Жанр: История
Отрешенные люди
...дьми в людской, из общего котла пищу
хлебать.
С самого начала Ваньку невзлюбил конюх Леонтий, тощий мужик, с
огненно-рыжей бородой и длинным крючковатым носом. Он шпынял парня по любому
поводу, заставлял дважды переделывать ту же самую работу. Бывало, поручат
тому двор подмести, а Леонтий нарочно коней во двор выведет, те всю землю
копытами изроют, да еще по несколько куч каждый накладет. Ванька за совок и
таскать конский навоз, за ворота выкинет, управится, только не тут-то было.
Леонтий ему:
- Ты, сучий потрах, зачем улицу нашу поганишь? Тут тебе не деревня,
мать твою, таскай в огород, - а для пущей убедительности еще и по загривку
кулаком двинет, а кулак у него, ох, какой тяжелый.
А то метлу спрячет, на сеновал закинет. Ванька бегает, носится, ищет
свой струмент, найти не может, обед на носу, работа не выполнена, а значит,
и порки не миновать. Леонтий из конюшни выйдет, пальцем в него тычет,
кричит:
- Чего, собачье отродье, не делаешь свою работу?
- Метла у меня, дядя Леонтий, пропала куда-то, - Ванька ему, - не
видели случаем?
Конюх повернется, ни словечка не скажет, а вечером хозяин Петр
Федорович тому самому Леонтию поручает Ваньку на конюшню свести да выпороть
за нерадение вожжами хорошенько. А тому только подавай...
Терпел Ванька, терпел его издевательство над собой, да как-то его
соседский портной, что тоже конюха того терпеть не мог, и присоветовал, как
обидчику отомстить. Встал Ванька спозаранку, когда все спали еще и сторож у
ворот посапывал, к забору привалившись, пробрался на конюшню, спер у
ночевавшего там Леонтия сапоги и айда на базар. Там в суконном ряду первому
встречному мужику продал их за два гривенника, накупил на радостях пряников
печатных, орехов, иных лакомств, умял все прямо на базаре и обратно домой
подался. Только во двор взошел, а Леонтий по земле босиком шлепает и налетел
на него петухом, свалил на землю и принялся пинать, колотить, что едва
отобрали у него парня полуживого. А все дело в том оказалось, что кухарка,
которая из всех самая первая встает и на базар за покупками к столу
отправляется, Аксинья, увидала там, как Ванька сапоги продавал, да все
конюху и рассказала, как есть. Случилось по осени заболеть Леонтию, и хозяин
решил, что то Ванька не иначе как ему в еду подсыпал зелья какого, и
отправили конюха болезного в деревню до полного излечения, а более он уже не
возвращался на двор к Филатьеву.
Вроде легче дышать стало Ваньке Осипову после отбытия конюха Леонтия,
да только так с тех пор повелось: ежели что где пропадет, потеряется, тут же
бегут его искать, обыск чинить, а для острастки, для послушания и попотчуют
его кто кулаком, кто коромыслом, а тетка Глафира в него как-то раз утюгом
горячим запустила за пропавшую подушку с ее кровати. Чего говорить, были
кой-какие грешки на его, ивановой совести, частенько чего из съестного из
погребов или с кухни тащил, но более все напраслину возводили. Видать, не
один он был у хозяина на руку нечист, чего за русским человеком испокон веку
замечается, да только те воришки оказались не пойманы.
Затаил с тех самых пор Ванька великую обиду и на хозяина, и на дворовых
его, поклялся отомстить черным делом всем им, когда только удобный случай
выдастся. Клятву сам себе дал, да только как ее выполнить и не знает. На
хозяйском дворе все, как есть, на виду: стоит в одном конце чихнуть, как с
другого откликнутся, только остановился, задумался о чем своем, а уже орут:
"Чего встал, как столб стоеросовый? На конюшню под вожжи захотел?!" Долго он
думал-соображал, чем бы своему хозяину и всем дворовым досадить можно...
