Жанр: История
Ходжа Насреддин 1-2. Возмутитель спокойствия. Очарованный принц.
...о и низко опустил голову, чтобы скрыть лицо, а нищий
перешел через дорогу и сел напротив. Преследователи,
ворвавшиеся в переулок, не обратили внимания на двух смиренных
нищих, промчались мимо, рассыпались по дворам. Воспользовавшись
этим, старик вывел меня из переулка и укрыл в свое убогом
жилище.
— Остановись,-- прервал Ходжа Насреддин: все уже было ему
ясно.-- Этот нищий задумал обратить тебя на путь добродетели,
долго рассказывал о звездных странствиях нашего духа, о
конечной победе добра на земле через пятьсот тысяч лет, но как
только пропели полуночные петухи, он умолк и не произнес больше
ни слова.
— Неужели это был ты? — Одноглазый в страхе отодвинулся
от Ходжи Насреддина.-- Неужели это правда, что я слышал о
тебе,-- будто ты можешь принимать любой облик, какой захочешь?
— Продолжай свой рассказ. Почему же ты не последовал по
благочестивому пути, указанному старцем?
— О горе! — воскликнул одноглазый.-- Твой вопрос
вонзается в мое сердце подобно отравленному шипу! Знай же, что
я не остался глух к поучениям старца. Подобно жаркому пламени,
его слова растопили свинец моих заблуждений. Перед тем как
пропели полуночные петухи и старец умолк, я, заливаясь слезами,
раскаялся. Охваченный благоговейным трепетом, я дал ему клятву
исправиться, вступить на стезю добродетели, с тем чтобы никогда
уж больше не покидать ее. Тогда-то и назвал старец твое имя и
открыл мне великий смысл твоего земного бытия. "Посмотри на
Ходжу Насреддина! — говорил он.-- Вот человек, который всю
свою жизнь щедро обогащает мир добром, не думая и не заботясь
об этом,-- просто потому, что не умеет жить иначе. Если ты
сможешь уподобиться ему хотя бы в ничтожной мере — ты спасен
для будущего высшего бытия в иных воплощениях". Я покинул
лачугу старца на крыльях надежды, мое сердце светилось в груди.
Клянусь,-- уже давно я вступил бы на предуказанную им тропу,
если бы дьявол, этот известный враг людей, этот коварный
гаситель всех наших спасительных устремлений и благородных
порывов, не поспешил подстелить мне под ноги свой мерзкий,
жилистый, облезший хвост, наступив на который я и
поскользнулся!.. Сжигаемый нетерпением поскорее начать новую
жизнь, я решил отправиться в Кокан д, где меня знали меньше,
чем в других городах. У меня было около четырех тысяч таньга, в
моем воображении пленительно рисовалось будущее, преисполненное
одной только добродетели, без малейшей примеси греха. Я
предполагал открыть в Коканде чайхану, застелить ее коврами,
повесить клетки с певчими птицами и в тишине, в прохладе, под
нежный плеск фонтана, вести с гостями благочестивые беседы,
наполняя их души светом истины, открытой мне старцем. Для себя
я определил самый скромный образ жизни, а весь избыток доходов
предназначил сиротам и вдовам. Соизмерив свои деньги с
предстоящими затратами на покупку чайханы, посуды, ковров и
прочего, я убедился, что денег мне хватает на все, кроме
музыкантов, которые играли бы на дутарах и тонкими голосами
пели благонравные песни, содержащие в себе назидательный смысл.
Недоставало мелочи, каких-нибудь трехсот--четырехсот таньга.
Вот здесь-то дьявол и выкопал яму соблазна на моем пути, сведя
меня по дороге в Коканд с одним искусным игроком в кости.
"Сыграю в последний раз,-- сказал я себе.-- Этот грех мне
простится, ибо я употреблю выигранные деньги на хорошее,
праведное дело; если же у меня после выигрыша окажется избыток
денег — я раздам его бедным". Казалось бы, человек, имеющий
такие благочестивые намерения, вправе ожидать помощи свыше в
игре, но случилось не так...
