Жанр: История
Емельян Пугачев
...опные казаки с башкирцами,
руководимые Митяем, выхватили из полымя крючьями обуглившийся труп старика,
а из другого дымящегося провалища извлекли задохшегося молодого парня.
- Марья, очнись! Очнись, Марья! - отхаживали неподвижно лежавшую на земле
женщину - жену старика и мать парня. - Зашлась, сердешная... Бабы,
пособляйте!.. Трите пуще снегом загривок-то ей! Ах ты, господи...
И вдруг, очнувшись, женщина метнулась к "костру", с нечеловеческой силой
взнесла себя на самый его верх, вскинула руки, как пловец, готовый броситься
в воду, и, страшно завопив, исчезла, поглощенная огненной бурей.
Толпа охнула, окаменела. Затем поднялись бешеные крики, лютость охватила
всех:
- Круши печь! Разметывай! Разметывай!..
К "костру" бежали казаки, башкирцы, углежоги - кто с чем. И не успел
Хлопуша прийти в себя, как от печи остались лишь вороха охваченных дымом
поленьев да огненных углей.
В сторонке лежала обгоревшая женщина, ее выхватили из раздернутого
"костра", но уже бездыханной.
А вокруг пылал новый, иной костер: бушевала людская ярость.
- Душегубы! Кровососы! - ревели голоса углежогов. - Хватит, братцы, с
нас! Бери топоры, гони коней!.. Идем к царю-батюшке.
3
Толпа Хлопуши выросла до полутораста человек. Углежоги ехали на подводах,
устроившихся в угольных коробах. Был вечер. Проблеснули звезды.
Дядя Митяй сказал:
- Слышь, Хлопуша?.. Ты, может статься, с отрядом-то на ночевку где нито
расположишься, ну а я на завод махну, упредить надобно.
Он стегнул коня и пропал за поворотом извилистой дороги.
Вскоре в лесной глуши замаячили костры. А на самой опушке, прячась за
старую сосну, высматривал проходивших людей рослый, одетый в полувоенную
форму человек.
Хлопуша первый приметил солдата и крикнул ему:
- Чего шары-то выкатил? Эй ты, вылазь!
- А вы что за люди? - окрикнул солдат и, взяв ружье наизготовку, вылез
из-за дерева. Но, увидав большую толпу вооруженных всадников, скрылся в
чащобе.
- А-а-а! - удивленно протянул высокий углежог-старик, присмотревшись с
коня к тускло светившимся кострам вдали. - Да ведь это беглые, у огнищ-т.
Глянь, сколь их, сердешных, наловили-то...
- Айда на выручку! - не долго думая, скомандовал Хлопуша; он взмахнул
плетью и двинулся к кострам. - Окружай, братцы!
За ним бросились казаки, башкирцы. От костров грохнули два выстрела.
Задетый пулей, упал с коня башкирец.
У Хлопуши не было ни ружья, ни пики, он выхватил из-за пояса безмен с
чугунным граненым шаром на конце и, скакнув через костер к стрелявшему,
разбил ему голову. Солдат рухнул тут же.
- Сдаемся, сдаемся!.. - видя направленные на них пики, взголосили солдаты
- заводские стражники и сыщики. Их было человек двадцать. Шершавые
стреноженные лошаденки их топтались рядом.
Хлопуша дрожал, в его груди хрипело. Он сорвал густую хвою кедра и вытер
ею окровавленный безмен.
Полсотни беглецов, молодых и старых, связанных по десятку арканами, еще
не вполне понимая происшедшее, кланялись набеглому отряду:
- Ой, кормильцы... Хлебца, хлебца! Вторые сутки ни синь-пороха во рту. -
Испитые, бессильные, посиневшие, одетые в рвань, они походили на таежных
бродяг.
- Государь Петр Федорыч дал приказ быть вам вольными, - перехваченным от
волнения голосом сказал Хлопуша и, потрясая безменом, продолжал:
- А супротивникам царским - смерть!
Стало тихо.
