Жанр: История
Меч ислама
...р этого никто не замечал. Гости
настроились на возвышенный лад, вино текло рекой, веселье нарастало. Очарованный
император повеселел и позволил себе расслабиться. Он жадно ел и пил, предаваясь
своим привычкам, которые со временем привели его к мучительной подагре.
После этого банкета на воде по городу разнеслись невероятные слухи. Одни,
восхищаясь великолепием герцога Мельфийского, а другие, высмеивая его тщеславие,
говорили, что золотые тарелки, по мере того, как с них исчезала пища,
кыбрасывались слугами прямо в море. Насмешники добавляли, что корабль был
окружен специальной сетью, так что это сокровище было тайком выловлено.
Вы найдете упоминание об этом в той части "Лигуриад", где Просперо
описывает помпезность, с которой были обставлены визит императора и увеселения в
Генуе. Это не значит, что все сказанное надо воспринимать как исторический факт.
Однако почти непревзойденная роскошь пира засвидетельствована надежными людьми,
равно как и царившее на том пиру веселье.
Даже Просперо под влиянием окружения оживился и перестал хмуриться. Джанна
с сожалением отметила отсутствие матери Просперо и сказала, что ей, как будущей
невестке, следовало бы нанести визит монне Аурелии.
- Возможно, недомогание мешает ей прийти, - сказала Джанна, - но вряд ли
она настолько больна, чтобы запретить мне навестить ее, как этого требует мой
долг. Не лучше ли, Просперо, сказать мне правду?
Он поднял кубок, задумчиво разглядывая его содержимое:
- Но ведь ты знаешь правду.
- Конечно, - согласилась она. - Монна Аурелия не одобряет наш союз. Она
по-прежнему настроена против семейства Дориа.
- Ей пришлось много страдать, - заметил Просперо.
- Тебе тоже досталось.
- Я более стоек.
- Ах! Так ты и вправду простил? Ты оставил мысль о мщении? В последний раз
он пустил в ход свою старую уловку:
- Разве я сидел бы здесь, будь иначе?
- А ты здесь? Он рассмеялся:
- Меня можно видеть и осязать. Потрогай меня рукой.
- Существует нечто, невидимое и неосязаемое. Из этого нечто и состоит
человек. Твое тело здесь, рядом со мной. Но твоя душа последнее время слишком
далеко. Ты подобен туману, рассеянному и неуловимому. Это расстраивает меня,
хотя я испытываю радость от мысли, что могу быть чем-то полезна нам обоим.
От этого признания у Просперо кольнуло в сердце. Внезапно он почувствовал,
что стоит на распутье. Он должен выбрать дорогу, сделав это честно и открыто.
Либо принять доводы кардинала и примириться по-настоящему, непритворно, либо,
отбросив мерзкое коварство, открыто объявить себя беспощадным врагом Дориа.
Он поставил бокал на стол и чуть повернул голову, глядя Джанне в лицо.
Веселящиеся сотрапезники не обращали на них внимания, и голос Просперо тонул в
гвалте и смехе.
- Что могло бы сделать тебя счастливой, моя Джанна? Серьезные и
мечтательные глаза ее на бледном овальном лице пристально рассматривали его.
- Возможно, твой ответ на мой вопрос. Я должна получить его, чтобы
разобраться в себе. - И она повторила: - Ты больше не хочешь мстить? Прошлое
действительно забыто?
Просперо невозмутимо выдержал ее пытливый взгляд. Его подвижные губы
тронула легкая улыбка.
- Прошлое действительно забыто, - уверил он ее, поскольку только что
сделал окончательный выбор. И тут же, будто в награду, к нему вернулись
спокойствие и безмятежность. Он словно сбросил с себя какой-то мерзкий кокон,
сковывавший движения, и вновь стал свободным, преданным и пылким возлюбленным.
Почувствовав это, Джанна впервые за последнее время ощутила себя счастливой.