— Дальнейшее мне известно,-- сказал Ходжа На-среддин.--
Вы играли всю ночь, а к утру ты остался без гроша в кармане.
Твоя чайхана, ковры, клетки с птицами, фонтаны, музыканты,
благонравные беседы и назидательные песни — все уплыло в
карман к счастливому игроку. Вдобавок, ты отдал ему сапоги,
халат, тюбетейку и даже, помнится, рубаху, оставшись в одних
штанах.
— Во имя пророка! — воскликнул одноглазый.-- Какое
всеведение! Откуда ты знаешь — даже о рубахе? Значит, верно,
что по глазам любого человека ты читаешь его прошлое и будущее?
— По твоему единственному глазу я могу прочесть только
прошлое; что касается будущего — оно скрыто за твоим бельмом.
Продолжай.
— Что оставалось мне делать после проигрыша? Расстаться
навсегда с мечтами о добродетельной жизни? От подобных мыслей
мир заволакивался черным дымом передо мною. "Нет! — решил я.--
Надо быть твердым в своих устремлениях к добру. Это дьявол
сбивает меня, в отчаянии, что моя душа ускользает из его хищных
лап. Лучше я совершу еще один, самый последний грех, но вступлю
на стезю, предуказанную старцем!" С таким твердым решением я
пришел в Коканд, и здесь услышал новость, смутившую разум.
Оказывается, в Коканде недавно воцарился новый хан, и этот
город, бывший ранее цветущим садом для всех воров и мошенников,
сделался теперь для них бесплодной пустыней. Новый хан завел
такие жестокие порядки, что ворам не оставалось ничего иного,
как только бежать из города или бросать свое ремесло. Хан с
позором выгнал со службы старого начальника городской стражи,
за которого в течение долгих лет не уставали молиться в мечетях
все кокандские воры, и поставил нового — человека деятельного,
честолюбивого и бессердечного, по имени Камильбек. Новый
начальник, ища ханского благоволения, поклялся извести в городе
всяческое воровство с корнем; ко времени моего прибытия в
Коканд он вполне успел в этом жестоком намерении. Он наводнил
город множеством искусных шпионов и свирепых стражников; нельзя
было украсть ничего, даже горошины из мешка, чтобы тут же не
попасться им в лапы. Пойманным отрубали кисть правой руки и на
лбу каленым железом выжигали клеймо; если даже иному ловкачу и
удавалось украсть какую-нибудь мелочь, то некуда было ее
девать, потому что за скупку краденого полагалось такое же
наказание, и все боялись. Таким образом, на моем пути к
праведной жизни возникло новое препятствие — этот жестокий
начальник со своими бесчеловечными порядками. Несколько дней
провел я в тягостном раздумье, не зная, что делать, с чего
начать. Между тем подошел уже май, близился праздник дедушки
Турахона, гробница которого находится, как тебе известно,
неподалеку от Коканда. И вот гнусный дьявол, в своем неутомимом
стремлении овладеть моей душой, внушил мне гибельную мысль:
воспользоваться этим праздником, чтобы раздобыть денег,
необходимых для вступления на путь благочестия...
Но покинем на короткое время одноглазого вора и Ходжу
Насреддина,-- расскажем о весеннем празднике дедушки Турахона,
так как без этого рассказа многое осталось бы непонятным в
нашем дальнейшем повествовании.
По старинному преданию, Турахон, родом кокан-дец, остался
уже в пятилетнем возрасте круглым сиротой и пошел скитаться по
базару, выпрашивая милостыню. До самого дна испил он горькую
чашу безысходного сиротства; такое испытание может либо
ожесточить человека, превратив его сердце в камень, либо
направить к возвышенной человеческой мудрости, если обиду и
горечь за себя он — силой своего духа — сможет переплавить в
обиду и горечь за всех. Так и случилось с Турахоном: в зрелость
он вошел с душою, раскаленной гневом к жестокосердым богачам и
жалостью к бедным, особенно к детям, бессильным помочь себе.
