станислав и Судислав; Новгородский знает: Станислав в Смоленске, Судислав
в Пскове. Под 991 годом явственна вставка новгородского предания
о Перуне: "Крестився Володимер и взя у Фотия патриарха у царьградскаго
перваго митрополита Киеву Леона, а Новугороду архиепискупа Якима Корсунянина...
и прииде к Новугороду архиепискуп Яким, и требище разори, и
Перуна посече и повеле въврещи в Волхов, и повязавше ужи, влечахуть и по
калу, биюще жезлием и пихающе, и в то время вшел бе в Перуна бес, и нача
кричати: о горе, ох мне! достахся немилостивым сим рукам; и вринуша его
в Волхов. Он же пловя сквозе великий мост, верже палицю свою и рече: на
сем мя поминают новгородские дети, ею же и ныне безумнии убивающеся,
утеху творят бесом. И заповеда никому же нигде же переняти его: иде
Пидьблянин рано на реку, хотя горнеци везти в город, оли Перун приплы к
берви, и отрину и шестом: ты, рече, Перунище, до сыта ел и пил, а нынича
поплови прочь; плы из света некощное". Под 1034 годом в Софийском и Никоновском
списке встречаем явственно новгородское известие: "Великий
князь Ярослав иде в Новгород и посади сына своего Володимера в Новегороде
и епископа Жиряту; и людям написа грамоту, рек: "По сей грамоте дадите
дань". Бяше же хромоног, но умом свершен и храбор на рати, и христиан,
чтяше сам книги". Известие о походе Улеба на Железные Ворота, встречающееся
в позднейших списках, есть известие чисто новгородское, и потому
его нет в Киевской летописи, равно как известие об епископе Луке Жидяте
и проч. Когда написана первоначальная Новгородская летопись - на
это есть указание: в Софийском списке и в некоторых списках собственно
Новгородской летописи под 1030 г. встречаем следующее известие: "Того же
лета преставися архиепискуп ноугородскый Аким: бяше ученик его Ефрем, же
ны учааше". На основании этого известия мы имеем полное право отнести
составление Новгородской начальной летописи к XI веку. Таким образом
объясняется часть дополнений, внесенных в начальную Киевскую летопись
составителями поздних списков: эти дополнения взяты из летописи Новгородской.
Но в позднейших списках мы встречаем такие дополнения, которые
никак не могли быть заимствованы из северной. Новгородской летописи, ибо
содержат в себе известия о событиях южных, киевских. Так, например, в
начале Игорева княжения следующее место: "И бе у него воевода, именем
Свентелд, и премучи углеци, и възложи на них дань Игорь и вдасть Свентелду,
и не владяшатся един град, именем Пересечен, и седе около его три
лета, и едва взя и. И беша седяше углици по Днепру вниз; и по сем приидоша
межи во Днестр, и седоша тамо. И дасть же и дань Деревскую Свентелду,
имаше же по черне куне от дыма, и реши дружина Игорева: "се дал еси
единому мужу много". Не могли быть взяты из Новгородской летописи дополнительные
известия о печенежских набегах, находящиеся в Никоновском
списке под 990, 991, 1001 годами, известия краткие, не имеющие никакого
значения для позднейшего летописца; также известия о крещении болгарских
и печенежских князей, о смерти печенежского князя Темира, убитого
родственниками. Таким образом, должно заключить, что начальная летопись,
сохранившаяся в древних списках, есть сокращенная сравнительно с тою,
которая сохранилась в позднейших.
Сделавши эти предварительные заключения, обратимся к рассмотрению начальной
летописи. С первых строк ее виден уже источник и образец - летопись
византийская: русский летописец начинает свою повесть точно так же,
как и летописец византийский, исчислением стран, которые достались потомству
троих сыновей Ноевых; это исчисление взято из греческого летописца,
Георгия Амартола; но русский летописец вставил в него: подле Иллирии
(Илюрик) словене, и потом в конце исчисление северных рек и народов,
причем Карпатские горы называются Кавкасийскими или Угорскими.
Включивши в число семидесяти двух народов и народ славянский, от племени
Афетова, летописец указывает первоначальное жилище славян на Дунае и потом
выселение их на север и северо-восток, сперва добровольное, потом
вынужденное притеснениями врагов, волхов; для определения этих волхов,
по понятиям летописца, можно пользоваться другим местом летописи, где
говорится о нашествии венгров на Дунайские страны: "Пришел от востока
(угры) и устремишася через горы великие и почаша воевати на живущая ту
волхи и словени. Седяху бо ту преже словени, и волъхве прияша землю словеньску;
посем же угри прогнаша волъхи, и наследиша землю, и седоша с
словены, покоривше я под ся". Итак, венгры застали волхов вместе с славянами.
В рассказе о поселении славянских племен в нынешней России, их
быте и судьбе тотчас видно, что составитель летописи житель Киева, принадлежит
к племени полян; это племя на первом месте, им особенно занимается
летописец, об нем больше всего знает, его нравственность превозносит
в ущерб всем остальным племенам. Летописец знает, что в отдаленные
времена, когда еще поляне жили особо, отдельными родами по горам киевским,
уже шел путь из Скандинавии в Грецию, по Днепру и северным рекам
озерной области; на первых страницах летописи уже дается уразуметь значение
географического положения Европейской России, значение водных путей.
После известия о море Понтском, или Русском, в летопись вставлено
сказание о путешествии апостола Андрея на север до Новгорода; понятно,
что сказание это могло явиться во времена христианские, когда узнали,
что апостол Андрей проповедовал в Скифии; вставка начинается словами:
"Яко же реша".