Старый капрал, с длинной седой косой, в рыжем нагольном полушубке и в
валенках, бросая на Хлопушу злобные взгляды, проговорил сипло:
- Нам неведомо, что вы за люди и кто такой царь Петр Федорыч. Мы состоим
на иждивении дворянина Демидова, а присягали государыне Екатерине.
- А ну, приготовь-ка петлю! - сказал Хлопуша, оборачиваясь к своим.
- Вздерни, вздерни его, батюшка!.. Собака он! - зашумели голоса...
- Собака ли я, нет ли... - перебил их капрал и невозмутимо потянулся за
угольком к костру, чтобы закурить трубку, - собака ли, нет ли, а я свою
службу сполняю по приказу! Нашей сыскной команде велено утеклецов ловить -
ну, значит, не рыпайся, лови... А ты, вояка с безменом, ежели есть среди
прочих начальник, разжуй нам, что к чему. А то налетели с ветру, солдата
ухлопали ни за што ни про што. Да вы, может, разбойники, может, завод зорить
едете! Откуль нам знать?
Поборов в себе неприязненное чувство к суровому служаке, Хлопуша стал
рассказывать людям, по какому делу послал его государь на Авзянский завод, и
что самоглавная думка у государя - сделать свой народ вольным да во счастии.
Толпа приняла эту весть азартно. "Дай то бог, дай то бог!" - взволнованно
крестясь, кричали углежоги и беглецы.
Капрал, хмуря седые брови и все еще по-злому косясь на Хлопушу, сказал:
- Ежели ты правду молвил, мы, пожалуй, новому государю служить не
отрекаемся, - и велел стражникам "ослобонить утеклецов".
Хлопуша поверил словам капрала и свой приказ о казни отменил.
Разожгли еще ряд костров. Башкирцы, крикливо переговариваясь, варили в
котлах махан. Ужин поспел скоро. Все плотно подкрепились. Беглецы
набросились на еду с жадностью.
Стало довольно темно. До завода оставалось около тридцати верст торной
дороги. Хлопуша торопился, он отдал приказ выступать в поход.
Принялись суетливо собираться. Угрюмого капрала не оказалось в толпе.
Никто не приметил, как он под шумок исчез.
- Эх, жаль, дюже жаль, что не вздернул я его, - сердито замотался в седле
Хлопуша. Он велел всех людей сыскной команды нанизать на один аркан и отдал
их под присмотр башкирцев.
Двигались ходко. Немощные беглецы ехали по двое, по трое на полицейских
конях или в коробах, вместе с углежогами и их семьями. Путники надрали
бересты, сделали смолистые факелы, зажгли их. Тьма, вспугнутая возникшим
светом, закачалась, заструилась, как широкое полотнище темной рыхлой кисеи.
Десятки факелов плевались во тьму ярким огнем и клубящимся красноватым
дымом. Весь лес сразу преобразился, ожил, наполнился сказочной нежитью.
Деревья, казалось, перебегали с места на место, подпрыгивали, замахивались
на путников мохнатыми лапами. Обгорелые пни и поваленные бурей вековые
стволы с вихлястыми сучьями напоминали таежных чудовищ. А факелов зажигалось
все больше да больше. Ехать было нескучно.
Свет играл, колыхался, свет вступил в единоборство с тьмой. Зрелище было
живописное. Верхоконная ватага башкирцев в своих цветистых халатах, в
остроконечных шапках, с луками, колчанами, кривыми ножами, с длинными
пиками, украшенными конскими хвостами; впереди - рослый бородатый всадник,
лицо у него в свисавшей на глаза сетке, дальше вереница связанных общим
арканом полицейских, а сзади - большая толпа черномазых углежогов. Вся эта
необычайная картина, вырванная из мрака озорными огнями факелов, напоминала
орду древних воинственных печенегов, возвращавшихся из тяжелого похода в
свой кочевья.
Народ устал, двигался молча; башкирцы и казаки дремали, покачиваясь в
седлах. Кое-где слышались ребячьи голоса.
Хлопуша въехал в толпу беглецов, завел с ними беседу. Жалуясь на свое
житье-бытье, они говорили ему:
От великого мучения на заводских работах уже затылок переломился,
исхудали мы, обнищали все вконец.
