Жанр: История
Меч ислама
...ооруженным им горожанам он добавил еще пятьсот воинов. И со всем этим войском
отправился окружать грабителей. Сержант поведал о такой резне, что адмирал
побледнел. С западной оконечности залива, ниже крепости, со стороны беспорядочно
разбросанных небольших домов у ее подножия, с кличем вырвалась толпа солдат,
готовых тут же броситься в сражение. С кормы "Грифона" были видны заостренные
шлемы императорских солдат и сверкающие на солнце остроконечные украшения на
тюрбанах. Императорское войско, сохраняя порядок, отступало под натиском
свирепого противника, и ему уже грозила опасность быть сброшенным в море.
Пока с судна ошалело наблюдали это начало полного разгрома, одна из галер,
снявшись с якоря, полным ходом направилась к берегу. Это была "Лигурия"
Ломеллино. Она спешила на помощь отступающим генуэзцам. Рядом со скалами,
которые окаймляли бухту, была глубокая вода, куда Ломеллино и привел свою
галеру. Ее реи и салинг (площадка на верхнем конце стеньги) были облеплены
арбалетчиками.
Генуэзцы Джанеттино, сохраняя строй, достигли этих скал, и арбалетчики
Ломеллино выпустили град стрел по орде мусульманских преследователей, чем
привели их в замешательство и перехватили инициативу. Воспользовавшись
передышкой, генуэзцы и испанцы взбирались на борт, используя массивные весла как
сходни. Общее их число составляло что-то около трех или четырех сотен человек,
которых Джанеттино удалось сплотить в единый отряд.
Галеру буквально осыпал дождь турецких стрел. И когда Ломеллино уже был
готов разрядить пушки в воющую мусульманскую свору, Джанеттино, вспотевший и
тяжело дышащий под броней, покрытый ранами и пылающий неистовым гневом, приказал
ему без промедления двигаться к флагманскому кораблю. Дрожа от гнева и страха,
он предстал перед своим дядюшкой.
Просперо и дон Алваро тоже выслушали его скупой рассказ о поражении.
Адмиралу было что сказать на этот счет.
- Просперо, который подвергался риску, штурмуя тюрьму и освобождая тысячу
христианских пленников, вернулся без единой потери. Ты же бездействовал, а
возвратился, лишившись половины войска. Ничего не скажешь, хорошая история! Куда
делись твои солдаты? Их вырезали?
- Откуда я знаю? - кричал в ярости Джанеттино. - Ведь напали мятежники,
воровские собаки!
- Разве у тебя не было сил, чтобы противостоять им?
- Мог ли я удержать поток двумя руками?!
- Своими руками, конечно, нет, - вступил в разговор дон Алваро, - но своей
властью. Разве у вас ее не было? Тут вмешался Просперо:
- С вашего разрешения, синьор, я попытаюсь освободить уцелевших. Мои
неаполитанцы находятся на берегу, рядом с галерами у мола. Они свежи и...
- Уже нет времени, - прервал его Джанеттино, вскипая от гнева. - Мы все
попали в обыкновенную ловушку. Если будем медлить, то подвергнем опасности и
флот. Захваченный мной пленник в открытую насмехался над нами, угрожая
приближающейся гибелью. Барбаросса, Драгут, Синай-Рейс и Дьявол-молотильщик
наступают нам на пятки. Они узнали, что мы пошли на запад, и весь флот корсаров
движется вдоль берега от Алжира. На рассвете Караманли получил приказ удерживать
крепость, так как вскорости должно подойти подкрепление.
- Неужели весь флот корсаров? - спросил Андреа Дориа. Его лицо,
испещренное морщинами, оставалось бесстрастным.
- Что-то от пятидесяти до ста галер, - сказал Джанеттино. Дон Алваро
посмотрел на них с вымученной улыбкой.
- Теперь вы пожинаете плоды своей политики. Смелая и решительная атака на
Алжир смела бы Хайр-эд-Дина еще до того, как он собрал бы свои войска.
- А возможно, и нет, - холодно ответил ему адмирал. - И тогда разгромили
бы нас.
