Жанр: История
Изгнание Изяслава
...из кошеля ногаты.
Изяслав в это время смотрел на старую рабыню-служанку, несшую корыто
на корму. Она нетвердо ступала по мокрым доскам распухшими ногами, и в
такт шагам в ее ушах покачивались и сверкали длинные серьги. На мгновение
она повернула голову к отроку, и он увидел любопытные глаза. Они были
знакомы, очень знакомы... Но еще прежде, чем он узнал ее, она узнала его.
Выражение глаз изменилось, в них промелькнули, быстро сменяясь, удивление,
надежда, радость... Губы шевельнулись, неслышно прошептали его имя.
У Изяслава вырвалось:
- Селия?
Он шагнул к ней. Купец встревоженно смотрел на него. Кто знает, как и
почему познакомились когда-то княжий отрок и рабыня Вышаты, проданная
Фредерику почти насильно в придачу к отличному дубовому тесу? Может, она
тайная лазутчица князя при посаднике? Фредерик успел пожалеть, что сразу
не перепродал ее какому-нибудь другому неосторожному купцу.
Изяслав с болью смотрел на Селпю. Как она изменилась! Морщины у губ,
резко заострившийся подбородок, болезненное лицо. Не зря он вначале принял
ее за старуху. Видно, наигрался с ней боярин да бросил. Надоела она ему. А
без боярской ласки плохо жить в боярском доме, выполнять черную работу...
- Селия, - повторил отрок, протянув руку к ее плечу, и умолк, не
решаясь коснуться ее и не находя слов утешения. Жалость скреблась в его
сердце, как мышь, а никаких иных чувств эта женщина больше не вызывала.
- Знакомы? - спросил купец и вдруг, что-то придумав, быстро
заговорил: - Если ее полечить, она еще поправится. Будет молодой,
красивой. Купи ее, молодец. Доволен будешь. Продам недорого. Купишь?
- Да, - сказал Изяслав и кинул в руки купца свой кошелек.
Он не смотрел, как жадно схватил купец кошелек, как начал считать
деньги.
- О, доволен будешь, - приговаривал Фредерик. - Хорошая рабыня,
послушная... Сейчас позову писца, грамоту составим.
Не веря своему счастью, Селия наскоро связала узелок с нехитрым
скарбом. Изяслав пошел с судна, понурив голову, а за ним - она. Решилась
наконец - тронула его за плечо. Отрок остановился, глянул в ее благодарные
глаза, отвел взгляд.
- Возьми, - протянул ей купчую грамоту.
Селия даже руками замахала:
- Зачем мне?
- Возьми, - повторил угрюмо. - Отпускаю тебя на волю. Отныне ты не
раба. Вольная...
Она не хотела верить. Опустилась на колени, схватила его руку,
лепетала:
- Я раба твоя. Ты мой господин. Мой любимый господин. Тот был злой,
нехороший... Я раба твоя, раба.
Селия говорила правду. Она всегда была рабыней: и в роскошных дворцах
своего отца, Хорезм-шаха, окруженная толпой служанок, холивших ее тело для
будущего мужа-господина, как холят и пестуют скаковых лошадей или овец,
предназначенных на убой. По сути последняя из ее служанок была меньшей
рабыней, чем она, скованная тысячами правил и условностей. Но тогда душа
Селии была гордой - в ней жила тоска по свободе, - и даже этого
оказывалось достаточно, чтобы оставаться человеком.
Изяславу стало тоскливо, тошно. Заметались мысли: "Зачем рабу рабыня?
А я разве раб? Но и не вольный. Вольный сам дорогу выбирает..."
Он почти забыл о Селии. Но она напомнила о себе. Отрок выдернул руку.
- Прощай. Дарую волю.
Бросил купчую грамоту у самых ее колен и быстро пошел, почти побежал,
чтобы не слышать ее зова.
Селия так и осталась стоять на коленях, пока наконец не поняла, что
он не вернется. С трудом встала, побрела по дороге. В рабстве с ней
случилось самое страшное - тоска по свободе угасла. Теперь свобода в чужом
краю страшила Селию больше, чем рабство. Она шла назад к пристани. А за
ней в клубах пыли бродяга ветер гнал купчую грамоту.
Глава XVI
ВОССТАНИЕ
В то лето Киев напоминал вулкан, который уже начал выбрасывать из
своих недр камни. Бояре, отроки, тиуны, опасаясь дубин и камней, ходили по
городу в стальных шлемах и кольчугах.
