Жанр: История
Молодежь и ГПУ
...от угрюмо покосился на меня:
— А вам на что?
— Да прiятели!.. Да и потом — ваша линiя хавов, ясно, без него --
слаба!..
Латыш досадливо сморщился и уронил:
— Болен Крутых... 388
Мандат
Через недeлю меня вызвал к себe Предоткомхоз,39 зампред СФК.
39 Предсeдатель отдeла коммунальнаго хозяйства.
— Слышьте-ка, Солоневич. Вот "Динамо" просит прислать какого
понимающаго человeка насчет стрeлковаго тира. Они там строить хотят. Так они
и из Осоавiахима, и от СФК представителей вызывают. А у нас понимающих ребят
нeт... Пойдите-ка, вы! Кумекаете в этом?
— Да...
— Ну, вот и хорошо... А что вы адмссыльный — это ничего. Я вам от СФК
бумажку дам, что как спецiалист.... А раз спец — тут уж не до паспорта. Абы
дeло было.
Чекистскiя шуточки
Дежурным по комендатурe был Петерсон. Он хмуро разсмотрeл мой мандат и
молча выписал пропуск.
— А куда теперь?
— В подвал, — буркнул латыш. При неожиданном словe "подвал" непрiятно
дрогнули нервы, словно ржавым гвоздем провели по мокрому стеклу.
— В подвал? — переспросил я.
— Угу... Там комиссiя уже собравшись... Тир там будут строить...
Потом, словно догадавшись, что эта тема может быть выгодной для шутки,
латыш криво ухмыльнулся.
— Не трусьте, т. Солоневич. На этот раз оттуда на своих ногах выйдете.
Там, гдe ставят к стeнкe
Большой полутемный подвал метров около 30. Группа представителей почти
вся здeсь. Начальник отдeла ГПУ, низенькiй расторопный чекист Мальцев,
бeгает, покрикивает и суетится. Он как-то не производит впечатлeнiя
начальника: шутит, балагурит и фамильярничает. Если бы я не знал его
"подвигов" подвальнаго типа, да не его подленькая улыбочка, — можно было бы
подумать: "рубаха-парень".
Я представляюсь ему, как представитель СФК. 389
— Ладно, ладно, — отмахивается он, направляясь дальше. А потом,
словно вспомнив:
— Да вы вeдь адмссыльный?
— Да.
— Ну, вот и хорошо... Картинка очинно даже для вас пользительная. — И
Мальцев широко ухмыляется, оскаливая желтые зубы. Глаза его совсeм
превращаются в щелочки.
— Почему полезно?
— Для провeтриванья мозгов... Да и что-б не забывать кой-чего!.. Тут у
нас есть слабонервный один. Знакомый ваш. — Крутых!.. Эй, Крутых!..
Из кучки людей вышел Мишка.
— Есть, товарищ Начальник...
— Ага, вот футболисты наши... Ха-ха-ха!.. Поразскажь-ка Солоневичу,
как это из этого подвала святыя души на крылышках на тот свeт уносятся...
Ха-ха-ха... Вона под той стeнкой, гдe мишени будут стоять. Крутых, тут тебe,
вот, самая тренировочка будет... С тебя покеда стрeлок и чекист
хрeнова-а-атый... Тренировка, бра-тишечка, тренировка самое важнецкое
дeло!..
И веселый чекист побeжал дальше.
Но мы ни о чем не разговаривали.
___
Недeли через три-четыре я поздно вечером возвращался к себe домой. В
городe было совсeм темно. Окраинныя улицы тонули в грязи, и я с трудом
осторожно шел по узеньким деревянным мосткам у покосившихся заборов.
Навстрeчу мнe, пошатываясь, тяжело шлепал по лужам высокiй, коренастый
человeк. Видя, что он и на узких досочках троттуара не тверд, я отступил в
сторону, чтобы дать ему дорогу.
Что-то бормоча пьяным языком, человeк прошел мимо, но потом внезапно
обернулся...
— Солоневич, ты?
Я узнал Мишку Крутых. Он облапил меня и стал сердечно цeловать, обдавая
водочным перегаром.