Он повернулся лицом к востоку. Просперо, стоявший теперь напротив, увидел
его лихорадочный взгляд и широко раскрытые глаза. Адмирал сложил крупную
жилистую ладонь козырьком, чтобы прикрыться от солнца.
- Боже мой, - вскричал он, - они приближаются!
Все резко обернулись. На востоке показалась длинная пенистая линия на фоне
голубого моря и неба. Даже с этого места, если смотреть пристально, полоса
приобретала определенные очертания. Она распадалась на белые точки, напоминая
стаю низко летящих птиц, которые протянулись под прямым углом от берега над
бирюзовой водой. Суда корсаров уже можно было различить на горизонте. Они
увеличивались в размерах. Это было заметно даже за те мгновения, пока четверо
мужчин, застыв в оцепенении, следили за ними. Ровный свежий бриз наполнял паруса
кораблей.
Первым пришел в себя Просперо.
- Теперь мы и подавно вынуждены спешно предпринять что-либо. Разрешите
идти, синьор?
Он повернулся, не дожидаясь ответа.
- Слишком поздно, - промолвил Дориа. - Возвращайтесь на капитанский мостик
и приготовьтесь к отплытию. Услышав этот приказ, Просперо спросил:
- И даже не пытаться выручить наших людей на берегу?
- Оставить их на погибель?! - вскричал ошеломленный дон Алваро. Дориа
окинул обоих строгим холодным взглядом.
- Я должен думать о флоте. Их положение - результат собственной
опрометчивости. Я дам сигнал к отплытию. Они услышат его и должны будут сами
добираться по морю к кораблям, как смогут.
С кормы он отдал приказ главному канониру на ходовой палубе.
- Но если им это не удастся? - не унимался Просперо. - Если они в плену? -
Его лицо, осененное черным шлемом с крестом, было сумрачным.
- Пусть попытаются.
- Но это бесчеловечно, синьор.
- Боже мой, - поддержал его дон Алваро, - это, по меньшей мере, чудовищно!
- Бесчеловечно? - Громкий голос Дориа стал еще громче. Он так резко
откинул назад голову, что длинная борода выбилась наружу из-под нагрудника. - А
на кой черт мне человечность? Мое дело вести флот. - Его тон не допускал никаких
возражений. - Расходитесь по своим кораблям, господа!
Не успел он договорить, как раздался сигнал к отплытию - три резких залпа
через равные промежутки и четвертый, раскатистый. До кораблей отчетливо
донеслись насмешливые возгласы мусульманской толпы, солдат и горожан,
собравшихся на высоком берегу, где ядра с галер не могли достать их.
Адмирал перевел хмурый пристальный взгляд на Просперо:
- На судно, синьор!
Но тот и не думал уходить.
- Позвольте мне, синьор, остаться и прочесать город в поисках наших людей.
- Да вы даже не знаете, живы ли они! - выкрикнул Джанеттино.
- Я не знаю, мертвы ли они. Лишь зная это, я мог бы удержаться от вылазки.
- Он сделал шаг к планширу - перилам, ограждающим борт судна.
- Вы получили приказ, - строго напомнил ему адмирал. - Вы вернетесь на
капитанский мостик и приготовите галеру к отплытию.
- Я на всю жизнь буду опозорен, если подчинюсь ему. Равно как и вы,
синьор, опозорены вашим предательством.
- Я предал их? Ха! Оскорбления невежд не трогают меня. - Дориа взял себя в
руки и попытался объясниться. - На борту этих кораблей у меня десять тысяч живых
людей. Имею ли я право подвергать их опасности, чтобы спасти четыре сотни? Могу
ли я рисковать императорским флотом, оставаясь здесь из-за людей, которые,
возможно, уже мертвы? Разве, по-вашему, это подобает капитану? Стоит ли нам
испытывать судьбу, чтобы быть зажатыми между корсарским флотом и неприятелем на
берегу? О
Бог, пошли мне терпение! Вы завоевали славу отважного мореплавателя,
синьор Просперо. Единственное, что меня удивляет, как же вам это удалось.
Уязвленный Просперо ответил насмешкой на насмешку.