Ему было двадцать пять лет, когда он с одним караваном
ушел из Коканда; вернулся же в родные края уже сорокалетним.
Все это время он провел в Индии и Тибете, изучая тайны
врачевания, и достиг в своем деле необычайных высот.
Рассказывали, что он исцеляет прикосновением, говорили еще, что
с богатых людей он неукоснительно берет за исцеление большую
плату, но тут же все полученное тратит на детей бедноты.
Он ходил всегда сопровождаемый толпой ребятишек всех
возрастов; когда у него бывали деньги, он подходил к лавке
торговца игрушками или сластями и покупал ее сразу всю для
своих маленьких друзей. Если же денег у него не было, а на
глаза попадался какой-нибудь полуголый босой малыш, Турахон без
дальних слов вел его сначала к продавцу халатов, затем к
продавцам сапог, поясов, тюбетеек и всюду произносил только два
слова: "Будь милосердным!" И продавцы, трепеща под
взыскательным взглядом старца,-- а ко взрослым он был весьма
строг,-- обували и одевали ребенка, не осмеливаясь даже
заикнуться о деньгах, памятуя, что дедушка Турахон волен не
только исцелять, но и наказывать жестокосердых болезнями.
Когда он умер, тысячи детей, заливаясь слезами, провожали
старца на кладбище. Ученые мударрисы и муллы не согласились
причислить Турахона к сонму праведников: он-де не соблюдал
постов, нарушал-де правила и установления ислама и за всю жизнь
не пожертвовал ни гроша на украшение гробниц, говоря, что живым
беднякам деньги нужнее, чем мертвым шейхам. Но простой народ
сам, своей властью, признал Турахона праведником; слава его
распространилась далеко за пределы Коканда, по всему Востоку. А
майский праздник его имени принадлежал детям.
Поверье говорило, что в канун своего праздника дедушка
Турахон ходит по дворам и разносит ребятишкам, достойным его
внимания, подарки, оставляя их в подвешенных для того
тюбетейках. Дети начинали готовиться к торжественному дню
задолго до весны. Еще дули пронизывающие ледяные ветры, еще
летел с мглистого неба сухой колкий снег, еще стояли черными,
безжизненными сады и звенела под арбными колесами земля,
превращенная морозом в камень,-- а ребятишки стайками уже
собирались по утрам за стенами, заборами и в других местах,
укрытых от ветра, и с посиневшими, хлюпающими носами, ежась в
своих халатиках и зажимая ладонями уши, вели степенные
длительные разговоры о Турахоне. Ребятишки знали с
достоверностью, что он весьма разборчив,-- получить от него
подарок было делом очень хитрым и удавалось не всякому. Для
этого за пятьдесят дней, предшествующих празднику, требовалось:
во-первых, ни разу не огорчить родителей, во-вторых,
ежедневно совершать какое-нибудь одно доброе дело, например --
помочь слепому перейти мостик или донести какому-нибудь старику
его поклажу, в-третьих, на эти пятьдесят дней нужно было
отказаться от сладостей, что так соблазнительно красовались на
лотках разносчиков, и накопить денег для покупки новой красивой
тюбетейки (известно было, что дедушка Турахон не любит старых,
засаленных тюбетеек и обычно оставляет их без внимания, делая
исключение лишь для самых бедных детей).
В течение пятидесяти дней во всех семьях царили тишина и
благонравие. Дети беспрекословно слушались, ходили на цыпочках
и разговаривали полушепотом, боясь прогневить дедушку Турахона.