Я хотeл отвязаться от него и уйти, но Мишка взял меня под руку. 390
— Да ты не уходи, Солоневич... Не вороти морды... Думаешь — чекист,
сукин сын, ангидрит его перекись марганца... Думаешь — в крови замаран
Мишка... Палач!.. Душегубец!..
Сквозь пьяныя нотки его голоса прозвучала глубокая боль человeческой
души.
— Не плитуй, Солоневич... Погоди. Тута, вот, скамеечка под забором...
Посидим... Да ты не смотри, что я пьяный... Потому, брат, и пью, что душа
просит.
— Так ты же раньше не пил, Мишка!
— Так то раньше!.. — Голос комсомольца словно взорвался в истерикe.
— Раньше я, брат, человeком был... И думал, человeком и останусь... А вот,
братишка, чекистом сдeлали... У меня все изболeло, а они смeются... Гады
ползучiе... Помнишь, Мальцев этот?.. Знаешь, как он людей-то
разстрeливает?.. Не сразу... А с шуточками, прибауточками, со смeшками...
О-о-о-о-о!..
— И тебя заставили? — тихо спросил я.
Мишка повернул свое лицо ко мнe, и его широко открытые глаза с каким-то
странно пустым выраженiем застыли на мнe. Нeсколько секунд он молчал.
— Разстрeливал, браток... Заставили... Помнишь, тогда, как "Динамо" в
первый раз играло, — как раз наканунe и пришлось... Оттого-то я играть и не
смог... В лежку лежал... Пьяный... Ежели-б не водка — сам себя порeшил
бы... Заставили... Куда дeнешься?.. Комсомолец — чекист, говорят...
Д о л ж о ` н... Вот в том подвалe... С автомобильными фонарями...
Мишка почти бредил. Он впился пальцами в мою руку и говорил, как во
снe:
— Поставили... Высокiй такой, борода, видать, сeдая, сeдая... Спиной
стоял он... Руки сзади веревкой связаны и только дрожат, дрожат... А Мальцев
смeется: "Ну-ка, Мишенька... сдай крещенiе... По живой человeческой падали
первый выстрeл твой... Потеряй невинность свою, Мишенька, а то ненароком и
сам туда встанешь"... А остальные смeются. Собрались, как в театр. И наган
уже в рукe... Сeдая голова дрожит впереди...
Комсомолец разсказывал эту исторiю с таким реализмом, что я невольно
вздрагивал. А он все сильнeе и 391 сильнeе сжимал мою руку и продолжал
медленно напряженным голосом:
— А мальцевскiе глаза так и сверлят, так и жгут... "Плюнь, говорит, в
него, Мишенька, пролетарским свинцом!.. Бахни, Мишенька... Ну-ка, согни
пальчик!" У-у... Змeя... Не знаю... Убей меня Бог, не знаю, как рука
поднялась. Как во снe было. А потом откуда-то голос дошел: "Ничего, ничего,
Мишенька! Мы добьем. Спервоначалу оно никогда чисто не выходит. Молодец,
паря!" И опять выстрeлы...
Голос комсомольца прервался каким-то судорожным глухим рыданiем. Он
схватил себя за голову и пробормотал.
— У-у-у... Гады! Iуды проклятые! Душу мою искровянили! — И внезапно
сорвавшись со скамейки, он бросился от меня, слeпо шагая по лужам и грязи.
Я остался сидeть, подавленный трагичностью его разсказа и своим
безсилiем.
___
Больше Мишу Крутых я никогда не видeл. На мои вопросы о его судьбe
динамовцы отмалчивались.
Перековка
"Мы, дeти страшных лeт Россiи,
Забыть не в силах ничего"...
В один из суровых дней, когда мороз был ниже 50 градусов и дышать
колющим ледяным воздухом можно было только сквозь шерстяную рукавицу, я
встрeтил кiевлянина Ледю. Он был в мeховой шапкe, сапогах из оленьяго мeха,
с небритым измученным лицом:
— Как это вас сюда занесло?
— Да, вот, из Турухана... Два года там отбыл...
— Далеко на сeверe?
— У чорта на куличках... Полторы тысячи километров... В тундрe... Там
только одни якуты со своими оленями. Привезли, выгрузили и бросили — живи,
как знаешь. На мое счастье, в том кочевьe еще один ссыльный был, священник
из Харькова — он помог мнe. А то хоть ложись под чумом и подыхай... 392
— Чeм же вы там занимались?