- Не убегая от опасности, как вы в Галатее.
Сказав это, он повернулся и спрыгнул вниз в поджидавшую шлюпку.
- Остановить его! - взревел Дориа.
Дон Алваро кинулся к борту, когда лодка быстро уходила прочь.
- Нет, нет, дон Просперо! - закричал он вслед. - Вы совершаете большую
ошибку.
Даже испанец, склонный объяснить создавшееся положение недостатком
прозорливости, пришел к убеждению, что в такой передряге ответственность
командующего не оставляет адмиралу другого выбора.
Джанеттино гневно топнул ногой.
- Презренный, непокорный пес! Надеюсь, что это его конец. Нам следовало бы
знать, что с этим заносчивым глупцом никогда не прийти к согласию. Пошлем его к
черту!
Когда загрохотали ворота, поднимающие якоря, адмирал вспомнил, что обещал
Джанне привезти Просперо домой целым и невредимым. Он положил конец злобным
нападкам своего племянника.
- Не вредно бы тебе помнить, что именно твой промах довел до беды. Если бы
ты выполнил задание на берегу, такого никогда бы не случилось. Иди и верни его,
и, если будет нужно, даже силой.
Тонкие губы Джанеттино скривились.
- Смотрите! - ответил он и указал на восток.
Галеры корсаров уже покрыли четверть расстояния, отделявшего их от
европейцев. Большие треугольные паруса были теперь прекрасно видны. Легко было
подсчитать, что общим числом их не меньше шестидесяти.
- Можем ли мы медлить и дальше? - спросил Джанеттино. Разгневанный адмирал
в смятении почесывал бороду.
Глава XVIII
ПЛЕННИК ДРАГУТА
Историки поразительно разноречивы во мнениях об этой экспедиции в Шершел.
Впрочем, это им присуще. Льстивое произведение Лоренцо Капелло "Жизнь принца
Андреа Дориа" представляет собой отчет, полный небылиц, оплаченный самим
адмиралом и прославляющий его. Другие авторы, больше заинтересованные в истине,
чем в сохранении доброго имени Дориа, основываются исключительно на фактах. А
факты говорят, например, о том, что во время бегства из Шершела, - а это
отступление и впрямь напоминало бегство, - направляемый Дориа флот мчался к
Балеарским островам так стремительно, как только позволяли паруса и весла, в то
время как флот Барбароссы преследовал его по пятам.
Но не весь флот Барбароссы участвовал в погоне, которая к тому же, с
наступлением сумерек была прекращена. Драгут-реис с десятком своих галер отстал
от берберского воинства и вошел в бухту Шершела, чтобы выяснить, что же там
случилось.
Город был охвачен волнением, а в бухте отсутствовали корабли, за
исключением одной императорской галеры с турецкими рабами, но без команды,
которая могла бы ее защищать. Это была одна из трех галер, направившихся к молу,
когда Просперо, отказавшись подчиниться приказу, сошел на берег. То было одно из
его собственных судов, которое он оставил дожидаться своего возвращения. Двум
другим кораблям с освобожденными христианскими невольниками Просперо разрешил
отплыть с императорским флотом.
Этой неохраняемой галерой и завладел Драгут. Затем он высадился на сушу и
во главе корсарского войска ворвался в город. Беспорядочное сражение увлекло его
на восток, к старому римскому амфитеатру. Здесь он застал укрепившихся
европейцев, окруженных солдатами Аликота - турками и арабами. Это был отряд
Просперо, выросший на сотню человек за счет спасенных им испанцев.
Слава Драгута, принесшая ему гордый титул Меч Ислама, затмевала
известность более жестокого и старого Аликота. Он велел канонирам, которые
вытащили свои пушки из крепости на волах, чтобы обстрелять оставшуюся горстку
захватчиков Шершела, не открывать огонь. Вместо этого он послал к амфитеатру
трубача с белым флагом и предложением сдаться.