Если удавалось Ваньке незаметно ускользнуть со двора, то нырял он в
небольшую калитку, которая в сад вела, забирался на дерево и слушал там
птичье пение, пока его кто ни хватится, звать-кричать ни начнет. И всех-то
птиц он по голосам знал, различал их пение, каждую выделял. Более других ему
нравилось, как малиновка утром ранним или на закате солнечном нежные трели
выводила. Ничуть не хуже соловья будет. Уж так нежно, тонюсенько заливается,
трель ведет, ажно слезы на глазах выступают, по душе словно скребком кто
дерет, нагар, злобу снимает. И за ласточками смотреть в поднебесье Ванька до
смерти любил. Чиркнут крылышком по воздуху, хвостиком треугольным
распишутся, вьются, кружатся, такие немыслимые коленца выписывают, -
залюбуешься, не заметишь, как час, а то и все два пробегут, и уже стемнеет,
смеркнется, со двора кричат, аукают, с ног сбились - ищут его. И за те
птичьи причуды доставалось Ванятке по первое число, но на второй год службы
городской привык он к дранью, к порке, и шкура стала словно дубленая, следов
кнута или батогов почти не оставалось. Правда, заместо Леонтия поркой ведал
другой мужик, не столь лютый. Он парня по жалости своей в полсилы драл. Но,
все одно, злоба в Ваньке росла и копилась до поры до времени. И Филатьев
даже рукой на него, похоже, махнул, во внимание его проказы не особо брал,
ждал, когда возраст подойдет, чтоб с рук долой сбыть неслуха да в рекруты на
царскую службу определить на долгих двадцать пять годиков. Но... иная судьба
Ваньке, Осипову сыну, уготовлена была, отнюдь не служба ратная.
Однажды в городе встретил Ванька себе ровесника, но в плечах, не в
пример ему, широкого, башка круглая, крупная, волосы русые, глаза синие, с
хитрым прищуром, с приглядом. Продавал тот парень в базарных рядах
серебряные ложки с вензелями дворянскими. Уж в этом деле Ванька понимал,
хозяин его на что богатей, а подобных ложек не держал, не по чести ему.
Случилось тут на базаре караулу солдатскому с ружьями, со шпагами на боку
появиться. Может, искали, высматривали кого, а может и случайно зашли,
заглянули. Только парень тот как солдат заметил, те ложки за пазуху мигом
спрятал и в ближний кабак нырнул. Иван - за ним. Тот сел за стол, вина
заказал, расплатился и сдачу половому оставил. Подождал чуть Ванька, подсел
к нему за стол, спрашивает:
- Никак, ворованный товар, молодец, продаешь?
- А ты, погляжу, из сыскарей будешь или за просто так робишь? - тот ему
предерзко отвечает.
- Я из дворовых буду торгового человека господина Филатьева и в сыске
не состою, - обиженно губы поджал Ванька.
- Тогда выпей со мной, с честным вором Петром, прозванным Камчаткой, -
хитро блеснул синим глазом тот и налил Ивану добрую порцию вина.
Сидели долго, заказывали еще два раза выпивку, а потом Петр сбыл через
полового краденые ложки за столь малую цену, что Ванька даже присвистнул от
неожиданности.
- Не боись, завтра другие будут, а сейчас гульнуть шибко охота, деньга
нужна, - пояснил тот.
Уже под вечер Петр Камчатка пошел провожать нового товарища и по дороге
показывал ему то на один, то на другой дом и, заливаясь смехом, тыкал в окна
пальцами:
- Здесь я бывал, хорошо взял, а здесь меня сторож чуть не застукал,
едва ноги-ноженьки унес, а у той госпожи с шубы воротник лисий спорол, когда
на солнышке прожаривала шубейку свою, сама в тенечке прохлаждалась,
нежилась...
Казалось, не было такой улицы, где не побывал бы Камчатка, и сейчас он
безбоязненно шел по ним, дурашливо кланялся выглядывающим через калитку
дворникам, строил носы дородным барьшням, делал непристойные жесты в сторону
молодых девушек.