Просперо завел речь о свадьбе, которая состоится после его возвращения из
похода на мусульман. До сих пор он, казалось, боялся затрагивать эту тему, но
сейчас в его радостных словах были слышны такие благоговение и трепет, что
Джанна впала в восторженный экстаз. Заметив издалека, что они оживленно
беседуют, синьор Андреа многозначительно улыбнулся им, словно давая свое
благословение, а потом поднял и осушил за них бокал рейнского.
Позже, гораздо позже, когда кончился пир, погас свет и ушли все гости,
Джанна пожелала адмиралу доброй ночи. Он наклонился к ней:
- Твои глаза сияют счастьем, Джанна. Я надеюсь, ты довольна мной? С дрожью
в голосе она ответила:
- Да.
- Я рад, что ты счастлива. Твой Просперо достоин тебя, а это - высокая
похвала. Насколько я его знаю, он вернется домой, к тебе, увенчанный лаврами.
Глава XVII
ШЕРШЕЛ
Наутро император отправился в Болонью, где должен был получить из рук папы
корону Каролингов, которой добился путем выборов (правда, не обошлось и без
подкупа). Затем он намеревался проследовать в Германию, где развитие событий
требовало его присутствия.
На следующий день флот, неся все вымпелы и флажки, под орудийный салют
отплыл к берберскому побережью. Такая помпезность была бы уместна при
триумфальном возвращении домой, но уж никак не при отбытии в поход.
Не считая вспомогательных транспортных судов, трех бригантин и полудюжины
фелюг, флот состоял из тридцати галер, мощных и хорошо оснащенных. Пятнадцать из
них принадлежали Дорио, двенадцать - неаполитанской эскадре, включая семь судов
под командованием капитана Просперо (они были его собственностью). Оставшиеся
три были испанскими, ими командовал дон Алваро де Карбахал, мореплаватель,
которого ценил сам император.
Возвышение преобразило Просперо. Он примирился и с Джанной, и со своей
совестью. Кардинал Адорно отпустил ему грехи, благословил и в конце концов
поздравил. На мгновение, которое он не забудет никогда, Просперо заключил в
объятия Джанну, заключил с любовной страстью, которой не свойственны никакие
сомнения и дурные предчувствия. Он сказал ей, что хотел бы сыграть свадьбу сразу
же по возвращении из похода.
Не желая гневить свою мать в миг расставания, Просперо постарался внушить
ей, что примирение по-прежнему остается ложным, а мадонна Джованна Мария
Мональди Дориа - вовсе не его Дама из сада.
Известно, что душа поэта, освобожденная от оков, снова начинает петь.
Поэтому Просперо по пути к берберийским берегам возобновил работу над
"Лигуриадами". В эти дни он написал несколько песней, посвященных визиту
императора в Геную, а также торжественному отплытию флота с карательной
экспедицией против корсар-язычников, прочно обосновавшихся на побережье Северной
Африки от Триполи до границ с Марокко.
Дориа намеревался бросить прекрасно оснащенный флот на Алжир. Нанеся удар,
который позволил бы ему захватить столицу Хайр-эд-Дина, он надеялся сковать
корсарское царство. По пути Дориа посчастливилось встретить французский корабль,
с которого его предупредили, чтобы он не надеялся застать Хайр-эд-Дина врасплох.
которой не скрывались, слишком долго собиралась в путь. Оповещенный о ней,
Барбаросса собрал в Алжире флот, превосходящий императорский, чтобы дать
достойный отпор врагу.
Известия, полученные Дориа, когда он находился в двухстах пятидесяти милях
к юго-западу от Сардинии и менее чем в ста милях от места назначения, вынудили
его сделать остановку. На борту своего галеаса "Грифон" он созвал военный совет
и пригласил на него шестерых главных капитанов. Наиболее авторитетным среди них
был генерал-капитан Просперо. Остальные - Джанеттино и Филиппино Дориа,
Гримальди, двоюродный брат князя Монако, старый друг Просперо, Ломеллино и дон
Алваро де Карбахал.
Дориа признался им, что, лишившись преимущества внезапного нападения, он
едва ли сейчас может исполнить свой долг перед императором и успешно атаковать
флот алжирцев.