Просперо предоставил своим сторонникам самим принять решение. Видя
привезенные пушки, многие из них уже воздавали молитвы Господу, ожидая
мгновения, когда предстанут перед Ним. Они жадно ухватились за предложение
жизни. И хотя ее будут омрачать лишения рабства, все же надежда на отдаленное
освобождение поддержит их силы. Поэтому они побросали оружие и в суровой,
молчаливой покорности вышли из укрытия. Мусульмане шумно окружили их, чтобы
вести в тюрьму, где их станут содержать до тех пор, пока судьба каждого не будет
определена в Сок-эль-Абиде.
Последним вышел Просперо, с горечью в сердце, с чувством вины перед своими
сторонниками, которых он поставил в столь ужасное положение, и со злостью на
Дориа, ставшего на его и их пути. Просперо был убежден, что, если он окажется на
берегу, синьор Андреа, рыцарь Христова воинства, все же отсрочит отъезд и
останется, чтобы взять его с собой. В своем поступке (надо признать, достаточно
неразумном) он был движим честолюбием, порожденным родовой враждой между домами
Адорно и Дориа. Позже он осознал, что долго обманывал себя, веря, что если уж
его взяли в экспедицию, то прошла и вражда.
Просперо насупил брови при этих мыслях, которые были еще тяжелее, чем
ожидание предстоящего заточения. Он выбрался из-под обломков амфитеатра и
безразлично стал перед толпой, которая выкрикивала ругательства и потрясала
саблями перед его лицом. Потом он различил фигуру командира в зеленом шелковом
халате, схваченном на бедрах длинной перевязью, с которой свисал турецкий
ятаган, украшенный золотом и костью. Тюрбан из зеленого шелка был надет на
остроконечный шлем, сиявший как отполированное серебро. Драгут-реис, высокий,
сильный и насмешливый, с раздвоенной черной бородой, орлиным носом,
проницательным взглядом, пристально смотрел на него. Резко очерченные алые губы
неожиданно разомкнулись, в улыбке обнажились крепкие белые зубы. Он выступил
вперед, резко гаркнув: "Прочь!", отстранил в сторону тех, кто стоял у него на
пути, подошел к Просперо с низким поклоном и поднес ладонь к бровям. Потом
рассмеялся.
- Опять превратности войны, синьор Просперо! Он говорил на своеобразной
смеси греческого, романских и тюркских языков. Такую речь в Средиземноморье
мало-мальски понимали все.
- И превратности достаточно приятные, господин Драгут. Коль уж я пленник,
слава Богу, что именно ваш.
Он расстегивал свой пояс, чтобы сдать оружие. Но Драгут остановил его. Из
опыта общения с романцами командир корсаров знал об их рыцарских манерах. И
теперь был рад случаю показать, что позаимствовал их. Это тешило его самолюбие и
внушало мысль о превосходстве над грубыми пиратами, которыми он командовал.
- Нет-нет! - воскликнул он, взмахом руки предупреждая возможные
возражения. - Оставь меч себе, дон Просперо. Истинным господам довольно и
честного слова.
Просперо поклонился
- Вы великодушны, синьор Драгут.
- Я принимаю так, как принимают меня. Всегда. Когда я был вашим пленником,
со мной обошлись вежливо, и, слава Аллаху, столь неожиданно попав в мои руки, ты
тоже не будешь страдать от меня. Я никогда не думал, что встречу тебя среди
сторонников этого старого негодяя Андреа.
- Опять же превратности войны. Всякое бывает в солдатской жизни.
- Все в руках Аллаха, - поправил его Драгут. - Он велит, что три тысячи
дукатов, заплаченных за меня, теперь должны быть отработаны. А пока можешь
считать себя моим гостем, дон Просперо.
У Просперо не было причин жаловаться на гостеприимство Драгута ни в
Шершеле, ни позднее в Алжире.
Гонца отправили к Андреа Дориа, ибо по зрелому размышлению Просперо понял,
не без помощи Драгута, что адмирал все же был прав в своем решении.
Спустя несколько дней, когда он был на галере Драгута, плывущей в Алжир,
тот поведал ему, что Дориа удалось ускользнуть от Барбароссы и в целости увести
свой флот.
- Я уважал бы его больше, если бы он вступил в бой, - сказал Просперо.