- И не страшно тебе, - с уважением спросил Ванька его, - а вдруг да
споймают, в острог запрут, в калодники определят, в Сибирь...
- В Сибири тожесь люди живут, - беспечно отвечал тот, - половина
разбойных людей на Москве через Сибирь прошла, бежали, сызнова за свой
промысел взялись. Чем в услужении у злыдня какого жить, то куда краше
пошарить темной ноченькой по чуланам да камерам у богатеев местных. Зато
потом гуляешь, как купец на ярмарке, и черт тебе не брат...
- А меня возьмешь с собой, - остановился прямо посреди улицы Иван, -
заглянуть к богатым людям?
- Тебя? - остановился Камчатка и выразительно поглядел на Ивана, будто
первый раз увидел его. - А не сдрейфишь? Не продашь, коль попадемся?
- Да не в жись! - широко перекрестился на маковку колокольни тот.
- Ты это дело брось, божиться-то, - остановил его Петр Камчатка, - у
нас, воров, того не признают. Вот как надо клясться, - и он, выставя большой
палец правой руки, чуть прикусил его острыми зубами, сплюнул на землю и
бойко проговорил: "Ни дна мне, ни покрышки, ни на том свете, ни на этом
удачи не видать, покоя не знать. А ну, повтори!"
Иван повторил, и ему стало вдруг легко, необычайно весело, и он
предложил:
- Для начала давай, Петруха, обчистим моего хозяина Филатьева, будь он
трижды неладен. А?! Годится?!
- То, браток, дело не простое, к нему готовиться надо, а не абы как в
омут башкой, дрыгнув ногой...
- Научи, брат, научи, - схватил его возбужденно за грудки Ванька.
- Высматривать, приглядывать надобно, где он какие товары хранит, куды
деньги кладет, ключи в котором месте держит, да караульщики как себя ведут,
спят ли, то непросто все.
- Обо всем мне известно, - не унимался Иван, - и про товары, и про
ключи, и караульных сторожей в лицо и по именам знаю. Соглашайся!
Но Петр неожиданно протрезвел, и в глазах у него появилась недобрая
усмешка, он отвел ивановы руки от себя и погрозил ему пальцем:
- Микитная твоя башка, неужто думаешь, такой вор, как Петр Камчатка, с
первым встречным-поперечным на сурьезную работу пойдет? Не-е-е, браточек, ты
выкажи поначалу самое себя, дай поглядеть, каков есть, а там посмотрим.
Помочь тебе согласен, но хозяина своего сам обчисти и сколь сможешь, то на
улочку вынеси, а уж я там подожду, в соседнем проулочке.
- А откудова знаешь, что там проулочек есть? - удивился Иван.
- Или я не Камчатка? Да я всю Москву знаю, как пес свою будку. К
хозяину твоему давно приглядывался, да только сторожей много, да и заплоты
высокие, одному не сдюжить.
- Значит, ждать будешь?
- Буду, - кивнул Петр Камчатка, - и коль дело выгорит, то с нужными
людьми сведу, которые тебе кое-что порассказывают... - На том и расстались,
договорившись, что как только в доме Филатьева везде погасят огонь, Иван
начнет действовать.
Придя на господский двор, он быстро прошмыгнул в людскую и забрался в
дальний закуток, где обычно ночевал, даже не пошел ужинать на кухню, боясь
выдать себя волнением. Вернувшиеся с ужина дворовые люди размещались каждый
на своей лежанке, обсуждая, чем кому завтра заниматься, а Ванька лежал,
уставя глаза в темный потолок и думал, что, коль станет он настоящим вором,
то больше никогда его не коснется черная работа и ни один человек не посмеет
приказать ему, а тем более наказать за что бы то ни было.
Постепенно смолкли разговоры, шепотки, покашливания, и в людской
слышался лишь густой храп уставших за день людей, да изредка скрипели доски
лежанок, а где-то со стороны кухни громко пел сверчок, извещая всех, что он
сейчас полноправный хозяин в доме. Выждав с четверть часа, Иван осторожно
сполз со своего места, оделся и вышел во двор, держа под мышкой сапоги. Ночь
была темная, безлунная, и даже звезд нельзя было разобрать за тяжелыми
тучами. Видно, под утро должен пойти дождь, что вполне успокоило Ивана, и он
стал высматривать сторожа, который обычно ходил вокруг хозяйского дома.