Особенно бурлило Подолие. То тут, то там собирались кучки людей,
кричали, гневно жестикулировали, потрясали тяжелыми палками-хлудами.
Каждый день на Житнем торжище распространялись слухи о бесчинствах
половцев, гуляющих по Русской земле. Славята сказал своим кожемякам:
- Пора творить вече!
И только сказал, как услышал грозный набат. То, опередив кожемяк,
ударили в било градоделы. Не для того они возводили прекрасные храмы и
строили города, чтобы их разрушали дикие половцы.
Звон разнесся по всему Подолию, созывая на Житнее торжище
оружейников, усмошвецов, кричников, гончаров, кожемяк, седельников и
прочих многочисленных умельцев. И Михаил Молот, глядя на тысячи людей,
спешащих туда же, куда и он, опьянел от сознания силы и, растянув в улыбке
рот до ушей, сказал Верникраю:
- Слезем с печи да покажем себя на вече!
Многотысячная толпа собралась на Житнем торжище. Чей-то въедливый
голос спрашивал:
- Если князь не может землю охранить, на што он надобен?
Ему отвечал Гром, взобравшись на сооруженный помост:
- Князю и боярам мы платили дань исправно, кормили, поили, чтобы они
охороняли нас, чтобы исполняли свою ратную работу. А они с Летского поля
сами убегли, нас бросили. Теперь степнякам привольно гулять по нашей
земле. Жен и детей угоняют в полон, жгут селения. Того и гляди - сюда
нагрянут. А кто в ответе? Князь Изяслав Ярославич, ибо он - голова людям.
А коли рукам да ногам плохо, пусть голова и отвечает!
- Гнать его! Сменить! - слышались крики.
- Святослава над собой поставить! Святослава Черниговского! Он
поведет на половцев!
- Всеслав Полоцкий обещал выгоды нам дать!
Все голоса перекрыл бас Славяты:
- Не главное то - добрый князь или худой. Где люди разумны, там и
властитель хорош. А где люди шеи под хомут нагнули, и добрый князь иродом
станет!
Но снова в толпе послышались крики:
- Битый князь нам не надобен! А Святослав был с Изяславом на Летском
поле! Всеслава на княжий стол посадить! Он мудр и смел, степняков
прогонит!
Это кричали полоцкие воины и наученные своими господами челядины
боярские. Им начал вторить кое-кто из ремесленников.
На помост вскочил маленький сухонький человечек в монашеской ризе и
замахал руками, требуя, чтобы толпа его выслушала. Это был книголюб,
списчик Иннокентий:
- Летопись говорит: не от поганых зло на землю идет, но от
властителей, которых обуял диавол. Слушайте слова недостойного раба Божия
грешника Иннокентия. Люди! Испокон веков диавол вселяется во властителей,
и тогда они распрями страны рушат. Когда прославленный Цезарь захотел
власти в Риме, взял он в свое войско не только римлян, но и галлов,
которых перед тем покорил. Это войско повел он на другого римского
воеводу, Помпея. Римлян убивали тысячами на одной и другой стороне, а
добыча досталась Цезарю. Затем снова римляне убивали римлян, добывая
победу императору Октавиану. И так пошло без конца, пока к границам Рима
не придвинулись варвары. Но и тогда властители не одумались. Один римский
властитель звал варваров против другого римского властителя. Римлян
убивали теперь и римляне и варвары, пока наконец варвары не разрушили Рим.
А и наши властители не умеют совладать с диаволом. В лето шесть тысяч
четыреста пятьдесят третье* жена князя Игоря, Ольга, мстила за мужа
своего, древлянами убиенного, ибо не по правде дани захотел. Ольга обманом
опоила древлян и приказала дружине рубить их, как рубили римляне братьев
своих, чтобы добыть власть царевой наложнице. Иссекли древлян пять тысяч.
А древляне разве не русичи, не братья кровные?
_______________
* 945 год.
Толпа ответила глухим гулом. Иннокентий продолжал:
- Сказано мудрыми: "Нет тяжче Божьей кары, чем жена-властительница".
Ну да баба и бес - один у них вес. Но ведь и мужи не лучше. В лето шесть
тысяч четыреста восемьдесят пятое пошел Ярополк походом на брата своего
Олега в деревскую землю и наполнил трупами ров у града Вручий*. А еще
через три года пошел Владимир на Ярополка и сотворил сечу между
новгородцами и киевлянами. И сотворил голод во граде Родня.