- Неужели? А его повелитель император? А люди, плывшие с ним? Слава
Аллаху, лично я не трус, но никогда не вступаю в схватку, если мне грозит
поражение. Это не героизм. Это - плохое командование. У господина Андреа выбора
не было: он знал, что при любом другом раскладе возвращение домой вообще бы не
состоялось.
Тем временем Андреа Дориа, достигнув Майорки, решил, что ему не подобает
возвращаться домой, как побитой собаке. Что-то надо сделать, чтобы иметь
возможность выставить себя в выгодном свете. Он предпринял рискованное плавание
к бухте Алжира, надеясь, что она охраняется не очень хорошо. Там он повстречал
четыре алжирских галеры, направлявшиеся в Египет. Одну он захватил сразу, три
других понеслись к берегу так быстро, что догнать их не удалось.
Адмирал посчитал, что этого достаточно. Захваченное судно для перевозки
зерна и двенадцать сотен спасенных христианских гребцов-рабов были весомым
доказательством его мощи на море. Он составил туманный отчет, из которого
императору стало бы ясно, что экспедиция принесла кое-какие плоды ценой весьма
незначительных потерь.
Просперо Адорно считали погибшим. Дон Алваро де Карбахал писал, что юноша
пал смертью героя, в то время как Андреа Дориа представил его гибель как
следствие мужественного, но бесплодного и заведомо обреченного шага. Император,
помня Просперо, сказал, что его смерть - большая потеря для его величества, и
выразил соболезнование.
В письмах дона Алваро говорится и о другом. Он полагал, что шершелская
авантюра сыграла на руку корсарам, укрепившимся в сознании своего превосходства
на море. Это утверждение император отнес на счет зависти: ведь дон Алваро сам
хотел командовать его флотом.
Но если адмирал умудрился вернуться в Геную с высоко поднятой головой, то
на сердце у него лежал тяжкий гнет. Он не тревожился из-за своего бегства с
флотом из Шершела: у него просто не было другого выхода. Но если совесть
командира была спокойна, то как человек, он глубоко переживал неудачу. Все (и в
особенности данное Джанне обещание) говорило о том, что ему следовало удержать
Просперо от безрассудной вылазки, которая, несомненно, стоила ему головы.
Поэтому Дориа, человек волевой, ни перед кем не опускавший глаз, боялся
посмотреть в лицо своей племяннице.
Как он и ожидал, она пришла в гавань с монной Переттой во главе большой
толпы знати и простолюдинов, которые с флагами, трубами и цветами явились
приветствовать триумфатора, избежавшего поражения. С первого взгляда он заметил
в ней разительную перемену. Ее бледное лицо выражало страдание. Прекрасные карие
глаза поблекли и затуманились. Спокойствие, свидетельствовавшее о силе духа,
сменилось апатией, а сдержанность - полным безразличием ко всему.
Она безучастно позволила себя поцеловать. Странно было то, что Джанна не
задала никаких вопросов, чем еще больше осложнила задачу Дориа. Освободившись от
восторженной толпы и оставшись наедине с Джанной в будуаре монны Перетты в замке
Фассуола, он начал свой рассказ.
- У меня для вас печальные вести, моя дорогая, - сказал он так скорбно,
что она все поняла.
Ответа не последовало. Он боялся ее смятения, но Джанна его не выказала.
Она сидела, неестественно вялая, и смотрела на него, казалось, лишь из
вежливости. Монна Перетта, сидя возле нее на персидском диване, с мрачным видом
держала Джанну за руку, сочувствуя ей и ободряя ее.
Озадаченный адмирал ни о чем не спрашивал. Он просто рассказал все,
стараясь представить смерть Просперо как акт величайшего героизма.
Он был готов к горестным рыданиям. Он даже ожидал обвинений в том, что
поставил необходимость вывода флота выше, чем спасение Просперо. Но был совсем
не готов к тому, что затем последовало.
В печальных глазах Джанны, по-прежнему устремленных на него, ничего не
изменилось. Голос тоже звучал по-прежнему бесцветно.
- Благодарю Бога, что конец его был таким достойным, - сказала она.