Даже самые отчаянные шалуны превращались на это время в кротких
овечек; не слышно было воплей, криков, не видно драк, игры в
камешки и лихих скачек в развевающихся халатиках, с гиканьем и
свистом, на спинах друг у друга.
А в канун праздника повсюду начиналась великая суета и
беготня — таинственные встречи, пугливый шепот, учащенное
биение маленьких сердец. Дело в том, что муллы весьма
неодобрительно относились к этому празднику, а в иных местах --
запрещали его совсем, что придавало ему в глазах юных
почитателей Турахона еще большую заманчивость. Нужно было
пришить к тюбетейке три ниточки: белую — знак добра, зеленую
— знак весны и синюю — знак неба; затем, с наступлением ночи,
тайно выйти из дому куда-нибудь в сад или виноградник и там
отрывая взгляда от созвездия Семи Алмазов. Затем следовало
трижды прочесть тайные слова, обращенные к Турахону, и трижды
поклониться земно,-- и только совершивши все это, можно было
возвращаться домой и ложиться спать. Строжайше запрещалось
вскакивать ночью и бегать к тюбетейкам,-- вот почему эта ночь
для многих маленьких нетерпеливцев была мучительна.
Зато праздничное утро искупало все! Радостный визг стоял в
каждом доме. Одним дедушка Турахон оставлял в подарок шелковые
халатики, другим — сапожки с красными или зелеными кисточками,
третьим — игрушки и сласти; девочкам — туфли, перстеньки,
платья... Вот каким он был добрым и заботливым, дедушка
Турахон! И целый день в садах, в легком зеленом дыму весенней
листвы, кружились пестрые детские хороводы и слышалась песенка,
сложенная детьми в честь своего покровителя:
Открывает южный ветер Вишен белые цветы, День встает,
лучист и светел, Солнце греет с высоты
И под ясный свист синицы, Под весенний гром и звон
Просыпается в гробнице Добрый старый Турахон
Достает он свертки шелка, Ниток яркие пучки, В руки он
берет иголку, Надевает он очки .
Дни весенние крылаты,-- Сна не зная от забот, Шьет он
мальчикам халаты, Платья девочкам он шьет
Не склоняя на подушки Убеленную главу, Он берется за
игрушки, За конфеты и халву ..
И когда всем детям снится В лунном свете майский сон,-- Он
выходит из гробницы — Добрый старый Турахон...
Подсмотрели мы с тобою:
Со своим большим мешком Благоносною стопою Ходит он из
дома в дом...
За подарки в день счастливый, Ясный, теплый, золотой, Мы
поем ему "спасибо" В нашей песенке простой.
Пусть же, песенке внимая, Погружаясь снова в сон, В этот
день веселый мая Улыбнется Турахон!..
Вернемся теперь к покинутым нами Ходже Насреддину и его
одноглазому спутнику. За время нашего отсутствия ничего здесь,
на дороге, не изменилось: они по-прежнему сидели на камнях,
светило солнце, скользили по склонам тени облаков, висели в
теплом воздухе на мерцающих крыльях стрекозы, грелись на
солнцепеке ящерицы.
Одноглазый продолжал свой рассказ:
— Я внял коварным нашептываниям дьявола. В ночь,
предшествующую празднику Турахона, я отправился в обход
окрестных дворов, садов и виноградников. Везде я собирал
тюбетейки с подарками. Несколько раз я возвращался в свое
логово, находившееся в подвале заброшенной сторожевой башни,
опустошал мешки и опять уходил за добычей. К рассвету я был
обладателем нескольких тысяч тюбетеек, множества детских
халатиков, сапожек с кисточками, платьев, туфелек, браслетов,
бус и прочей мелочи. Глядя на пеструю груду собранного мною
добра, я думал: "Здесь хватит на две чайханы с музыкантами! И я
могу продавать все это беспрепятственно. Кто осмелится опознать
свою вещь? Ведь празднование памяти дедушки Турахона запрещено
в Коканде,-- кто захочет попасть из-за каких-то халатиков и
тюбетеек в тюрьму?" Вот до каких мерзких и гнусных помыслов я
дошел!.. Утомленный бессонной ночью, я незаметно задремал.