_______________
* Вїрїуїчїиїй - город Овруч.
Каждое новое напоминание о распрях из-за власти, от которых напрасно
гибли тысячи людей, толпа сопровождала словно бы тяжким эхом.
Толпа была накалена до предела. Люди били себя кулаками в грудь,
размахивали хлудами и дубинами. Некоторые привязывали к палкам ножи, еще
не зная, что надо делать, но уже чувствуя, что так дальше не может
продолжаться. В толпе шныряли полоцкие лазутчики. Для них сейчас было
подходящее время. Один из воинов Стефана завопил, что половцы находятся в
тридцати - сорока перестрелах от Киева. Это было последней каплей.
- Идем к князю! Пусть дает коней и оружие!
- Сами побьем поганых, битый князь нам не надобен!
- Святослав Черниговский поведет нас!
- Покличем в князья Всеслава Полоцкого! Был бы он с Изяславом, такого
бы не случилось!
- Воеводу Коснячко - на расправу!
Толпа, вбирая в себя новые ручьи людей, хлынула в гору, ко двору
воеводы Коснячко.
- На Коснячке вина за поражение. Он нам ответит. Он поганых на Русь
пустил!
Но старший воевода, предупрежденный о вече, скрылся. Толпа в щепки
разнесла ограду его двора и направилась на подворье умершего Брячеслава
Изяславича.
Тут начали советоваться, что делать дальше. Одни хотели сначала идти
к князю, требовать оружия и конец для битвы с половцами. Они называли
своим воеводой Славяту. Другие кричали, что надо снаряжать гонцов в
Чернигов к Святославу. Полочане же старались кричать громче всех, что в
первую очередь надо освободить из поруба Всеслава и провозгласить его
киевским князем.
Толпа разделилась. Один ее рукав, к которому присоединились некоторые
бояре и отроки, понесся к порубу, где был заключен полоцкий князь. Большая
часть устремилась к княжьему дворцу. Впереди быстро шагал Славята...
Сквозь толпу к Славяте пробрался Изяслав. Ему казалось, что староста
увидит его в кожемякской одежде, обрадуется и воскликнет: "А я ли не
говорил - Пустодвор от нас ушел, к нам вернется!" И все наперебой начнут
сочувственно расспрашивать бывшего воина.
Взгляд Славяты остановился на отроке и помрачнел. Кожемяка схватил
его за руку, заставил идти между собой и Верникраем, спросил:
- Зачем прибег? Князь подослал?
Изяслав вздрогнул, повернул бледное лицо к Верникраю, словно ища
поддержки. Тот отвел взгляд:
- Тяжко тебе. Знаю. А только довериться такому, как ты, не можем.
Кривое веретено не надежа.
- От своих ушел, а бояре не приняли, - проговорил Славята. - В дебрях
среди зверей и то один ряд установлен: волк среди волков живет, лиса среди
лисиц, заяц среди зайцев. А каково зайцу среди волков, а волку среди
лисиц? Понял? Вот откуда мука твоя. У каждого среди людей - одно место,
под каждого одно заветное седло подогнано. Найди его - с коня не
свалишься...
Изяслав смотрел на него, ожидал: может, "кожемякский князь"
смягчится. Но Славята отвечал за успех дела перед кожемяками, а в Изяславе
не был уверен.
- Прощай, - не взглянув на отрока, сказал Славята. - Приходи после,
когда буря утихнет.
Изяслав поспешно выбрался из толпы, быстро зашагал по кривым улицам.
Одно чувство сжимало сердце - обида. Как же это получилось, что он изгнан,
что никому не нужен? Почему остался одиноким, без друзей, родных, подруги,
без места среди людей? Одни погибли в битвах, других он сам оттолкнул от
себя, третьи, как Верникрай, отреклись от него. Будь проклято солнце, и
небо, и жизнь - жизнь бездомного пса! Он зашагал еще быстрее, он почти
бежал. Почему одни имеют все, а у других - только мука одиночества? О
милосердный Боже! Мы родимся для могилы - из земли и для земли. Мы живем в
непотребстве, болезнях и горестях. Так почему это медленное умирание
называют жизнью?
В нем закипал протест против судьбы, против Бога, как и тогда, после
смерти матери. Он стиснул пальцы, словно бросался в битву против
неодолимого врага. Неотвязная мысль грызла мозг - почему? Почему так
случилось?
Невольно вспомнились слова Славяты: "От своих ушел, а бояре не
приняли..." Значит, тот день, когда он спас жизнь Ярославичу, и был
началом его мучений? День, в который будто бы начали сбываться его мечты.