Его племянники, так же как и Ломеллино, и думать не смели по-другому.
Гримальди, имевший доводы против, выдвигал их осторожно и ненавязчиво. Точно так
же осторожно высказывался и дон Алваро. Главенство неожиданно перешло к
Просперо.
- Если бы император, - начал тот спокойно, - не желал победы своего флота,
он бы никогда не послал экспедицию.
И дон Алваро тут же поддержал его, сказав: "Да будет воля Божья". Это был
господин лет сорока, с изысканными манерами, уже облысевший, но с иссиня-черной
бородой, с темными живыми глазами, казавшимися удивленными из-за постоянно
вздернутых бровей. Если оба племянника и Ломеллино с осуждением смотрели на
дерзкого Просперо, а Гримальди теребил бороду, не зная чью принять сторону, то
дон Алваро в открытую улыбался.
Адмирал сдержал раздражение.
- Рисковать можно по-разному. Вы и без меня знаете, что опрометчивость на
войне порой бывает мало чем лучше трусости.
- Думаю, в данном случае пойти вперед было бы вовсе не опрометчиво, -
возразил Просперо.
Джанеттино тотчас же ощетинился.
- Если ты хочешь что-то сказать, говори прямо. Просперо вздохнул. Ему
стоило немалых усилий сохранять мир с этими задиристыми родственниками Дориа.
- Я выскажусь откровенно, когда того захочу, - спокойно ответил он.
Слово взял Андреа. Его сообщение сводилось к тому, что Барбаросса направил
капитанам корсаров послания с призывом поступить к нему на службу: в Шершел -
старому приятелю Дшагут-рейсу; в Зерби - другому бичу христианства, Синай-рейсу,
еврею из Смирны, подозревавшемуся в колдовстве, потому что он мог определить
магнитное склонение с помощью арбалета, и Эйдину, которого испанцы называли
Дьяволом-молотильщиком.
- У нас много причин начать штурм, - сказал Просперо. - Надо атаковать,
пока корсары не получили подкреплений. Но Дориа покачал головой:
- У меня имеются сведения, что он уже достаточно силен. Дон Алваро тут же
парировал:
- Я не думаю, что его флот сильнее нашего.
- Но его поддерживают пушки крепостей.
- Превосходство нашей артиллерии, - ответил Просперо, - вне всякого
сомнения. На карту поставлена вера в могущество христиан, - продолжал он едва ли
не умоляюще. - Чтобы поддержать ее, надо удвоить мужество. Эти корсары до того
распоясались, что чувствуют себя хозяевами наших морей.
- Хозяева! - усмехнулся Филиппино.
- Да, хозяева, - настойчиво сказал Просперо. - Мавры в Андалузии уже
обращаются к Барбароссе за помощью. Пока еще ни один кастильский корабль не
попытался положить конец морскому разбою. Барбаросса же вывез множество
испанских ценностей. А в Алжире, как нам стало известно, по милости неверных
остается более семи тысяч христиан-невольников. Прекратить сейчас нашу кампанию,
значит навлечь на себя презрение Барбароссы и позволить ему еще больше
обнаглеть.
- Хорошо сказано, - поддержал его дон Алваро, - хорошо сказано. Господин
адмирал, об отступлении не может быть и речи.
- Мысль об отступлении даже не приходила мне в голову, - послышался резкий
ответ. - Но Алжир может повременить, пока мы заняты укреплением своих сил. На
это и рассчитывает Барбаросса. Нас ждут в Алжире, а мы вместо этого высадимся на
берег, атакуем Шершел и дадим бой Драгуту. Что вы скажете на это, синьоры?
Он задал вопрос всем, но глаза его были устремлены только на Просперо. И
тот ответил:
- За неимением лучшего, я согласен с этим планом.
- Боже мой, какая любезность, - с иронией проговорил Филиппино.
- Я согласен с доном Просперо, - сказал дон Алваро с обезоруживающей
улыбкой. - Мы должны смело напасть и показать таким образом этим неверным псам
раз и навсегда, кто здесь настоящий хозяин.