Пробуждение было ужасным! Все мое логово дрожало и
качалось, озаряемое каким-то странным, вздрагивающим,
синевато-летучим блеском. И в этом грозном блеске передо мною
стоял сам праведный Турахон! Его лицо пылало гневом, глаза
прожигали насквозь, голос гремел, подобно горному водопаду. "О
нечестивец! — возгласил он.-- О мерзостный грешник и негодяй!
Ты осмелился украсть у детей их чистую радость; вместо криков
восторга и ликования, столь милых моему сердцу, теперь повсюду
слышен плач и льются слезы! Ты осмелился наложить черное пятно
на мое беспорочное имя,-- что скажут теперь обо мне дети, когда
не найдут не только подарков, но и своих новых тюбетеек? Они
скажут: дедушка Турахон — лжец, обманщик и вор; слышишь ли ты,
о зловонное вместилище всех людских пороков и гнусностей! "
Оцепенев от страха, я внимал гневной речи праведника. "Выслушай
свой приговор, презренный, достойный питаться лишь мясом дохлых
\гиен! — загремел он.-- Отныне я обрекаю тебя всегда и везде
воровать, как бы ни опротивело тебе это дело. Ты почувствуешь
отвращение к воровству и все-таки будешь воровать! Каждый год
перед моим праздником ты будешь подвержен жесточайшим болям в
животе, от которых сможешь избавляться только одним способом --
воровством! Боль пройдет, но зато каким ужасным мучениям
совести подвергнешься ты всякий раз по совершении кражи! Целый
год воздерживаться, целый год жаждать добродетели, даже
приблизиться к ней,-- и все-таки в конце года украсть, разрушив
этим сразу все здание своих устремлений к добру и своих
воздержаний от зла!.. И все это продолжится до тех пор, пока ты
не искупишь передо мною своей вины, а каким способом должен ты
искупить ее — сам догадайся!" И вслед за этими заключительными
словами Турахона грянул новый громоподобный удар, покачнувший
до основания мое логово. Раздался ужасный треск, на меня
посыпалась глина; обезумев, с помутившимся взором я выскочил из
подвала,-- и в то же мгновение башня рухнула, погребая под
собою все наворованное мною добро.
— Это было пять лет назад, в начале мая,-- подхватил
Ходжа Насреддин.-- Именно тогда сильное землетрясение,
сопровождаемое небывалой грозой, разрушило в Коканде много
домов. Оно отозвалось даже и в Ходженте: там рухнула старинная
мечеть Гюхар-Шад, та самая, где ныне сидит один старый
дервиш...
Но здесь он остановился, решив пока не говорить
одноглазому о своем знакомстве с ходжентским старцем.
— Так вот, оказывается, кто был виновником этого
землетрясения — ты!
— Увы, я,-- подтвердил одноглазый.-- Потом я узнал, что
надгробный камень в усыпальнице Турахона дал в этот день
трещину. Он лопнул, когда праведник, обуянный гневом, выходил
из могилы, чтобы покарать меня. С тех пор я пребываю в жалком и
несчастном положении. Каждый год в это время, перед праздником
Турахона, меня постигают жесточайшие муки, которым ты был
свидетель. Избавиться от них я не могу иначе, как только путем
воровства. Теперь ты понимаешь, что разумел я под неким
целительным действием, не требующим вмешательства лекаря, и
понимаешь, как очутился кумган в твоей сумке.
— Теперь понимаю. А скажи, не возобновляется ли твоя
болезнь, если тебя ловят и отбирают украденное?
Об этом Ходжа Насреддин осведомился неспроста — на всякий
случай, в предвидении будущего.
— Нет, не возобновляется. Но когда меня ловят — всякий
раз весьма жестоко бьют. Сегодня били за кумган...