- Ободрались мы все, обносились, из дырявых портков срам прет.
Хлопуша узнал, что заводские люди больше всего терпят от управителя да
приказчиков: обмеры, обсчеты, дороговизна продуктов в заводских лавках.
- Ну, а хозяин? - спросил Хлопуша.
- Хозяин наезжает редко. Да и он собака!
- Раскачку надо, начальник, зачинать! - выкрикнул курносый, с испитым
лицом парень.
- Да уж тряхнем! - сказал Хлопуша. - Ну, все ж таки из работных-то есть,
которые ладно живут?
- Да есть малое число. Мастера в добре живут, вот кто... Они, почитай,
все раскольники. Им и начальство мирволит. У них по две да по три коровки,
да лошаденки, овцы, свиньи, хозяйство... Они, брат, живут в добре, это
верно.
- Может, потому и в добре живут, что стараются да дело свое знают, -
проговорил Хлопуша.
- Да уж это как есть, - ответил, крутнув головой, старик с хохлатыми
бровями. - Они на работу горазды, и смысел есть в башке, это верно. Да ведь
и мы-то стараемся со всех сил. А откровенно-то тебе сказать, начальник, ради
кого стараться-то? Для Демидова-то? Да будь он трижды через нитку проклят!
Тьфу!
- Дельно сказал, - одобрил старика Хлопуша. - Ради Демидова, худ ли,
хорош ли он, жилы свои надрывать не для ча. А вот уж ради царя, ради миру
слобождения - силушку свою в работе не жалейте...
- Да уж... Господи, чего тут толковать! - раздались голоса. - Раз дело
мирское зачинается, на себя, дакось, наплевать... Мы в сознанье!
Хлопьями стал падать тихий снег, и вся дорога вскоре побелела.
Пока дядя Митяй путешествовал из заводской тюрьмы в стан Пугачева, на
Авзяно-Петровском заводе произошло жестокое событие.
Все уральские заводы строились по одному образцу: многоводный пруд,
запертый плотиною, водоспуски, корпуса мастерских, церковь, контора,
казармы, склады и заводской поселок. На старых, петровских времен, заводах
мастеровые трудились из поколения в поколение. Их деды и прадеды, бывшие
крепостные мужики, вывезены были из разных мест России и навечно закреплены
за заводом. Заводские работали под руководством мастеров при домнах, при
водяных молотах, в литейных, прокатных и, прочих мастерских.
Они являлись первостепенным ядром завода. Их было не так много, они
составляли всего лишь пятую часть рабочей силы. Остальные четыре пятых
трудились на подсобных предприятиях: рубили лес, жгли из него уголь, копали
в разрезах и шахтах руду, занимались в обозах. Эта главная рабочая сила
вербовалась из приписанных к заводу крепостных крестьян. Приписанные не
теряли связь со своим хозяйством на родине, где оставались их семейства, и
время от времени получали возможность в страдную пору отправиться домой для
полевых работ, с тем чтобы по истечении положенного срока снова явиться на
завод. Были среди них счастливчики, которым шагать до дому недалеко -
порядочно деревень, острожков, сел находилось вблизи завода. А каково-то
было тем, родные места которых отстояли на триста, на четыреста и более от
завода верст, каково-то им было ломать "два конца", зачастую способом
пешехождения?
Горькая, тоскливая, бессолнечная жизнь. А хозяину какое дело - будь то
казна, или сиятельный вельможа, или оборотистый купец: мужики живут, не
подыхают - значит, не о чем и толковать. А на случай бунта сыщется и управа:
парочка залпов, куча убитых, раненых, и - снова благоденственное, мирное
житье.
Так был убит отец Павла Сидорова, купленный еще прежним владельцем
завода, графом Шуваловым, и перепроданный затем со всем семейством новому
хозяину, Демидову.
Осиротевший Павел Сидоров остался пятилетним мальчонком на руках у
матери, а когда подрос, его определили в слесарную мастерскую, и через
несколько лет он стал хорошим слесарем. Они жили с матерью в небольшой
опрятной избе, имели огород, от которого и питались.