Во всяком случае, так ему тогда казалось. Но когда он достиг того, о чем
мечтал в детстве, к чему стремился, то увидел, что за яркими одеждами
скрываются подлые души, за блеском прячется коварство, золотом прикрывают
предательство. Нет, не туда он пошел, и не с теми. "Заяц среди волков". Да
и не просто волков. Теперь он знал, что поверх своей у них чужие шкуры
надеты. У одного - овечья, у другого - львиная... Один слабым
прикидывается, другой - слабый - хочет казаться сильным. Пока разберешься,
кто во что рядится, тебя или загрызут, или оседлают. "Подлее и коварнее
властолюбцев нет никого на свете, - думает отрок. - Волк и тот, когда
насытится, не нападает, а эти насытиться не могут. Они нападают всегда -
на всех и друг на друга. Если бы можно было вернуть минувшее!
Перво-наперво пожелал бы я, чтобы того дня не было вовсе!"
- День добрый! - послышалось приветствие.
Оно прозвучало внезапно, и смысл его был таким странным, что Изяслав
остановился, глядя на встречного.
Это был лекарь Мак. Он вышел из своего дома, мимо которого как раз
проходил Изяслав. Мак быстро взглянул на холщовую рубаху бывшего воина и
мягко спросил:
- Куда идешь?
Изяслав не мог противиться желанию хоть кому-нибудь рассказать о
своем горе:
- Один я остался, один! Понимаешь, лечец?
- И я один... Один - сам себе господин...
И вдруг Изяслава осенило. Дьявол неспроста поставил на его дороге
этого человека. Ну что ж, если Бог не дает радости, ее можно получить у
дьявола! Изяслав ближе подошел к Маку и, глядя на него с надеждой и
страхом, попросил:
- Возьми меня в уноки, лечец...
Он ожидал ответа. Если Мак откажет, то, может, он попался на пути
случайно. А если согласится, значит, дьявол зовет к себе бывшего воина.
"Кто знает, - думал Изяслав, - может, сие самое большое испытание? Если бы
человек мог узнать, что судилось ему на веку, то знал бы и как поступать.
А так он делает каждый свой шаг вслепую".
Мак улыбнулся. Он знал о суеверных слухах и понимал тревогу Изяслава.
Лекарь сказал "да".
Изяслав пошел за ним. В это время по шляху проскакал небольшой отряд
боярина Пестослава. Боярин не узнал отрока. Он был не в духе и ударил
плетью по спине замешкавшегося подолянина.
Рука Изяслава потянулась к поясу, но меча там не было.
Бывший княжий отрок стоял на обочине дороги, кусая губы. О, каким
одиноким и беспомощным он себя почувствовал в этот миг! Каждый мог его
обидеть, оскорбить. Он вспомнил Славяту, кожемяк. Они никогда не бывали
одиноки. В памяти встал железный "журавлиный клин", пробивший себе дорогу
к Киеву, грозная толпа на вече... Если бы и он мог быть с ними! Если бы
вернуться туда, где вырос, где люди говорят то, что думают, и если
поднимают против тебя хлуд, то делают это открыто, не прячут его за спину,
не надевают на себя другую шкуру. Там можно найти друга, чтобы он
оставался другом в беде, побратима - до последней капли крови.
- Идем, Изяславе! - позвал Мак.
"Что даст мне лечец, такой же одинокий, как я? Видно, невелика власть
дьявола, если отпустил так мало силы своему слуге..."
Яснее ясного стало Изяславу: не видать ему счастья, если не сумеет
вернуться к тем, от кого когда-то ушел и кто теперь не принял, если не
сумеет опять стать среди нихї сївїоїиїм, занять свое место в журавлином
клине. Кто поможет ему сделать это?
- Поспешим! - снова позвал Мак.
Изяслав-Пустодвор покорно и безнадежно последовал за ним. Откуда он
мог знать, что именно бедный лекарь поможет ему вернуться к своим, что
именно Мак, непонятный человек в странной одежде, связан с ними крепкими
узами, которые может дать только закаленная в страданиях любовь к земле
родимой, большое знание и большое ремесло.
Вездесущие монахи принесли в Печерский монастырь весть о подольском
вече. Черноризцы напряженно ждали, что скажет игумен. Ведь это он был
любимцем князя, принимал от него подарки, приглашал на трапезу, вел
душеспасительные беседы.