— И меня заодно с тобой,-- напомнил Ходжа Насреддин.
— А год назад андижанские стражники били за молитвенный
коврик...
— И стражники отпустили тебя? Не посадили в подземную
тюрьму?
— Разве ты не слышал сказки о глупом коте? — усмехнулся
одноглазый.-- У одного человека в доме завелись мыши. Чтобы
избавиться от них, он подобрал где-то бездомного ободранного
кота. Глупый кот за одну ночь истребил всех мышей; наутро
хозяин, видя, что больше никто не будет причинять ущерба его
запасам, выгнал кота на улицу из уютного дома, где были мягкие
подушки, теплый очаг и блюдечко с молоком... Стражники умнее
кота!
Посмеявшись над этой сказкой. Ходжа Насреддин спросил
одноглазого, зачем направляется он в Коканд, какие дела ждут
его там. Вор ответил, что ежегодно весной совершает
паломничество к усыпальнице Турахона и проводит несколько часов
у надгробия, обливаясь слезами раскаяния и умоляя о прощении.
Но до сих пор все его мольбы оставались втуне: праведник
неумолим.
— Что же думаешь ты делать дальше?
— Жду твоего совета.
Ходжа Насреддин задумался. Его первоначальное намерение
расстаться с одноглазым — поколебалось. И причиной тому был
старый ходжентский нищий, как бы связавший воедино их судьбы.
"Одного или двух мне спасать от возвращения в низшее состояние
— разница невелика,-- решил Ходжа Насреддин.-- Кроме того, он
узнал мое имя, поэтому безопаснее будет держать его на глазах".
— Хорошо, ты будешь со мною. Посмотрим, не удастся ли нам
вдвоем совместными усилиями умилостивить дедушку Турахона и
смирить его праведный гнев. Но ты должен принести клятву --
совершать впредь известное тебе целительное действие не иначе
как с моего позволения.
Одноглазый с готовностью принес клятву. Его благодарностям
и славословиям не было конца.
Между тем солнце уже давно перешло за дневную черту,
окрасило снега на вершинах в нежный палевый цвет, расстелило по
горам густые лиловые тени. Ветер посвежел, стрекозы и мошки
исчезли, ящерицы попрятались в камни. Ходжа Насреддин
чувствовал томление в пустом желудке, кроме того, нужно было
подумать и о ночлеге.
— Вперед! — сказал он, садясь на ишака.-- Мы потратили
здесь немало времени, а до Коканда еще далеко.
Хорошо отдохнувший ишак мотнул головой, закрутил хвостом,
и они двинулись.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Вблизи Коканда, в низине, где жители южной части города
сеяли рис, были в те времена теплые озера, питавшиеся водами
горячих подземных источников. Здесь весна начиналась на целую
неделю раньше: вокруг сады еще чернели, а на озерах — цвели,
вокруг — зацветали, а здесь уже зеленели, согретые солнцем
сверху и горячими родниками снизу.
Отсюда можно заключить, что дедушка Турахон не без умысла
избрал эту низину для своей усыпальницы: здесь он мог на целую
неделю раньше браться за свои разнообразные дела --
портновские, сапожные, игрушечные и халвяные. Его скромная
гробница была украшена только двумя черными конскими хвостами,
укрепленными на шестах перед входом; вокруг теснились старые
корявые карагачи, нижние ветви которых были увешаны пестрой
бахромой шелковых ленточек, принесенных сюда почитателями
праведника. Обилие этих ленточек свидетельствовало, что память
о нем не тускнеет в сердцах мусульман.
Перед гробницей Ходжа Насреддин спешился и благоговейно
поклонился Турахону, которого искренне чтил. Одноглазый остался
далеко позади; он полз по дороге на коленях, посыпая голову
пылью и горестно крича: "О милосердный Турахон, прости меня во
имя аллаха! " Его покаянный голос едва слышался за карагачами.