Высланная казачья семья. Сотни тысяч семейств крестьян и казаков
привозили на далекiй сeвер и выбрасывали на произвол судьбы...
— Да, вот, вмeстe с батей помогали якутам этим с оленями возиться, да
охотиться... Да еще грамотe пытались учить и медициной заниматься... Ну,
дядя Боб, и доисторическая же жизнь там!.. Вeрите ли, больше года мыла не
видал... 393
— А из молодежи там никого не встрeчали?
— Была одна дeвушка, кажется, скаут из Крыма... Но верстах в 300, да я
тогда и не знал...
— Не знаете, что с ней?
— Чекист, который меня вез сюда, говорил, что умерла: туберкулез. Еще
бы! С юга дeвушка, лeт, кажется, 16-17... В полярной дырe, да без питанiя...
Я разсказал Ледe свои новости. Он печально покачал головой.
— Ну, ну, не думал я, что ребят так здорово давнут... По Кiеву,
кажется, человeк около 20 арестовали... Но кого куда выперли — право не
знаю... Вот, жду Лиду, она, может быть, знает...
— А она прieдет сюда?
— Да я же, дядя Боб, женился на ней! Покорила она мое сердце
веселостью своей, да задором... Да, вот, около года только прожил семьей...
— Ну, так вам нечего Бога гнeвить... А я, вот, только мeсяцев что-то
четыре или пять...
— Как? — просiял Ледя. — Вы тоже женились?
— Был такой грeх, Ледя. За меня наша Ирина имeла несчастье выйти
замуж.
— Вот это здорово! — искренно обрадовался Ледя. — Подходящая пара...
Но почему же "несчастье"?
Я посмотрeл на него и невесело улыбнулся...
— Да... да... — понял он. — Паршивая наша судьба... Да и дeвчат
наших — тоже... Эх, что и говорить, попались мы в передeлку, дядя Боб!..
Ну, конечно же, вы правы были тогда, послe похорон знамени... Нам-то уж
жизнь на что яснeй доказала — нужно быть или с ними, или против них... С
ними — с души воротит. Значит — против... Так вот и выходит: из
какой-нибудь сотни молодежи штук 5-6 на их сторону становятся, а остальные
так или иначе против. Нeкоторые пассивно — вродe тихаго саботажа, а другiе
покрeпче... А сколько молодежи в тюрьмах! Да и пострeливают ребята
здорово... Чeм их теперь напугаешь?.. Всякiе антисовeтскiя группировки, как
грибы, растут. Их вылавливают, а они опять.
— А у вас, Ледя, аполитичность совсeм вывeтрилась? 394
Лицо Леди, когда-то привeтливое и юное, уже покрылось морщинами
раздумья и горечи. Казалось, что за эти 3-4 года он возмужал и перемeнился
совершенно...
— Да, это уж что и говорить!.. Этак, пропуская молодежь через тюремный
фильтр, ГПУ хоро-о-оших себe врагов готовит! Да всe "классовыми врагами" и
зовутся. А вeдь, по существу, сама система себe же врагов вездe создает...
Ох, и будет же когда-нибудь взрыв! Сколько горючаго матерiала в душe
каждаго... Сейчас много не размахнешься — очень уж жмет все вокруг. Но что
потом будет!.. Вeдь не забудут ничего!..
— Значит, встрeтимся, так сказать, на баррикадах?
Ледя не улыбнулся.
— Да что-ж... Придется, если доживем.. Но и то вeрно: боевой народ --
наши русаки. Вот говорили — мягкая натура, славяне. А вeдь никак не
сдаются! Вездe бой идет — в каждой деревнe, в городe, даже в лагерях... И
нeт мира нигдe... Эх, какой же я дурак был, что стрeлять не учился. Да, как
слeдует... Тьфу, дьявольщина! Уж чему, чему, а этому дeлу теперь в первую
очередь учиться нужно... Да вот, всe думали — "обойдется".... "Моя хата с
краю"... — Ну, я то, хоть — мнe что — я щенок был... А как, вот, вы,
Борис Лукьяныч, не сказали нам насчет винтов?.. О том, что против
большевиков к а ж д ы й должен брать винтовку — каждый скаут... А герли и
волчата — патроны подносить... Если не хотят потом в безпризорниках
бeгать... Эх!.. 395
Глава VII
Прицeл взят
Рeшай
Карательная политика ОГПУ не любит шутить. Ея конвеер не любит легко
разставаться со своими жертвами. Всякiе законы о гуманности совeтскаго
правосудiя — это, конечно, только слова на бумагe. А бумага, как
общеизвeстно, гнется под любыми дуновенiями капризов владык...