Феодосий молчал. Он вспомнил, как князь Изяслав заподозрил смиренного
старца Антония, основателя монастыря, в дружбе с Всеславом Полоцким, как,
не посчитавшись с безгрешной жизнью и преклонным возрастом Антония,
приказал своим воинам ночью схватить его и изгнать из княжества Киевского.
Вспомнил, как семь лет назад великий Никон-летописец бежал от княжьего
гнева в Тмутаракань. А не уготована ли подобная доля и ему, игумену?
Может, то и не князь приказал схватить Антония, а Коснячко или
Жарислав, но все равно голова в ответе за то, что делают руки. А коли
голова боится деяний рук или не в силах руководить ими, то какая же она
голова?
И еще вспомнилось Феодосию, как задумал властитель строить монастырь
во славу святого Димитрия, именем которого князь был наречен при крещении,
как звал Варлаама на игуменство, обещая поставить тот монастырь выше
Печерского. Тогда сказал Феодосий своей братии: "Многие монастыри царями,
и боярами, и богачами поставлены, но не таковы они, как те, что поставлены
слезами, постами, молитвами".
Это все были старые зарубцевавшиеся раны памяти. Но была одна и
сейчас сочившаяся кровью - клятвопреступление князя. Ярославич опозорил
крест. Не от силы своей сотворил зло, но от бессилия. Боясь упустить хоть
частицу власти, он теперь теряет ее всю. Соломон рек: "Берут участие в
пролитии крови и навлекают на себя зло. Таковы пути совершающих
беззаконие". Что ж, пусть люди изгоняют князя. Изяслав сам повинен в своей
гибели. Всеслав Полоцкий, прослывший мучеником, обещает прислушиваться к
речам Феодосия и хоть в ближайшее время вынужден будет это исполнять. А
потом... Потом игумен печерский сумеет удержать его в узде повиновения,
пугая возвращением Изяслава. Хуже не будет...
Монахи уставились на Феодосия. Что он сделает? Его пример, словно
безмолвное приказание, повторят все они. Пойдет ли он увещевать людей,
начнет проклинать полоцкого князя? Каким путем он поможет Ярославичу
удержаться у власти?
Игумен обвел взглядом Христово воинство.
- В Евангелии записано, - молвил он, и монахи задержали дыхание: вот
сейчас, сейчас... - В Евангелии от Матфея записано, - повторил Феодосий
тихим и смиренным голосом: - "Бог дает власть, кому хочет, поставляет бо
всевышний цесаря и князя, кому захочет дать. Если какая земля угодна Богу,
поставляет ей Бог цесаря или князя праведного, любящего суд и правду, и
властителя, и судию. Ибо если князья справедливы в стране, то много
согрешений прощается земле той, если же злы и лукавы бывают, то большее
зло наводит Бог на страну ту, понеже князь есть глава земли".
Игумен сложил руки на впалой груди и умолк. Монахи поняли: Феодосий
приказывает не вмешиваться.
А Феодосий, ссутулившись больше обычного, пошел в свою келью. Решение
было принято. Но перед глазами игумена возник молодой князь Изяслав.
Ярославич тогда ласково спросил: "Феодосие милый, где в теле тщедушном
столько силы берется?" И почему-то игумену захотелось вернуться к монахам,
крикнуть, что надо идти к люду, спасать князя. Только послушаются ли люди?
Вспоминает Феодосий, что молодой Ярославич был совсем другим -
честным и горячим, умеющим ненавидеть и любить не по расчету. Не заметно
было в нем злобного и трусливого коварства - коварства от бессилия. "Что
же заставляло его трусить и таить злобу, лгать и изворачиваться, аки змей,
и опускаться все ниже и ниже, ведь сказавши "аз", приходится говорить
"буки"?.." - с тоской спрашивает себя Феодосий. И хочет он того или не
хочет, ему приходится для ответа вспомнить то, о чем предупреждали
пророки, то, что было и понукателем, и удержателем, что толкало на войну и
разбой, ради чего предавали отца и мать, друзей и любимых, что называлось
сладким и ядовитым словом - вїлїаїсїтїь. И один ли Изяслав не смог
удержать узду этого норовистого коня, его ли одного конь понес со светлой
на черную тропу? А много ли было таких, кто не выпустил узды из рук? Да и
было ли это на самом деле, или им лишь казалось? Ведь не зря пророк
Екклезиаст говорил, что все предрешает Бог. Человек предполагает, а Бог
располагает. Властитель не волен распоряжаться властью по собственному
разумению. Он может лишь усугублять зло своей гордыней, неразумностью или
бессилием, но полностью уничтожить зло он не может.