Пришел старик, хранитель гробницы,-- в лохмотьях, с лицом
желтым и сморщенным, как вяленая урю-чина, но с глазами, в
которых светился скрытый огонь. Открылась резная дверь --
ветхая, потемневшая, насквозь изъеденная древесными червями. Из
прохладной полутьмы пахнуло древностью — странным запахом,
проникающим в душу. Сняв сапоги, надев мягкие туфли, услужливо
предложенные стариком. Ходжа Насреддин вошел в гробницу. Белые
стены из грубо отесанного камня, без украшений, без росписи,
поддерживали купол с двумя узкими зарешеченными окнами;
полутьму просекали два тонких лезвия света, скрещиваясь на
каменном надгробии, расколотом поперек. От входа к надгробию
шла приподнятая над полом каменная дорожка шириною в два локтя,
а по обеим сторонам ее лежал на полу серо-зеленоватый прах,
скопившийся здесь веками. По обычаю, он сохранялся в
неприкосновенности: великим кощунством было бы оставить на нем
свой след. И такая тишина была в гробнице, что Ходжа Насреддин
услышал звон собственной крови в ушах; он приблизился к
надгробию, склонился над ним, поцеловал камень, под которым
покоилось одно из самых добрых сердец, когда-либо бившихся на
земле.
— О милосердный Турахон, неужели моему греху никогда не
будет искупления? — послышались близкие вопли, и в гробницу
вполз одноглазый. Голова его была серой от пыли, плоское лицо
разодрано в кровь, он упал грудью на камень и затих.
Ходжа Насреддин вышел, оставив его наедине с Турахоном.
Прошел час, второй. Одноглазый не выходил из гробницы. Ходжа
Насреддин терпеливо ждал, сидя на ветхом истертом коврике в
тени карагача и беседуя со стариком хранителем о дервишизме и
его преимуществах перед всяким иным образом жизни.
— Ничего не иметь, ничего не желать, ни к чему не
стремиться, ничего не бояться, а меньше всего — телесной
смерти,-- говорил старик.-- Как иначе можно жить в этом
скорбном мире, где ложь громоздится на ложь, где все клянутся,
что хотят помочь друг другу, но помогают только умирать.
— Это не жизнь, а бесплотная тень ее,-- возражал Ходжа
Насреддин.-- Жизнь — это битва, а не погребение себя заживо.
— Что касается внешней телесной жизни, то слова твои,
путник, вполне справедливы,-- отозвался старик.-- Но ведь есть
еще и внутренняя, духовная жизнь — единственное наше
достояние, над которым не властен никто. Человек должен
выбирать между пожизненным рабством и свободой, что достижима
лишь во внутренней жизни и только ценой величайшего отречения
от телесных благ.
— Ты нашел ее?
— Да, нашел. С тех пор как я отказался от всего излишнего
— я не лгу, не раболепствую, не пресмыкаюсь, ибо не имею
ничего, что могли бы у меня отнять. Разве мою старческую
телесную жизнь? Пусть возьмут; говоря по правде, я не очень ею
дорожу... Вот — гробница Турахона; муллы не любят его, стража
преследует его почитателей, но я, как видишь, не боюсь открыто
служить ему,-- вполне бескорыстно, из одного лишь внутреннего
влечения.
— Что бескорыстно, я вижу по твоей одежде,-- заметил
Ходжа Насреддин, указывая на халат старика, неописуемо рваный,
пестрящий заплатами, с бахромою внизу — сшитый как будто из
тех ленточек и тряпочек, что висели вокруг на деревьях.
— Я не прошу многого от жизни,-- продолжал старик.-- Этот
рваный халат, глоток воды, кусок ячменной лепешки — вот и все.
А моя свобода всегда со мною, ибо она — в душе!
— Не в обиду тебе, почтенный старец
...Закладка в соц.сетях