И теперь в СССР есть люди, которые, по существу, не выходят ни на час
из конвеера совeтской машины наказанiя. Тюрьма смeняется лагерем, лагерь --
ссылкой, ссылка — высылкой, а потом все начинается сызнова. Много таких
"классовых врагов", не выходящих на свободу, встрeчал я на своем совeтском
пути. В большинствe случаев, это все священники и бeлые офицеры.
Мнe лично "по штату" полагалось провести 5 лeт в Соловках, потом
столько же в ссылкe (то-есть по назначенiю ГПУ) и потом еще 3 очистительных
года в высылкe. Всякими правдами и (значительно больше) неправдами мнe
удалось сократить всe эти сроки, как без труда (но надeюсь не без
удовольствiя) могут высчитать мои читатели.
Осень 1930 года застала меня в милой Салтыковкe — подмосковной
мeстности, гдe жил мой брат. Я очутился там проeздом, слeдуя из ссылки в
высылку: из Сибири — в город Орел. Болeе 4 лeт не видался я с родными, и
даже сознанiе того, что через нeсколько часов нужно eхать дальше, не
омрачало радости встрeчи. Если уж Соловки и Сибирь были в прошлом, --
казалось, все худшее — сзади.
Цeлый вечер разсказывал я о своих приключенiях и переживанiях. Было
здeсь и смeшное, и трагичное, и трогательное, и страшное. 396
Брат молча курил папиросу за папиросой и задумчиво качал головой.
— Ну, и к какому ты выводу пришел послe всего этого? — неожиданно
спросил он меня в концe моих разсказов.
Я не нашелся сразу, что отвeтить.
— О чем это?
— Да вот, о совeтской дeйствительности?
— Да какой же может быть иной, кромe самаго пессимистическаго!
— Ну, слава Богу — значит, и твой оптимизм дал, наконец, трещину.
— Ну, уж сразу и трещину... Оптимизм — это не политическiй анализ, а,
так сказать, точка зрeнiя на мiр. Но, вот, насчет "новой жизни" и
соц-строител<ь>ства — послeднiя надежды, дeйствительно, ушли
безповоротно... Нашей русской молодежи нeт мeста в этой странe.
— Только вашей, как ты говоришь, непокорной молодежи нeт мeста? А
другим — мирно и сладко живется? Неужели, по твоему, кто-нибудь выиграл во
всей этой идiотской исторiи, именуемой пролетарской революцiей?
— Ну, чекисты, по крайней мeрe, выиграли.
— Во всяком государст<в>e есть палачи, и им, как правило, сытно
живется. И той сволочи, на которой держится совeтская власть и для которой
жизнь и слезы человeческiя — песок под ногами, — им тоже кое-как
живется!.. Относительно, конечно. В старину дворник жил много лучше и,
главное, спокойнeе, чeм какой-нибудь нынeшнiй предисполкома... И вот,
собралась такая шайка ни перед чeм не останавливающихся людей, связала
каждаго взаимной порукой пролитой вмeстe крови и творит эксперименты...
В голосe брата слышалась сдержанная злоба.
— Так что же, по твоему, перебить эту сволочь?
— Поздно уже. Надо было раньше... Да не сумeли. Сперва деликатничали,
а потом не так взялись за борьбу. А теперь уже поздно — аппарат власти в их
руках. Мы голыми руками ничего не сдeлаем.
— Так что же: faire bonne mine au mauvais jeu?
— Ну, это уже к чорту! А выход, по моему мнeнiю 397 простой — если
тебe, как ты сам говоришь, нeт мeста в этой странe, давай уйдем в другую!
— Драпать за-границу?