- Вот почему я хочу исключить риск неудачи, - ответил адмирал. -
Дело слишком серьезное. Итак, все согласны напасть на Шершел? И флот,
обойдя Алжир стороной, двинулся к Шершелу. Однако попали они туда с опозданием и
не застали Драгута. Этот не знающий жалости, самый грозный из всех сражающихся
под началом
Хайр-эд-Дина моряк уже отплыл в Алжир. Он держался берега и потому не был
замечен сторонниками императора.
Дон Алваро в ярости лишился присущего ему чувства юмора, а Просперо очень
досадовал.
- Перестраховались, - сказал он адмиралу. - Теперь, когда Драгут
соединился с Барбароссой, все наши замыслы могут рухнуть.
- Воистину перестраховались, - пробурчал дон Алваро, который вместе с
Просперо поднялся на борт "Грифона" на военный совет с адмиралом. - Смотрите,
что получается. Мы, поджав хвост, возвращаемся домой под громкий лай этих
исламских собак. Смех разбирает, право. Но, Боже мой, я не желаю, чтобы смеялись
надо мной. Император не скажет тебе спасибо за это, великий герцог.
Андреа Дориа, поглаживая свою окладистую бороду, невозмутимо выслушивал
упреки. Он стоял на корме галеры в обществе племянников и двух других капитанов,
изучая изрезанный берег в миле от судна и следя за паникой в бухте, которая
возникла, едва летний рассвет выдал присутствие европейского флота. Молча
обозревал он раскинувшийся у бухты город, состоявший из белых кубических домов,
окруженных зеленью финиковых пальм и апельсиновых деревьев, перемежающихся серозеленой
листвой олив. Он смотрел на серую громаду крепости, на шпиль минарета
над мечетью, на развалины римского амфитеатра на востоке и на отдаленные горные
цепи Джебель Соума и Бони Манассер, окутанные дымкой.
Наконец он произнес:
- Не совсем так, дон Алваро. Шершел - богатый город, порт, где находятся
склады и хранится провиант корсаров. Разве не стоит разорить это пиратское
гнездо и поубавить мусульманам спеси?
Просперо неожиданно улыбнулся, увидев, как Джанеттино переводит взгляд
маленьких блестящих глаз с него на дона Алваро и обратно.
- Ты смеешься! - воскликнул Джанеттино. - Чему ты смеешься? Просперо
улыбнулся еще шире:
- Мы отправлялись охотиться на льва, а вернемся и станем хвастаться, что
убили мышь.
Этого было вполне достаточно. Но дон Алваро подлил масла в огонь, хлопнув
себя по толстому колену.
Джанеттино в сердцах назвал их безрассудными дураками, осуждающими все,
что выше их понимания.
Просперо помрачнел. Даже злясь на Дориа, он в глубине души сохранял
уважение к синьору Андреа. Он восхищался его очевидным мужеством и невозмутимой
силой, признавал его исключительные дарования. Однако к его племянникам он
испытывал неприязнь, которую эти надменные выскочки постоянно подпитывали.
- Это неучтиво, - сказал он с холодной укоризной.
- А я и не желал быть вежливым. Вы придаете слишком большое значение своей
персоне, Просперо. Вы полагаетесь на дядино расположение к вам. Просперо
повернулся к адмиралу.
- Поскольку мы прибыли сюда сражаться с неверными, а не друг с другом, я
возвращаюсь на свой флагманский корабль и там буду ожидать ваших указаний,
синьор.
Но адмирала задела шутка о льве и мыши и, возможно, поэтому он не обуздал
грубость Джанеттино. В его зычном голосе чувствовалось раздражение.
- Вы будете ждать их здесь, синьор. Я попросил бы вас помнить и вас, дон
Алваро, что за экспедицию отвечаю я, как ее командующий.
- Действительно, настало время говорить прямо, - одобрительно сказал
Филиппино.
Дон Алваро поклонился. Его игривые глаза заблестели.