Павлу исполнилось двадцать два года. Благонравный, искусный и горячий в
работе, он был на добром счету у начальства. Мать гордилась таким сыном,
берегла его пуще глаза, подыскала ему невесту - дочь мастера, у которого
Павел состоял в подручных. Мастер был рад породниться с Павлом, он прочил
его на свое место. Мастер чувствовал, что собственные силы его на исходе,
что все свое здоровье он ухлопал на умножение капитала графа Шувалова и
дворянина Демидова, а себе вот, кроме мучительной грыжи да чахотки, ничего
не нажил.
Итак, в ноябре ожидалась свадьба. Павел уже зарабатывал до трех, а иногда
и до пяти рублей в месяц, что давало ему с матерью возможность безбедно
существовать: пуд муки стоил пятнадцать копеек. Появилась корова, завелись
лишние деньжонки.
Павел поехал в Екатеринбург, купил себе две пары штанов - суконные за
восемь гривен, другие, из чертовой кожи, за двадцать семь копеек, купил
овчинную шубу, кушак, шапку, сапоги, невесте - полотна, шаль и на платье
шелку, а матери - добрые валенки. На все покупки и поездку издержал около
семнадцати рублей и вернулся домой довольный и радостный.
На воскресенье было назначено обручение. Варили пиво, брагу. На заводе
только и разговоров было, что о предстоящей свадьбе. Но в субботу утром
произошли мрачнейшие события, поставившие черный крест на жизни Павла.
Управитель завода, из обруселых немцев, бергмейстер Иван Абрамыч Швабе,
прозванный мастеровыми за его жестокость Ванькой Каином, в субботу утром
послал в слесарную мастерскую своего казачка с приказом, чтобы немедленно
пришел в управительский дом Павел Сидоров для починки дверного замка в
кабинете.
- Вот что, Сидоров, - встретил его Каин, рыжий, высокий, худой, бритый, с
прямоугольным лицом и сердитыми, всегда прищуренными глазами; он был в
высоких сапогах и дорожной теплой кацавейке, он только что вернулся из
поездки по сутяжному делу в Екатеринбург. - Постарайся-ка, брат!
Павел поклонился и начал, а Ванька Каин ушел завтракать в соседнюю
комнату. Павел знал о жестоком характере управителя. Немец за всякую
безделицу драл правого и виноватого; драл своих служащих и приказчиков, даже
как-то выдрал своего делопроизводителя из отставных офицеров, за что получил
выговор от берг-коллегии и... пятьдесят рублей награды от Демидова.
Павел сделал работу старательно и быстро: через каких-нибудь двадцать
минут он доложил управителю, что работа готова, тот буркнул: "Ступай!"
Павел поклонился и вышел.
Позавтракав и выпив ежевичной настойки, управитель проверил работу Павла:
дверной замок действовал отлично, затем вошел в кабинет и скользнул глазами
по зеленому сукну письменного стола.
- Кошелек!.. А где ж кошелек? - с испугом воскликнул он. - Я же вот сюда
его положил, на стол. Я же твердо это помню. - Он бросился к столу, стал
выдвигать ящик за ящиком, рыться в них, бормоча:
- Да, да, это слесаришка! Это он к свадьбе. Больше некому, сюда никто не
входил.
Управитель был страшный скряга, он копил деньги, воровал у хозяина,
обсчитывал рабочих, за гроши или спирт скупал у бродяг и старателей золото.
Вот и на этот раз, возвращаясь из Екатеринбурга, он выменял в лесу у двух
бродяг на спирт, на хлеб, на две пары яловых сапог больше двух фунтов
драгоценного металла.
- Ох, и задам же я ему свадебку! - Управитель схватил шапку, собачий
арапник и стрелой, вприпрыжку, пустился в слесарную мастерскую.
- Сидоров! - закричал он.
Все слесаря бросили работу, уставились на потрясавшего арапником
бергмейстера. А Павел, опустив руки, со страхом отозвался:
- Чего изволите?