— Ну, конечно... Не гнить же здeсь, безсильно сжимая кулаки, и еще
притворяться "энтузiастом соцiалистической стройки"... Вот, возьми --
сколько хороших ребят хотeло быть полезными странe... Этак по хорошему. Вот,
и скауты, и сокола — да мало ли кто еще хотeл быть просто русским, просто
полезным Россiи. Но вeдь, как ни работай, все равно все это идет на пользу
мiровой революцiи и совeтской шайкe... Вот, возьми себя: Сколько ты уже в
суммe отсидeл — годиков с 5? Ну, хорошо — ты: от тебя запах
контр-революцiи за версту слышен. А твои скауты — эти тысячи молодых голов,
арестованных тогда вмeстe с тобой? А тысячи и тысячи других — там в
лагерях?... А на волe — какое у них будущее — соцiалистическаго раба?...
Брат нервно закурил новую папиросу.
— Ты сам должен понимать, Боб, что без тебя бeжать я не мог. А
теперь... теперь — пора.
— Погоди, погоди, Ваня... Уж очень это все для меня оглушительно. Я,
пожалуй, уже даже отвык от широкаго взгляда на жизнь... Вся борьба была
направлена на то, как бы словчиться, чтобы хоть сегодня-завтра быть живым и
сытым. Дай толком оглядeться, да очухаться. За всe эти годы я видал
совeтскую жизнь только с оборотной стороны. Со стороны изнанки. Дай немного
посмотрeть на нее и с другой стороны. Вeдь трудно же так молнiеносно рeшать
вопрос только с индивидуальной точки зрeнiя...
— Ну, что-ж... Присмотрись, Боб, присмотрись... — серьезно отвeтил
брат. — В твоем выводe я увeрен. И рeшай. Пока есть молодость и силы --
нужно бeжать. Только там, внe этой тюрьмы, мы, дeйствительно, сможем широко
бороться с большевизмом и его ядовитым туманом. А здeсь — мы на учетe, и на
плохом учетe. Помочь мы здeсь уже ничeм не можем. Эта иллюзiя лопнула. Нам в
совeтских условiях можно теперь быть либо рабами, либо погонщиками рабов.
Третьяго не дано. А мы ни для того, ни для другого не приспособлены... 398
Орел
Маленькiй городок у границы с Украиной. Кругом — черноземныя поля. К
югу эти поля идут до Чернаго моря. Еще недавно, до революцiи, эти поля
кормили до сыта не только всю Россiю, но давали хлeб и Европe. Теперь эти
поля покрыты рeдкими посeвами, худыми и тощими, поросшими бурьяном. Кое-гдe
кучей ржаваго желeза стоят в полe брошенные трактора. Поздней осенью из под
снeга сиротливо торчат неубранныя скирды хлeба... А голод держит своими
цeпкими руками и город, и деревню.
Крестьянство разбито, обезсилено и разорено "коллективизацiей".
Насильно созданные, неорганизованные, лишенные своих лучших хозяев --
"кулаков", разстрeлянных или высланных на сeвер, — колхозы не могут
накормить до-сыта страну.
Как?
Частенько здeсь, в эмиграцiи, друзья и знакомые с интересом спрашивают
меня: "Ну, а как вы питались в Совeтской Россiи?"
Щадя в гостиных и столовых общiй аппетит и настроенiе, я обычно
стараюсь ускользнуть от отвeтов на этот вопрос. Вeдь развe можно честно, без
замалчиванiй, объяснить "приличному обществу", как изворачивался в голодной
жизни здоровый парень с бронебойным аппетитом и без "буржуазных
предразсудков?"
Не раз на настойчивые разспросы радушных хозяев я сообщал, что мнe,
собственно, пришлось б ы т ь с ы т ы м в совeтскiе годы только в 1917 году
на Кубани и что с тeх пор я не голодал только два коротких перiода в моей
жизни — около года в перiод НЭП'а (1925-1926 г.г.) и мeсяца два — в
концлагерe, перед самым побeгом заграницу, когда я накапливал силы самыми
смeлыми и рискованными путями. Все же остальное время это постоянное
полуголодное существованiе, постоянная нехватка даже чернаго хлeба, не
говоря уже о всяких полузабытых вещах, как масло, мясо, сахар...