Наконец, он скорее почувствовал, чем увидел его: возле крыльца качнулось
что-то темное, и сторож не спеша двинулся в сторону уличных ворот. Ванька,
затаив дыхание, направился в дровяник, который никогда не запирали на ночь,
ощупью нашел там топор и, взяв его поудобнее, так же на цыпочках пошел к
крыльцу господского дома.
Он долго и осторожно пробирался через хозяйские комнаты, небольшие
коридорчики, впрочем, за годы своей службы он хорошо изучил их расположение
и теперь безошибочно шел к кладовой комнате, где хранилась одежда и иная
домашняя утварь. Кладовая оказалась, как он и предполагал, закрыта на
внутренний замок. Иван вставил острие топора в щель между дверью и косяком,
поднажал, и замок слабо щелкнул, дверь, скрипнув, открылась. Он вошел
внутрь, нагнулся, нащупал ближний сундук и начал проталкивать топор в щель
меж крышкой и корпусом. Это оказалось намного труднее, чем с дверью, сундук
был добротно сработан, и пришлось попотеть, прежде чем топор вошел внутрь на
полдюйма. Тогда, навалившись всем телом на рукоять, Иван нажал на нее, и
чуть не грохнулся на пол, потому что крышка отскочила и гулко пропела,
зазвенев, замочная пружина.
Ивана колотил озноб, когда он торопливо, на ощупь вынул несколько
верхних плотно сложенных вещей и неожиданно наткнулся на боковой ящичек,
пристроенный к правой стенке сундука. Пошарил там. "Деньги!" - чуть не
закричал от радости и спешно принялся рассовывать по карманам серебряные
монеты, боясь, чтоб они не упали на пол, не зазвенели, не разбудили хозяев
или кого из прислуги. Но все спали крепко, не подозревая, что кто-то мог
забраться в их ближайшую кладовую.
Ванька не помнил, сколько времени прошло, прежде чем он выбрался из
кладовой и пошел на выход из дома. Он взмок, как после хорошей парной, но
голова работала четко и, самое главное, не было страха или паники. Он почти
прошел через большую гостиную комнату, где светилась под иконами лампада,
как вдруг вернулся обратно и взял в руки лист бумаги, где были записаны
имена усопших, чтоб подать, потом во время церковной службы помянуть их за
упокой души. Ванька с листом в руках подошел к печке, поискал в ней уголек,
нашел и вернулся к лампадке, чуть подумал и с кривой улыбкой на лице при
тусклом свете вывел на обратной стороне листа несколько слов: "Пей воду как
гусь, ешь хлеб как свинья, а работай у тебя черт, а не я". Он засунул бумагу
за ручку входной двери, юркнул с крыльца в сад, а оттуда через забор
перемахнул на улицу. Едва он сделал несколько шагов, как из проулка выступил
Петр Камчатка, что поджидал его там.
- Готово? - осторожно спросил он.
- Славно сработано? - потряс в воздухе ворохом одежды Иван. Но едва они
сделали несколько шагов, как Петр схватил Ивана за рукав и потянул к забору,
прошептав:
- Тихо! Видишь, караульные возле рогаток стоят?
- Ну, вижу, - согласился тот.
- Далеко нам улицей не уйти, схватят. Надо бы огородами попробовать,
лезем через забор.
- Да ты сдурел, что ли? - не согласился Ванька. - Там псы цепные,
сторожа такой хай подымут, хоть святых выноси.
- Может, есть у тебя кто из знакомых, чтоб до утра укрыться?
- Это с ворованным-то? - усмехнулся Ванька. - Вон там батюшка
приходской наш живет, отец Пантелеймон, можно пойти к нему, исповедоваться.