- Прошу прощения, адмирал. Я думал, что вам будут интересны наши мнения.
- Мнения - да. Но не указания, что мне делать. И не манера, в которой они
высказываются. Если у вас есть что мне возразить, буду рад выслушать. - Он
переводил суровый взгляд с одного на другого.
Дон Алваро покачал головой.
- Право определять тактику, ваше высочество, я оставляю за вами.
- И ответственность, о которой вы нам напомнили, также лежит на вас, -
добавил Просперо.
Дориа усмехнулся в бороду.
- Судить всегда легче, чем действовать. Давайте займемся делом. Он быстро
и мастерски составил подробнейший план нападения. То, как он учел все мелочи, не
могло не вызвать восхищения. Покончив с этим, адмирал отпустил Просперо и дона
Алваро на их корабли, так и не поблагодарив за высказанные мнения.
Шлюпка отвезла двух капитанов на их галеры. Если синьор Андреа отпустил их
с обидой, то и они испытывали сходные чувства. Дону Алваро де Карбахалу хватило
смелости высказать свое негодование. Что же касается Просперо, то он осудил
Андреа Дориа за чрезмерную заботу о своей репутации и предрек падение ее в
глазах императора, который не скажет спасибо за невыполнение задания.
- Он может впасть в немилость, когда мы разделаемся с Шершелом, - заявил
Просперо.
- Если это произойдет, поражение неизбежно.
- По крайней мере, такой исход очень вероятен, - мрачно согласился
Просперо. Если бесполезный штурм Шершела удастся, чести это им не принесет. А
потерпев неудачу, они навеки покроют себя позором, а авторитет Андреа Дориа
погибнет из-за поражения от Хайр-эд-Дина еще до того, как Алжир получит шанс
подорвать его.
Под палящим африканским солнцем, при все возрастающей жаре, свойственной
концу августа, императорский флот стоял напротив бухты. Город был как на ладони,
а отсутствие защитного вала позволяло галерам при их малой осадке подойти
вплотную к обрывистому берегу. Исламского флота, способного помешать европейцам,
тут не было. Те суда, что стояли в бухте, скрылись при появлении императорских
галер, то ли чтобы спастись от захвата, то ли желая помешать европейцам. Над
галерами в неподвижном воздухе разносился бой барабанов, которым вторили трубы.
Европейцы видели, как жители в панике бросились к крепости. Кое-кто вел с собой
коз, другие - ишаков, мулов и даже верблюдов. Из-за отсутствия городских стен
как таковых большинство населения Шершела искало убежища в крепости.
Приблизившись на расстояние выстрела, Дориа приказал открыть огонь, и
раскатистые артиллерийские залпы громоподобным эхом прокатились по горам. Когда
крепость ответила огнем, Дориа приказал прекратить обстрел и повел флот на
восток, туда, где можно было укрыться от турецких пушек. Здесь он высадил десант
в тысячу двести человек: пятьсот генуэзцев, четыреста испанцев и триста
неаполитанцев из отряда Просперо. Он послал их на берег двумя отрядами:
генуэзцев и испанцев - под началом Джанеттино, неаполитанцев - под
предводительством Просперо.
Десант захватил врасплох Аликота Караманли, турецкого офицера, коменданта
Шершела. Он и думать ни о чем подобном не мог, пока пушки не начали обстрел
крепости, в которой он укрылся с главными силами войск и теми жителями, которые
бросили свои дома. Однако четыре сотни янычар произвели бесстрашную вылазку,
надеясь повергнуть нападавших в замешательство. Джанеттино с генуэзцами,
оказавшись на берегу первым, принял на себя основной удар и сдерживал янычар до
тех пор, пока не подошла подмога. Просперо, действуя самостоятельно со своими
неаполитанцами, напал на турецкий фланг и разметал его огнем аркебуз. Янычары,
численность которых уменьшилась вдвое, лишились предводителя и, смешавшись перед
превосходящими силами противника, в беспорядке отступили под стены крепости.