Как я выглядeл в 1933 году — в перiод питанiя воронами. Вeс был около
80 кило (теперь — 94). За плечами — статив фото-аппарата. На мнe морской
бушлат, выдачи 1923 года.
Как глубоко унизительна для сознанiя культурнаго человeка эта
постоянная погоня за "жратвой"! Поeсть 399 400 досыта хотя-бы нeсколько дней
подряд — представлялось какой-то недостижимой мечтой. И мудрено-ли, что за
первые три мeсяца моего пребыванiя в благословенной Финляндiи моя скромная
персона стала вeсить на 12 клгр. больше.
А "в прежнем" в теченiе остальных долгих лeт моего подсовeтскаго
существованiя на моей "скатерти-самобранкe" перебывали самыя "оригинальныя"
блюда: и вороны, и галки, и воробьи, и лягушки, и собаки, и кошки, и даже
крысы... Бр-р-р... Всего было. И все это вовсе не дeло далекаго прошлаго.
Еще в 1933 году, перед вторым побeгом, меня, человeка с высшим образованiем,
спасали от голода родимыя русскiя вороны, которых я ловил капканом.40
40 Не пережив самому, трудно как-то вeрить совeтской жизни. И когда я
слышу — и не рeдко — жалобы эмигрантов на тяжесть здeшней жизни, мнe
хочется предложить проэкт устроить "санаторiй для излeченiя пессимистов".
Санаторiй — в видe кусочка совeтскаго концентрацiоннаго лагеря. Жизнь
гарантируется, излeченiе тоже. Через мeсяц такой жизни по совeтскому образцу
— я увeрен — из санаторiя выходили бы неисправимые оптимисты, весьма
довольные эмигрантской дeйствительностью.
Кусочек "совeтской карьеры"
Попав в тихiй, богоспасаемый град Орел, я надeялся там нeсколько
отдохнуть от избытка административнаго вниманiя ОГПУ и пробыть нeкоторое
время в безвeстности и покоe. Но мнe не повезло. Мнe удалось скрыть свои
медицинскiя званiя и не поeхать по разверсткe Райздравотдeла в какой-нибудь
"учортанакуличкинскiй" колхоз. Но меня подвела извeстность атлета и, так
сказать" "спортивнаго писателя". Слухи, что я гдe-то скрываюсь в городe,
просочились в мeстный совeт физической культуры. Получив повeстку явиться, я
не стал дожидаться, когда ОГПУ "подтвердит" вызов, и, "скрипя сердцем",
поплелся в совeт.
— Вы же сами должны понять, тов. Солоневич, — стал убeдительно
разливаться передо мной секретарь совeта, вихрастый комсомолец, — мы не
можем позволить себe такой роскоши, как не использовать такого спеца... 401
— Но вeдь я адмссыльный, — пытался выкручиваться я.
— Ну, это дeло уже кругом согласовано. Звонили и в ГПУ и там все
утрясли. Одним словом — два слова... Кругом шишнадцать. Вот вам путевка на
желeзку. Мы надeемся, что вы там поставите работу на ять...
Словом — "без меня меня женили, я на мельницe был"... Но спорить,
особенно в моем положенiи, было, мягко выражаясь, неосмотрительно. Я и не
спорил.
Впрочем, мои спортивные таланты были в перiодe эксплоатацiи что-то
мeсяца только два.
Как-то утром ко мнe впопыхах вбeжал сторож клуба:
— Так что, тов. Солоневич, начальник просит срочно прiйтить. И с
вашим... как его... фатиграфским аппаратом...
Оказалось, что начальство хотeло увeковeчить какой-то очередной пленум,
"явившiйся переломным моментом в развитiи"... чего-то там... ну, и так
далeе. Но городской фотограф почему-то не прибыл. Тогда вспомнили обо мнe. А
у меня, дeйствительно, был небольшой "фатиграфскiй аппарат", старый Эрнеман
с апланатом. Но на безрыбьe и рак — рыба. И мой заграничный Эрнеман
возбуждал благоговeнiе окружающих. В своей комнатe я ухитрился устроить даже
что-то вродe лабораторiи. Так как ни электричества, ни керосина не было, то
я по-просту вставил в окно фанерный щит с красным стеклом и с помощью
семафорных линз, скомбинировал даже увеличитель....
Голь на выдумки хитра. А совeтская — в особенности: иначе не
проживешь.