НЕОСТОРОЖНОСТЬ МОННЫ АУРЕЛИИ
Когда, наконец, адмирал получил объяснение этой тайны, оно ошеломило и
испугало его.
Едва экспедиция отплыла, как вспыхнуло недовольство по поводу альянса
Адорно и Дориа, к которому вела предстоящая женитьба Просперо. Дом Адорно не мог
смириться со своим поражением. Те же чувства овладели и теми знатными
генуэзцами, которым не нравилось верховенство Дориа, и они были готовы
поддержать семейство Адорно. Начались стычки. Они достигли кульминации, когда
Таддео Адорно, публично оскорбленный Фабио Спинолли, убил его на дуэли, а на
следующую ночь и сам был умерщвлен агентами Спинолли.
Это вынудило его отца прийти к монне Аурелии.
- Мадам, предательство вашего негодного сына начинает приносить свои
зловещие плоды, и есть их вынуждены другие. Мой мальчик предпочел умереть от
ран, нанесенных подлецами. Но я клянусь Святым Лаврентием, что синьор Просперо
заплатит за это. Мы пустим грязную кровь из его жил, как только доберемся до
него.
Ее щеки побелели.
- Вы угрожаете его жизни?
- А что еще остается делать? Могу ли я оставить убийство моего сына
безнаказанным?
- Возьмите плату с тех, кто пролил его кровь. Направьте свой гнев на
Спинолли.
- Этим мы тоже займемся, будьте уверены. Но мы придушим зло в зародыше. Мы
очистимся от позора, в который вверг нас синьор Просперо, очистимся раз и
навсегда. - И он в ярости добавил: - И Аннибале быстро найдет управу на
Просперо!
- О, вы сумасшедший! Вы и ваш сын! Он усмехнулся.
- Скоро вы отведаете нашего безумия. Вы поймете, что это такое, когда мы
перережем глотки вашим щенкам.
Они с ненавистью смотрели друг на друга: он, объятый яростью и горем из-за
потери сына, она - в паническом страхе перед угрозой.
- Боже мой!- воскликнула она. - Вы не представляете себе, что творите!
- Когда дело будет сделано, вы об этом услышите, - жестко ответил он и
повернулся, чтобы уйти, но монна Аурелия в ужасе схватила его за руку.
- Вы ослеплены!- исступленно вскричала она. - Все не так, как вы думаете,
Рейнальдо. Настояв на своем, вы приблизите день собственной смерти. Разве вы не
видите, сошедший с ума слепец, что Просперо не мог поступить иначе?
Он сердито посмотрел на нее.
- Вы достойная мать своего сына, клянусь Господом! Не мог поступить подругому,
вы говорите? Ха! - Он попытался отпихнуть ее. - Дай мне пройти,
женщина.
Но она, дрожа, цеплялась за него. И в панике забыла об осторожности. Она
хотела лишь одного - спасти своего сына от рук убийц. Но поскольку предупредить
Просперо, чтобы он мог защитить себя сам, она не могла, оставалось, по ее
мнению, лишь одно - отвратить Рейнальдо от его кровавого замысла, открыв ему
страшную правду.
- Слепой, невидящий глупец, - взорвалась она. - Что мог сделать Адорно в
ссылке? Чтобы свести счеты с этими Дориа, нужно было возвратиться сюда, в Геную.
А как мы могли это сделать? Только уверив их, что они в безопасности!
- О чем вы говорите? Если вы что-то знаете, выскажитесь яснее.
- Это и болвану ясно. Смирение Просперо - лишь притворство. Он принял их
предложение дружбы только для того, чтобы уж наверняка повергнуть их в прах.
Он вытаращил глаза.
- И позволил себе помолвку с Джованной Марией Дориа? Кажется, вы об этом
забыли. Ба! Но меня на мякине не проведешь.
- Это правда, клянусь на Библии!
- Правда! О, Божий гнев! Ну, а что тогда эта дама? Монна Аурелия жестоко
усмехнулась.
- Она? Всеобщее посмешище, которое осрамит Дориа, чье имя она носит.
Рейнальдо был потрясен.