- Кошелек! - заорал, затопал бургмейстер, грозя побледневшему Павлу
собачьим арапником. - Подай мой кошелек, подай не медля, а нет - я тебе
шкуру с плеч до пяток спущу!
Павел от неслыханной обиды весь затрясся, на глазах у него выступили
слезы, прыгающим голосом, ловя ртом воздух, он взахлеб говорил:
- Что вы, что вы?.. Господин управитель!.. Помилуйте, да мысленное ли это
дело... Чтобы я... да взял ваш кошелек. Я и в горницы-то не смел войти. Что
вы?!
- За парнем мы никакого худа не замечали. Парень честный, - раздались в
его защиту голоса.
- Молчать! - с маху стегнув по верстаку арапником, взвизгнул Ванька Каин.
- Кто пикнет, тому плетей не миновать. Значит, отпираешься? Ах ты, ворюга!..
Павел с плачем повалился на колени и не своим голосом завыл:
- Не порочьте, не губите... Грех вам!
Истязание происходило рядом с мастерской, в сарайчике для угля.
Нагого Павла привязали к столбу. Свирепый палач из каторжан был пьян и
работал со всем усердием. Павел сначала терпел, затем стал стонать.
Управитель, приостановив палача, вновь обратился к несчастному с
требованием вернуть кошелек. Павел в ответ только хрипел.
И снова свист плетки. Окровавленный человек перестал стонать, голова его
упала на плечо, он потерял сознание. А как пришел в чувство, управитель
вновь принялся допрашивать его. Павел тряс головой и мычал, как бы онемев.
Тогда его бросили на скамейку, управитель сел на сутунок, скомандовал
палачу:
- Валяй!
Расстроенный неудачею пытки, съедаемый мыслью о пропавшем кошельке,
бергмейстер едва доплелся до своего дома. Сухое, со вдавленными висками,
прямоугольное лицо его было желто от разлившейся желчи.
- Ваня, что с тобой? Уж здоров ли ты? - участливо встретила своего
супруга дородная Домна Карповна, одна из бывших любовниц хозяйского сына.
Бергмейстер бросился в кресло и, отдышавшись, сообщил Домне Карповне о
пропавшем кошельке. Та, звякнув ключами, достала из посудного шкафа набитый
самородками кошелек, подала мужу, сказала:
- Как ты спосылывал за слесарем, я взяла да и схоронила кошелек-то...
От греха подальше!
- Тьфу ты! - выругался обескураженный управитель и, схватив кошелек,
упрятал его в карман. - Какая ты, право, Домнушка!.. Из-за тебя вот...
безвинного! - Он укорчиво взглянул в красивые глаза жены и зажевал губами.
- Ну, ладно! Это парню впрок пойдет!..
Весть о нашедшейся у бергмейстера пропаже облетела весь поселок.
Среди заводских поднялся шум. Вдоль улочек и переулков разъезжали в
лохматых шапках вооруженные стражники.
В воскресенье гроб с телом забитого насмерть Павла стоял в той самой
горенке, где должно было состояться обрученье. Горенка оклеена веселыми
розовыми шпалерами - ее отделывал к свадьбе сам Павел.
В воскресенье утром управитель послал за матерью Павла. Из окна
управительского дома видна дорога. Управитель видит: кой-как бредет по
дороге старая женщина, рядом казачок - мальчишка. Вот женщина всплеснула
руками, покачнулась, повалилась на дорогу. Казачок пособил ей встать.
Опять кой-как пошла.
"Пьяная... Нажралась!" - подумал управитель и послал кучера доставить
старуху в дом.
Сидя в кабинете господина и ничего не видя перед собой, старуха скулила,
крестилась. Управитель, сунув в карман старухи десять серебряных рублевиков,
сказал ей:
- Вот что, бабка! На свете всяко случается. Ошибка вышла. Кто ж его знал,
что он, этакий бык, плетей не выдюжит. А деньги тебе за несчастье немалые
жертвую. Но помни, - закричал он и замотал пальцем перед сморщенным лицом
старухи, - ежели кому из начальства пикнешь хоть слово, насчет кошелька-то,
я тебя, бабка, на каторгу упеку, уж я ходы-выходы найду!