Мое появленiе на Пленумe было встрeчено весьма радостно. Запечатлeть
свои физiономiи в назиданiе потомству — что ни говори — заманчиво.
Особенно — задарма...
— Ну-ка, Солоневич, — привeтствовал меня секретарь парткома,
окруженный "энтузiастами совeтскаго транспорта" — исковеркай нас, как Бог
черепаху...
Мой Эрнеман щелкнул.
Через час, когда делегаты послe обeда вернулись 402 в зал засeданiя,
большая увеличенная фото-группа уже висeла у входа.
Фурор был полный. Меня прозвали "сверх-ударником с ураганными
большевицкими темпами", а вечером замороченный и обалдeвшiй завклуб заявил
мнe на самых лирических тонах своего скромнаго и охрипшаго от говорильни
дiапазона:
— Брось-ка ты, Солоневич, свою физхалтуру к чортовой матери... Кому
она, в самом дeлe, нужна? Вот тоже занятiе! Переключайся-ка, брат, на
фото-работу. Вот это — да! Ударники, кампанiи, премiальничество,
интузiасты, подъем масс и всякая такая штукенцiя. И потом опять же — на
виду всегда. Сегодня, вот, здорово ты сгрохал все это. Так как — заметано?
Пиши смeту. На что другое — а на показ достиженiй деньги завсегда найдутся.
И должность тебe как-нибудь сварганим подходящую, занозистую...
Так стал я фотографом, или, оффицiально — "рукрайсвeтгазом" нашей
желeзки41 и поселился на Желeзно-дорожной улицe No. 12.
Пролетарская жизнь
В другой половинe нашего крохотнаго домика жила семья желeзнодорожнаго
слесаря — типичная семья провинцiальнаго рабочаго — всегда полуголодная,
оборванная и придавленная нуждой.
Маленькая дочурка слесаря, Аня, только лeтом могла всласть бeгать по
садику и двору. В остальное время, особенно в плохую погоду и зимой, она
отсиживалась дома по той простой причинe, что ея обувь не была предназначена
ни для грязи, ни для снeга. Когда бывали морозы и грязь, Аня не могла даже в
школу ходить.
За два года, которые я провел в сосeдствe с семьей слесаря, Аня только
раз получила молоко. Да и то это было, когда дeвочка заболeла и ей нужно
было "усиленное питанiе" (кошмарная фраза для каждаго русскаго врача).
41 Для любителей совeтских ребусов сообщаю полное названiе своей
должности: "Рукрайсвeтгаз Райпрофсожа 2 ст. Орел МК жд НКПС СССР". 403
И купленный Анe литр молока за два рубля, помню, пробил сильную брешь в
бюджетe слесаря. В этот день взрослые голодали.
Как-то весной я разговорился с маленькой Аней, копошившейся в пескe, во
дворe под лучами теплаго весенняго солнышка.
Уж не помню, как и о чем велся разговор, но случайно я спросил:
— А ты пирожное, Анечка, кушала?
Дeвочка подняла на меня свои голубые глазки и быстро отвeтила:
— Не... А что такое "пирожное"?
В дальнeйшем разговорe оказалось, что и "ветчина", и "какао" — понятiя
Анe незнакомыя. И только при словe "апельсин" ея блeдныя губки довольно
улыбнулись.
— Это, дядя, я знаю. Это в книжкe нарисовано — такое круглое, вродe
мячика.
— Что с ним дeлают? — каким-то невольно сорвавшимся голосом спросил
я.
— А я не знаю, — просто отвeтила дeвочка.42
42 По техническим причинам в книгу не вошли многiе очерки из жизни
совeтской молодежи, напечатанные в "Голосe Россiи": "Совeтскiй быт", "Под
колесами машины", "Комсомольское Рождество" и др.
Весна 1932
— "Гражданин, вы арестованы"...
Боже мой! Опять эта фраза... Сколько раз пришлось мнe выслушивать ее!..
На этот раз она была произнесена в моей маленькой комнаткe в Орлe. По
приказанiю из Москвы я опять был арестован и через 2 суток сидeл в
Центральной тюрьмe ОГПУ, на Лубянкe.
Тe же картины опять
...Закладка в соц.сетях