- Ага, он исповедует тебя прямиком в участок, - хмыкнул Камчатка, - да
еще и благословит батожьем.
- Погоди, - наморщил вдруг лоб Ванька, - айда к нему во двор.
- Белены объелся? - зашипел Камчатка. - Стой... - но Ванька уже взялся
за кованое кольцо калитки и принялся громко стучать. Через какое-то время
из-за ограды раздался осторожный голос:
- Кого нелегкая носит по ночам? Честным людям спать не даете.
- Беда у нас, - плаксивым голосом запричитал Иван, и Петр Камчатка даже
не узнал его голоса, до чего тот стал жалостлив, - человек помирает без
святого причастия, батюшка нужен...
- Где помирает? Кто? - уже не столь настороженно и враждебно спросил
сторож и загремел засовом.
- А вот ты сейчас без причастия и сдохнешь, если только пикнуть
посмеешь, - схватил его за горло Ванька, когда тот приоткрыл калитку и
высунулся наружу. Камчатка тоже не стал мешкать, навалился на испугавшегося
до смерти мужика и впихнул его во двор.
- Цыть! - проговорил он грозно и вытащил из-за голенища длинный с
тонким лезвием нож. Сторож, было, открыл рот, но Камчатка стукнул его
рукоятью в лоб, и тот повалился без сознания.
- Жди здесь, - прошептал Ванька и кинул Камчатке ворох одежды, а сам
скользнул к дверям поповского дома.
Прошло немало времени, и сторож начал приходить в себя, зашевелился.
Камчатка сызнова саданул его рукоятью по черепу и прислушался. Он не
услышал, когда Ванька выбрался из дома, и даже испугался, увидев перед собой
человека в рясе священника.
- Ну, похож я на попа? - спросил тот.
- Похож, как блоха на вошь, - засмеялся Петр, - а борода где? Любой
дурак поймет, какого поля ягода...
- А молод я еще, борода пока не выросла, - не растерялся Ванька, - на
вот лучше, надевай полукафтанье, будешь моим дьячком. А другую одежу в узел
свяжи, будто мы святые дары несем.
- Ишь, раскомандовался, - проворчал Камчатка, но подчинился, понимая,
что от сообразительности Ивана сейчас многое зависит и не время выяснять,
кто из них главнее, кому слушаться, а кому приказывать.
У первой же рогатки их остановили двое солдат с ружьями в руках.
- Куда вас черт несет в такую пору, - весьма нелюбезно поинтересовался
один, но, увидев, что перед ним духовные лица, смутился и, наклоня голову,
подошел под благословение, - простите, святой отец...
- Бог простит, - быстро перекрестил его Иван, - неча лукавого поминать,
а то он до тебя быстро доберется. К умирающему идем на Дорогомиловскую
заставу, потому и ночью.
- В добрый путь, - расступились солдаты. То же самое повторялось и на
других постах. Некоторые, еще издали, увидев идущих в длиннополой одежде
людей, смело шагающих по середине улицы, приняв их за священников, открывали
проход и почти все просили благословения.
- Тяжело, оказывается, батюшкой быть, - усмехнулся Иван, когда они,
наконец, вышли к берегу Москвы-реки, где постов больше не встречалось и
можно было двигаться свободно, без задержки.
- А ты думал, - хохотнул Камчатка, - то тебе не кур щупать, тут башкой
думать надо, с людьми толковать.
- Куда идем? - поинтересовался Иван. - Ты, помнится, говорил, мол, с
нужными людьми познакомишь. Где те люди живут? Далеко ли до их дома?
- Да вон он, дом их, - Камчатка указал рукой в сторону реки.
- На другой стороне, что ли? - не понял Иван.
- Половина на той, а половина - на этой. Сейчас сам увидишь и поймешь,
а то непонятливый какой.
Ванька лишь пожал плечами и молча последовал за ним, понимая, что
теперь для него наступает новая жизнь, нисколечко не похожая на предыдущую.
От этого на душе стало как-то радостно и тревожно, и возвращаться обратно в
постылый филатьевский дом он сейчас бы не пожелал ни за какие посулы.