- Эх, злодей ты, злодей!.. - выкрикнула старуха и, собравшись с силами,
плюнула управителю в лицо.
- Эй, выбросьте вон эту старую падаль! - заорал, распахнув дверь,
взбешенный Ванька Каин.
КАПРАЛ СИДОРЧУК, ДЯДЯ МИТЯЙ И МЕДВЕДЬ МИШКА. ЗАВОД РАСПАХНУЛ ПЕРЕД ХЛОПУШЕЙ ВОРОТА
Старый капрал полицейской службы Сидорчук, злой по природе, был вконец
развращен заводской администрацией подачками, поблажками и всяческими
поощрительными награждениями за верность хозяину и за нескрываемую ненависть
к работным людям. Мужики и мастеровые боялись его, как бешеной собаки. Он
наушничал управителю, оговаривал невинных, умел ловить беглых, как борзая
зайцев. Ему не раз грозила народная расправа. У него пробита голова,
поломаны ребра, но счастливая случайность спасала его от гибели.
Он гонит коня по знакомой лесной дороге через тьму и начавшуюся непогодь.
Ветер шел накатом: подует, приостановится да опять ударит. Снег валил.
Сердце капрала радо: он счастливо сбежал от разбойников, от этого гнусавого
лешего в черной сетке, от неминуемой петли. Ах, дьяволы, ах, каторжники!..
Вот ужо, дай срок, он им покажет нового царя, Петра Федорыча!..
Капрал остановил коня, разинул рот, прислушался: слава тебе господи,
погони не чутко! Да разве мыслимо в этакую непогодь человека отыскать в
лесу. Поди, разбойники-то там у костров и заночуют, а он, Сидорчук, тем
временем на заводе к утру будет, добрую встречу этой шайке головорезов
устроить постарается. На заводе, слава богу, сила есть - одних полицейских,
солдатишек да стражников полтораста человек, при четырех унтерах.
Раздумывая так, капрал подстегивал коня. Холодновато чего-то стало.
Эх, окатить бы душеньку винцом!.. Эх, давно бы!..
Погода действительно разбушевалась не на шутку. Густой лес задвигал
плечами, зашумел. Ветер теперь швырялся в лицо липким снегом, слепил глаза,
затруднял дыхание. Конь капральский спотыкался, воротил морду от ветра,
всхрапывал. Лес гудел сплошным, беспрерывным, все нарастающим гулом. Фу ты,
напасть!.. Ужели ж доведется свернуть куда-нибудь в трущобу да огонек
разжечь?
Ехал капрал, ехал и вдруг приметил: справа от дороги мутнеет сквозь
сумасшедшую летучую пургу какое-то расплывчатое белесое пятно. Не иначе -
костер. Кто же это там? Куреня, кажись, тут не предвидится. Стало быть,
беглец какой.
Капрал минутку подумал, соскочил с коня и повел его с дороги в лес.
Конь то и дело всхрапывал, приплясывал, осторожно косился по сторонам,
словно чуял недоброе.
В густом лесу было тише, чем на дороге, и костер вдали обозначился более
явственно. Да уж не так далеко до него, не будет и полутораста сажен. Капрал
осмотрелся, выбрал приметную кривую сосну, привязал к сосне коня.
- Стой-ка тут, а то, брат, ты только трохи-трохи мешать будешь, - сказал
человек и, вынув из переметной сумы сложенный кольцами аркан с петлей на
конце, направился в обход костра. Вот подкрадется и набросит на злыдня
петлю.
Он шел осторожно, чтоб не трещали под ногами сучья, и оборонял глаза от
колючих веток. Не успел пройти и сотню шагов, как раздался резкий хряст
чащобы. Капрал вздрогнул и метнулся прочь. Но было уже поздно! Медведь
рявкнул, всплыл на дыбы и, пыхтя, двинулся на человека. Всхрапывала,
взвизгивала, била задом почуявшая зверя лошадь. Овладев собой, капрал что
есть силы взголосил:
- Мишка, мишка!.. Я тебе!.. - И побежал к лошади: там у него осталось
ружье со штыком. Однако медведь, бросившись за ним, ударил его лапой, свалил
на землю и насел на него.