За вставкою о путешествии апостола Андрея следует рассказ о построении
города Киева. Во времена летописца составилось уже обычное объяснение
местных названий именами лиц, будто бы тут живших, явились братья
Кий, Щек, Хорив с сестрою Лыбедью для объяснения названий Киева, гор Щековицы
и Хоревицы и речки Лыбеди. Летописец сообщает нам два предания о
Кие: одно мы должны назвать собственно толкованием; были во времена летописца
люди, которые, основываясь на выражении "Киев перевоз", толковали,
что Кий было имя перевозчика; летописец отвергает это сухое толкование;
он принимает предание о Кие-князе, который ходил в Царьград, принял
большую честь от царя и на возвратном пути основал на Дунае маленький
городок Киевец. Но здесь для нас очень важно выражение летописца: "Яко
же сказают". Здесь виден источник, которым пользовался летописец, - это
народные сказания. Принимая предание о Кие-князе, летописец и роду его,
потомству всех братьев приписывает княженье между полянами: "И по сих
братьи держати почаша род их княженье в Полях"; потом, чтоб показать
особность всех остальных племен, прибавляет: "В Деревлях свое, а Дреговичи
свое" и т. д., т. е. в Деревах, у древлян свое, независимое, княженье,
а дреговичи держат свое. Но мы знаем, как летописец вывел заключение
о важном владельческом значении Кия и его рода; источники его относительно
дреговических и древлянских княжений еще более скудны, и в
летописи Переяславля Суздальского читаем: "А деревляне собе, а дрягвичи
собе жить (начаша), а словене собе новгородци, а полочане тако ж без
князей" и проч.
Сказавши о расселении племен славянских, о народах чужих, которые в
его время платили дань Руси, летописец сообщает известия о нашествии
разных степных народов с востока на славян - единственные события в жизни
последних; здесь источниками служат для него отчасти греческие летописи,
отчасти туземные, славянские предания и пословицы. Так, из византийских
источников он знает, что угры белые явились при царе Ираклии и
ходили на Хозроя, царя персидского; из славянских преданий знает он о
притеснениях, которым дулебские женщины подвергались от аваров; из пословицы:
погибоша аки обры, заключает о гибели этого народа без племени и
наследка. Потом летописец переходит к описанию нравов и обычаев племен
славянских. Сведение об этом предмете, разумеется, он мог получить из
разных преданий и песен; но он сам указывает на другой, верный источник,
старинные нравы и обычаи племен, сохранившиеся в его время: "Это делают
вятичи и ныне", - прибавляет он, говоря о древних языческих похоронных
обрядах; должно заметить и здесь, что о северных, отдаленных племенах
летописец знает мало, говорит неопределенно, вообще: "Си же творяху обычаи
кривичи, прочии погании". Подле описания славянских нравов и обычаев
вставлено описание нравов и обычаев различных народов из греческой хроники
Георгия (Амартола). Известия о дорюриковском быте восточных славян
оканчиваются известием о притеснениях, которым подвергались поляне от
древлян и других окрестных племен и потом известием о нашествии козар,
которые принудили полян платить себе дань; здесь вставлено сказание о
дани по мечу с дыма, сказание, очевидно, позднейшее, сочиненное уже в то
время, когда козары пали под ударами русских князей: "Нашли козары полян,
сидящих по этим горам в лесах, и сказали козары: платите нам дань.
Поляне, подумавши, дали по мечу от дыма; понесли эту дань козары к князю
своему и старейшинам и сказали им: вот мы нашли дань новую. Те спросили
их: откуда вы это взяли? В лесу, на горах, над рекою Днепровскою, отвечали
они. Старцы козарские сказали тогда: не добра эта дань, князь! мы
доискались ее оружием, которое остро только с одной стороны, саблями, а
у этих оружие обоюду острое, меч; будут они брать дань на нас и на других
странах". Так и случилось, прибавляет летописец: владеют козарами
русские и до сего времени.
Вот все, что находим в летописи о дорюриковском времени: картина,
по-видимому, очень скудная в подробностях; но мы не имеем никакого права
предполагать, что летописец утаил от нас что-нибудь, что он знал больше,
чем сколько записал, следовательно, и в самой действительности историк
не должен искать ничего больше; и в самом деле, каких еще нужно более
подробностей? Живет каждый особо с родом своим на своих местах, владеет
родом своим; когда изгоняются завоеватели, то род встает на род, и начинаются
усобицы; летописец упоминает о городах; но тут же и дает знать,
как мы должны представлять себе эти города, их отношения между собою и к
остальному народонаселению: жители их пашут землю, присутствие городов
не мешает людям жить в лесу подобно зверям, убивать друг друга, похищать
девиц; вот весь быт, и что еще сказать об нем кроме того, что сказано у
летописца? Рассказ его ясен и полон. Племена воюют друг с другом,
сильнейшие обижают слабейших; но что представляют подробности этих усобиц
и можно ли надеяться найти их в летописи? Но летописец записал предания
о движениях варварских народов из Азии, о внезапном исчезновении,
смене одного другим, притеснениях, которым подвергались от них племена
оседлые, но слабые по причине разъединения своего: таковы главные явления
в жизни племен, населявших искони великую восточную равнину Европы
летописец русский продолжает в этом отношении историков древности. Перечислены
племена по свежим следам, как они сохранились во времена летописца;
наконец, записано сказание о происхождении его города, главного
города всей Русской земли, сказание, составившееся по общему закону,
чрез объяснение местных названий именами лиц.
После сказания о козарской дани начинается собственная летопись, т.
е. погодное записывание событий, С какого же времени летописец начинает
свою летопись? Он начинает ее с 852 г. по р. х.: "С царствования Михаила,
императора греческого, является впервые название Русской земли: об
этом мы узнали, продолжает летописец, потому, что при царе Михаиле приходили
русск
...Поділитися у соцмережах