2.
Вскоре они подошли к Каменному мосту, и Камчатка смело спустился к
самой кромке воды и негромко свистнул. Откуда-то из-под моста тут же
раздался ответный свист, и кто-то сонным голосом спросил:
- Кто пожаловал? Чего надо? Свой или чужой?
- То я, Петька Камчатка!
- А-а-а... Камчатка, тогда ходи сюда. А там кто еще с тобой?
- Товарищ мой, к нам просится.
- Ну, коль очень хочется, пущай заходит, - отвечал все тот же голос.
Они забрались под мост, и в темноте Ванька различил более десятка спящих
прямо на куче соломы мужиков, со спутанными волосами, кудлатыми бородами, в
самой разной одежде. Отвечал им чернявый мужик со сломанным носом, заросший
бородой до самых глаз. Иван успел заметить, что рядом с ним лежал
прилаженный к длинной деревянной рукояти кистень с шипами, а из-за голенища
сапога, как и у Камчатки, высовывалась наборная костяная ручка ножа.
- С чем пришли? - спросил тот, кивнув на узел, что Камчатка нес в руке.
- С поживой или башкой вшивой?
- Есть маленько, - успокоил его Камчатка, - то дядя Шип будет, -
пояснил он Ивану, - старшой над своими людьми, атаман, значит. А это его
работа, - Камчатка кинул Шипу в руки узел, - к нам за компанию просится, -
подтолкнул он Ваньку в спину. - Да ты не робей, расскажи о себе, чей будешь.
- А чо говорить? - шмыгнул носом Иван. - Из крепостных мы, при торговом
человеке Филатьеве состоим... Вот его и обчистил...
- Ага, - Шип быстро развязал узел и бросил ворованную одежду на землю,
- значит, обчистил хозяина и теперь при нем боле не состоишь. Так, что ли?
- Так, - промямлил Ванька, - коль поймает, то побьет али на цепь
посадит.
- Поймать каждого можно, - небрежно перебирал одежду атаман, - а ты не
давайся, чтоб тебя ловили. Вино пьешь?
- Маленько, - не поднимая головы, ответил настороженно Иван.
- То хорошо, что маленько, нам больше достанется, - захохотал тот. -
Так говорю, мужики?
Большинство людей из его шайки проснулись, таращились на вновь
прибывших, зевали, почесывались, кашляли.
- Хорошо, когда не грешно, - приподнялся один из них, - а нам чего не
принес, коль в товарищи напрашиваешься? Этак-то не годится, без вина к нам
никак нельзя. Может, ты басурманин какой, не нашей веры? Вот татары, те вина
не пьют, а ты, поди, не из татар?
- Русский я, - обиженно ответил Ванька. - Только нет вина у меня с
собой.
- Вина нет, а может, денежка завалялась какая? - не унимался тот. -
Слышь, Шип, гони их отсель подале, коль денег на вино не дадут. А то всех
принимать, то скоро и места под нашим мостом не останется.
- А ты его купил, что ли, Золотуха? - наконец вступил в разговор
Камчатка, и Ванька рассмотрел при сером утреннем свете, что волосы у мужика,
который требовал с него вина, и впрямь золотистые, переливчатые.
- Дурак я, что ли, мост покупать, - отмахнулся тот, - он и так мой,
поскольку живу здесь. А чужого кого, без выпивки, не пущу. У нас закон такой
для всех и каждого. Или выпивку с собой неси, или плати, сами сходим, мы
люди не гордые.
- Есть у тебя деньги? - негромко спросил Камчатка у Ивана. - А то он не
отступится, да и впрямь закон такой здесь: коль новенький кто пришел, то
обмыть энто дело надо.
- Как обмыть? - не понял Иван, но потом до него дошло, что имел в виду
Камчатка, и он нехотя полез в карман, нащупал монету, из тех, что попались в
хозяйском сундуке, протянул Золотухе. - Вот, нашел. Хватит?