Джаяеттино, горя желанием отомстить за генуэзцев, павших под турецкими ятаганами
и стрелами, бросил в погоню отряд испанцев под предводительством офицера по
имени Сармиенто. Сам же остался, чтобы обеспечить доставку раненых на борт одной
из галер, стоявшей у длинного мола.
Основная часть флота двигалась под всплески весел через залив, чтобы
возобновить обстрел крепости.
Так, сочетая действия на берегу и на море, Дориа рассчитывал добиться
быстрой победы и завершения этого сражения, грохот которого, казалось, сотрясал
воздух. Однако каждая сторона несла сравнительно легкие потери, а десант не
достиг желаемой цели. Исход битвы грозил стать ничейным. Частично - благодаря
прочности крепостных стен, частично - из-за никудышной стрельбы турецких
канониров.
Пока испанцы Сармиенто преследовали на улицах города уцелевших янычар,
Джанеттино и Просперо привели свои отряды к краю рва, опоясывавшего малый форт.
С его высокой стены раздавался громкий жалобный призыв: "Во имя Христа, спасите
нас!"
Джанеттино прислушался.
- Что за мольба? - спросил он. Один из офицеров ответил ему:
- Это христианские невольники. Джанеттино засомневался:
- А если это ловушка неверных? Ведь они коварны, как сатана. Стенания
продолжались. У молодого генуэзского офицера разрывалось сердце.
- Туда легко добраться. Ров - сухой.
- Повременим, - ответил Джанеттино не допускающим возражений тоном. -
Возможно ли, чтобы рабы оставались без присмотра? А если там стража, могли ли
они поднять такой шум? Я не собираюсь попадать в турецкий капкан.
Однако к ним уже подошел Просперо со своей дружиной.
- Что там такое? - Он тоже прислушался к несмолкающим мольбам.
Джанеттино объяснил, что происходит, и поделился своими подозрениями.
Просперо презрительно усмехнулся.
- Стражники просто бросили их, чтобы атаковать нас. Это был тот самый
отряд, который мы разгромили. Я иду туда.
- А что же крепость?
- Крепость подождет. Сначала освободим братьев во Христе, да и солдаты
разомнутся перед штурмом.
- Но адмирал дал нам четкие указания, - поспешно напомнил Джанеттино.
- Синьор изменил бы их, будь он здесь. Джанеттино понял, что это - камень
в его огород.
- Когда-нибудь, - пророчески изрек он, - ваша самоуверенность выйдет вам
боком. Это может случиться уже сегодня.
- А может и не случиться. От судьбы не уйдешь, как сказали бы враги.
- В любом случае желаю вам успеха, - произнес Джанеттино с прощальным
поклоном.
Приказав трубачам играть отбой, он отступил с войском.
Просперо со своими солдатами преодолел ров у подножия вала и оказался у
закрытых ворот. Опустошили дюжину пороховниц, порох уложили под воротами и
подожгли. Оставшиеся бревна разнесли тараном из связки копий, которым орудовал
десяток самых сильных воинов.
Западни, как и ожидал Просперо, не было. Они попали во двор, где не
оказалось никаких солдат. Из-за закрытой на засовы двери неслась многоголосая
мольба невольников. Выбить дверь оказалось нетрудно, и из невыносимо зловонной
темницы на залитый ослепительным солнечным светом двор хлынул поток людей. Почти
обнаженные, они смеялись и плакали, обнимая своих избавителей. Тут были одни
мужчины, с нечесанными волосами и бородами, кишащими паразитами, ужасно
грязными. Многие оказались в кандалах, и едва ли тут можно было увидеть спину
без шрамов, оставленных плетьми.
Просперо наблюдал за их ликованием с жалостью, смешанной с гневом против
тех, кто довел христиан (в том числе и знатных) до состояния, в каком не бывала
ни одна бессловесная тварь.
Какое-то время он позволил им плясать, визжать и греметь цепями. В этом
ликовании было что-то нечеловеческое, и оно вызывало отвращение, Наконец он
решил как-то обуздать это всеобщее безумие. Найдя в сараях и мастерских
инструменты, солдаты сбили самые тяжелые оковы. Потом освобожденных построили в
колонны, половина войска стала впереди, другая прикрыла тылы, и все двинулись
вниз, к молу, где пришвартовалось с полдюжины галер.