- Если это правда, синьор Просперо заслуживает не больше уважения, чем
если это ложь.
- Кажется, на вас не угодишь.
- Да, мне не нравится ни то, ни другое. Я еще сохранил чувство приличия.
- Это для меня новость, - сказала она.
- Если я с кем-то ссорюсь, то не отыгрываюсь на женщинах, а вступаю в бой
непосредственно со своим врагом.
Она рассмеялась ему в лицо.
- Это тоже что-то новенькое. Если вы так отважны, храбры и прямолинейны,
почему вы не вцепились в бороду Андреа Дориа, когда он был здесь? Или почему вы
не сделаете этого в Генуе с одним из Дориа? Тут их много, есть на кого направить
свою ярость. Но вы предпочитаете нападать на меня.
- Господи, Аурелия, будь вы мужчиной...
- Вы вели бы себя более вежливо. По возвращении Просперо узнает, что вы о
нем думаете. Тогда и посмотрим, хватит ли у вас духу упорствовать в своем
мнении.
Лишь после его ухода монна Аурелия поняла, что ее откровенность произвела
на него действие, прямо противоположное желаемому. Она хотела успокоить его,
полагала, что он разделит ее восхищение упорством Просперо, тем, что он, полный
мстительной решимости, чужд всяких сомнений. А вместо этого Рейнальдо ушел
совсем в другом настроении, не приняв ее образа мыслей. И тогда она испугалась:
стоит Рейнальдо заговорить, стоит его словам достичь ушей Дориа - и все пропало.
Рейнальдо вспылил и, лишь поостыв, осознал, какой бедой чревато
создавшееся положение. События развивались с бешенной скоростью, как и бывает,
когда в дело вмешивается злой рок. Спустя три или четыре дня камергер монны
Аурелии доложил ей о прибытии герцогини Мелфийской с племянницей.
Поначалу охваченная страхом хозяйка решила не принимать непрошенных
гостей. Потом храбрый дух Строцци придал ей сил. Вооруженная сознанием
собственной правоты, она спустилась по большой мраморной лестнице в гостиную с
колоннами, мозаичным полом и потолком, богато украшенным фресками. Там мать
Просперо и его невеста впервые увидели друг друга.
Пожилая женщина держала себя с холодным презрительным достоинством,
молодая - хладнокровно, с некой задумчивой таинственностью, которую монна
Аурелия нашла одновременно и восхитительной, и отвратительной.
Спокойствие хозяйки в этот день было напускным, за ним пряталась
истерзанная душа. Столь же фальшивой была и улыбка монны Перетты.
Монна Аурелия, стоя на пороге, приветствовала их с холодной вежливостью:
- Вы оказываете мне большую честь.
Потом она шагнула вперед с поразительной грациозностью, которую сохранила,
несмотря на гнет прожитых лет. Гостьи сделали глубокий реверанс, мягко шурша
парчой. Монна Джанна была облачена в платье винного цвета, монна Перетта - в
розово-серебристое, усеянное драгоценными камнями и стянутое блестящим поясом.
Темные глаза герцогини под дугами бровей сверкали, алые губы улыбались.
Она объяснила цель своего визита:
- Ваше здоровье и так подорвано нашими общими несчастьями и, дабы не
утруждать вас посещением нашего дома, я решила посетить вас сама вместе с
племянницей. Ведь это - ее долг.
- Исполнение которого несколько запоздало, - ответила монна Аурелия, решив
занять выжидательную позицию.
Она предложила им сесть, устроив гостей лицом к окнам, а сама
расположилась спиной к свету.
- Однако дольше тянуть было нельзя, - мягко сказала Джанна. - Я всегда
хотела видеть вас, а теперь ощутила настоятельную потребность в этом.
Даже настроенная враждебно мать Просперо почувствовала, как мелодично
звучит низкий голос Джанны.
- Что же превратило ваше желание в потребность?
- Вам интересно? - вежливо осведомилась герцогиня. Она взмахнула веером из
павлиньих перьев, прикрепленным к ее поясу. - Вы действительно задавались эти
...Закладка в соц.сетях