Вступив в единоборство с мишкой, капрал орал на него на всю тайгу.
Рявкал и медведь. Капрал был одет плотно, в нагольном полушубке, в
овчинных штанах, в высоких валенках. Он был увертлив, силен, он немало на
своем веку ухлопал зверя. А медведь, по счастью, попался не из матерых, но
все же сильно тискал человека и плевал ему в лицо, обдавая горячим, как из
печки, дыханием. Капрал, как можно пряча от зверя голову, старался выхватить
из-за пояса нож, но ему это не удавалось: медведь прижал его к земле как раз
левым боком, где был нож... Стремясь выползти из-под мишки, сбросить его с
себя, капрал всячески извивался, сучил ногами, взрывая запорошенный снегом
мох... Но вот острый нож в его руке. Однако рука не имела размаха. Резким
толчком капрал ткнул медведя в брюхо и рванулся.
Медведь рявкнул, вскочил на все четыре лапы и, разъяренный, снова насел
на человека. Раздирая когтями полушубок и оскалив пасть, зверь целился
перегрызть человеку горло. Капралу пришел последний час, и он взмолил:
"Господи, помоги!" Изловчившись, он забил в пасть зверя огромную мохнатую
рукавицу из собачины. Тут прозвенел чей-то осатанелый голос:
- Бей его, бей его, черта! - и спасительный топор ударил медведя по
черепу.
Зверь бросил свою жертву и, яростно скакнув к вновь появившемуся врагу,
смял его на землю и навалился на него. Человек пронзительно закричал.
Вскочивший капрал кинулся на выручку и сильным взмахом всадил нож меж
лопатками зверя. Медведь охнул, рявкнул, бросил человека с топором,
мгновенно подмял под себя капрала и, кровожадно зарычав, впился ему в плечо
предсмертной хваткой.
- Ой-ой-ой! - завопил капрал от нестерпимой боли. Но подоспевший человек
с размаху рубанул топором зверя по загривку. Зверь клюнул носом, захрипел,
рухнул набок, вытянулся, подергал лапами, протяжно вздохнул и стих.
Измученные, потрясенные, два человека дышали надсадно, с хрипом. Им
казалось, что вот-вот от напряжения сердца их разорвутся. Выпучив глаза и
широко открыв перекосившиеся рты, они стояли один против другого,
пошатываясь. Липкий пот, смешанный с растаявшим снегом, обильно стекал с их
лиц, от обнаженных голов дымилась испарина.
Первым очнулся капрал. Отдуваясь и пыхтя, он поддел горсть снега, стал
обтирать им окровавленные руки, освежать пылавшее лицо. Его коса в схватке
растрепалась, длинные, как у женщины, волосы разметались по плечам.
И вот они через побуревшую от снега ночную темень вгляделись друг в
друга, и оба сразу вскричали:
- Сидорчук!
- Митрий!
Два давнишних врага, более опасных и яростных, чем лесные звери, вдруг
испугались своих голосов и опешили. Непостижимая встреча поразила их.
- Спасибо, Митрий. От неминучей смерти спас ты меня! - задыхаясь, через
силу, сказал капрал.
- Неизвестно еще, спас ли... Не больно-то благодари, - набираясь силы,
буркнул дядя Митяй. В нем поднялась давно копившаяся ненависть к насильнику.
Капрал попятился от своего врага, который был еще страшнее ему, чем
убитый стервятник.
- Сволочь! - грубым басом выругался капрал. - Хоть ты и спас меня, а
сволочь!..
- Кабы ведал я, что ты это, так не медведя, а тебя бы стукнул, - и
Митрий, угрожающе надвигаясь на капрала, выхватил из-за кушака топор.
Капрал оробел. Боясь повернуться к мужику спиной, он напряженно следил за
всяким его движением и пятился.
- Ты и так в прошлом годе мне голову, варнак, прошиб! - отступая, кричал
он на мужика. - Едва я тогда ноги уволок из ва
...Закладка в соц.сетях