- Двугривенный, что ль? - спросил тот, разглядывая монету. - Должно на
первой разик и хватить. Эй, Федька, - позвал он, - а ну, быстро поспешай в
корчму, купи чего погорячей...
- Хлебушка не забудь, - пропищал кто-то из-за спины Золотухи. Молодой
парень, едва ли не моложе Ваньки, проворно соскочил с соломы, сверкнул
глазами на вновь пришедших, шмыгнул носом, принял из рук Золотухи
двугривенный и стал взбираться по речному откосу.
Пока тот ходил в корчму и обратно, Петька Камчатка сочно пересказывал,
как они с Ванькой ограбили Филатьева, едва не убили сторожа на поповском
дворе, напялили на себя батюшкину одежду и благополучно прошли через уличные
посты и рогатки. Из его рассказа выходило, что все придумал он сам, а Ваньке
досталась лишь роль подручного. Но тот молчал до поры до времени, подумывая,
что он еще припомнит Петру несправедливый пересказ, восстановит
справедливость. Ивану было, с одной стороны, страшновато находиться здесь,
под Каменным мостом, меж бродяг и воров, но в то же время с нескрываемым
любопытством он разглядывал их хмурые, заспанные лица, которые казались ему
злобными, едва ли не зверскими. Он представил, как тот же Шип с легкостью
убивает своим кистенем подвернувшихся под руку людей, срывает с мертвых
одежду, сбрасывает трупы в реку (прошлым летом он самолично видел, как
полицейские вылавливали из Москвы-реки донага раздетых мертвецов с
проломленными черепами), а потом этими самыми руками берет хлеб, умывается.
Ванька невольно посмотрел на собственные ладошки, будто бы они должны иметь
какие-то следы, но руки у него были обычные, правда, чуть вымазанные в
грязи, но иных следов не обнаружил.
- Пойду к реке, сполоснусь, - ни к кому не обращаясь, сообщил он.
- Рясу хоть с себя сними, попович, - насмешливо кинул ему Шип, - а то
еще кто на исповедь к тебе явится.
- Точно, забыл совсем, - спохватился он и быстрехонько стянул с себя
рясу, кинул в кучу с одеждой, что принесли они с Камчаткой.
"Интересно, а как ее делить будут?" - подумал он. - "Работу я один
сделал, а как добычу делить, поди, все набегут..."
Он умылся у реки, утерся подолом рубахи и вернулся обратно к воровской
ватаге, куда уже возвратился посланный за вином Федька. Все подтянулись
поближе к атаману, протягивая разную посуду под дармовую выпивку, отламывали
от свежего каравая большие куски хлеба, торопливо кусали, о чем-то
переговаривались меж собой. Ни у Ваньки, ни у Петьки Камчатки не оказалось
при себе посуды для питья, но никто даже не думал предложить им свою кружку.
Правда, пить Ваньке не особо и хотелось, а если бы захотел, то мог на
оставшиеся деньги купить не одну четверть вина, но столь полное равнодушие к
нему, главному виновнику всего происходящего, было просто обидно. Однако о
нем не забыли. Золотуха, налив по второму разу, ни слова не говоря, взял из
рук молодых парней две деревянные кружки и подал сперва Петру Камчатке, а
потом и ему, Ивану, тряхнув золотистыми кудрями, спросил:
- Чего, атаман, можно скажу об этом добром молодце хорошее слово?
- Говори, только покороче да попонятнее, - согласился великодушно
атаман Шип, словно он находился на званом обеде и руководил застольем, - а
то знаю я тебя: начнешь за здравие, а кончишь за упокой.
- Зачем так говоришь, атаман? Все будет, как надо, - он поднял вверх
свою объемистую, из обожженой глины кружку и важно обвел всех взглядом,
выпятил нижнюю губу и, чуть причмокивая, заговорил, нарочно коверкая слова.
- Гляжу я на тебя, парнишка, - прихлопнул он Ивана по плечу, - вижу,
нашего ты сукна епанча, воровского пошива, ночного покроя. Милости просим в
гости к нам, в вольный
...Закладка в соц.сетях