Большинство шли с радостью, но многие, обретя свободу, первым делом
возжаждали возмездия. Поначалу Просперо силой удерживал их, но вскоре смирился и
не стал мешать сотне желающих влиться в дружину, идущую на штурм крепости. По их
словам, они найдут оружие в домах, которые попадутся им по пути.
Солдаты Джанеттино, имея, по их мнению, право на грабежи в оставленном
врагом городе, набросились на богатства, брошенные на милость победителя.
Джанеттино не видел причин сдерживать их, хотя командующий с более
проницательным мышлением или с большим опытом мог бы предвидеть последствия.
Вскоре полк Джанеттино распался на группы мародеров, рыскающих по городу и
проникающих даже за его пределы, на окраины, где жили самые состоятельные
горожане. Если в мусульманских домах не было вина, то были золото и
драгоценности, шелк и женщины, возбуждавшие варварские инстинкты солдат.
Джанеттино оставался на базарной площади, откуда и начался грабеж. Он
стоял среди разоренных торговых рядов с полусотней приспешников, которые уже до
предела нагрузились трофеями.
Тем временем Просперо погрузил спасенных христиан на шесть галер, стоявших
у мола. Потом он отплыл на "Грифон" для доклада адмиралу.
Дон Алваро де Карбахал был на борту флагманского корабля. Дориа, с
непокрытой головой, но в блестящей кирасе стоял у перил. За его спиной маячил
дон Алваро. Адмирал нахмурился при виде Просперо.
- Что привело вас сюда, синьор? Вам же приказано быть на берегу! - С
необычной для него вспыльчивостью Дориа добавил: - Я хочу, чтобы каждый уяснил
себе, кто же командует этой экспедицией.
Дориа редко выходил из себя, и Просперо сразу же предположил, что причиной
этому были обрушившиеся на судно ядра. Не прибавлял спокойствия и дон Алваро.
- Я прибыл сюда для доклада, синьор. Мне посчастливилось освободить почти
тысячу христианских невольников, которых я обнаружил в форту.
Он рассказал и о том, как ими распорядился. Этого было достаточно, чтобы
тот устыдился своего гнева. В пышных выражениях адмирал похвалил Просперо и,
торжествуя, повернулся к Карбахалу.
- Вы слышали, дон Алваро? Тысяча наших христианских собратьев,
освобожденных из рабства неверных! Вы по-прежнему будете утверждать, что я
напрасно трачу здесь порох?
Рев канонады заглушил ответ дона Алваро. Волны белого дыма покатились по
берегу перед галерами и за крепостью. И снова пушки дали залп. Но из крепости
теперь не отвечали. Заметив это, адмирал принялся гадать, то ли турки сломлены,
то ли хитростью подманивают их поближе.
Он попросил Просперо остаться и подождать его решения. Трубы заиграли
сигнал к прекращению огня. Дым медленно и вяло клубился и таял в воздухе.
Наконец передние галеры, едва видимые за его завесой, вновь обрели четкость
очертаний. Внезапный бриз с востока унес последние клочья дыма, и воздух стал
таким же прозрачным, как до начала обстрела. Крепость, массивная, мрачная и
молчаливая, почти не пострадала. С восточной стороны залива, где располагался
мол, на огромной скорости шел дозорный корабль. Как только он подошел к
"Грифону", матрос с него прыгнул на выставленные горизонтально весла и по ним
взобрался на палубу. Испанский сержант шумно потребовал, чтобы его провели к
адмиралу, и, представ перед ним, задыхаясь, рассказал ужасную историю.
Аликот Караманли не был ни глупцом, ни трусом. Из крепости он невозмутимо
и бдительно следил за тем, что происходит в городе, и ему показалось, что можно
воспользоваться мародерским угаром, в котором пребывали солдаты. К янычарам и
в
...Закладка в соц.сетях