Феодосий прервал свои воспоминания. Он понял, что ищет оправдание
князю Изяславу, и с досадой на себя подумал: "Привык я, видать, к
недостойнику сему".
Он начал молиться. Но и молитва не принесла успокоения. И Феодосий
спросил у Бога:
- Зачем даешь человеку непотребные чувства, а приказываешь ему
поступать праведно?
Сквозь разноцветные стекла княжьей палаты солнце бросало красные,
синие, зеленые блики на пол и стены. Блики перебегали с места на место,
отвлекали, мешали сосредоточиться. Они раздражали князя Изяслава.
Ярославич был подавлен всем происходящим. Ему не хотелось никого
видеть, ни с кем говорить. Он беседовал в эти дни лишь с воеводой Коснячко
и боярином Жариславом. Святополку стоило большого труда прорваться к
князю. Он заметил прореху на платье отца, обычно аккуратного, и понял его
состояние. Святополк прижался головой к груди князя, заговорил жалобно:
- Люди хотят освободить Всеслава. Если выполнят - то всем нам
погибель. Князь полоцкий отомстит. Надобно, отче, упредить людей.
- Самим освободить князя? - Ярославич привстал от неожиданности.
Минуту спустя понял, как ему казалось, мысль сына: выпустить
Брячиславича из поруба, вернуть ему Полоцк. И за это взять с него клятву,
что он уедет в свое княжество и не начнет новой распри. Но можно ли
поверить чьей-либо клятве после того, как преступили самую священную?
- Нельзя освободить Всеслава, сыне, - необычайно мягко сказал князь
Святополку. - Верить ему опасно.
Святополк пожал плечами. Нет, отец до сих пор никак не научится
понимать его с первого слова. Святополк снисходительно усмехнулся:
- Освободим его, яко Бог освобождает грешников - душу от земных оков
освободим, покуда он ее до конца не погубил. Довольно ей мучиться в юдоли
скорби, в бренном теле.
Князь резко оттолкнул Святополка. Неужели же это его сын, внук
Ярослава? Он хуже Жариславичей, ибо не только коварен и жаден, но и
труслив. Послушавшись в первый раз его совета, князь стал
клятвопреступником. А теперь Святополк хочет, чтобы он стал еще и убийцей,
подобным Святополку Окаянному, убившему Бориса и Глеба. Князя поразило
совпадение: того звали Святополком, и этот носит то же имя.
- Изыди, окаянный! - дико закричал князь. - Ты явился с того света!
Святополк взглянул в расширенные мутные глаза отца и поспешил уйти.
На вершок от его головы пролетел тяжелый медный кувшин. Княжич слышал, как
отец что-то кричал и топал ногами. Очутившись на подворье, он быстро
зашагал к Жариславичам. Если отец не в своем уме - это его дело. Но и
безумному можно доказать, что если полоцкий князь останется в живых - он
будет киевским князем. А доказав это отцу, можно одной стрелой убить двух
зайцев. Одним из них станет Всеслав Полоцкий, а вторым... Вторым, если люд
узнает, что Всеслава убили по наказу князя, будет сам Изяслав Ярославич.
Киевский престол окажется свободным...
Над головой полоцкого князя меж тяжелых сколоченных обаполоков*,
закрывающих вход в поруб, серело узкое оконце. Сквозь него солнце иногда
опускало в сырую яму тонкий белый луч. Всеслав радовался каждому лучу, как
подарку. Уподобившись ребенку, он старался поймать его в руки. И по мере
того как оставалось все меньше надежд на освобождение, князю начинало
казаться, что однажды он ухватится за такой луч, как за канат, и взберется
по нему на землю, к солнцу, к свободе.
_______________
* Оїбїаїпїоїлїоїк - крайняя доска от бревна - чорбыль.
Свобода! Тут, в порубе, Всеслав узнал ей цену. Она дороже власти. Да
и что такое власть, как не приманка для человеческой жадности. С ее
помощью Бог вылавливает наибольших грешников. Мгновение они повисят выше
всех, возгордятся собой, и им покажется, что это они сами взлетели так
высоко и отсюда управляют судьбами тысяч людей. Насмешливый Бог даст им
потешиться гордыней, как тешился и он, Всеслав, а потом отрежет нить, и
упадут они в бездну, чтобы осознать свое ничтожество и терзаться вечно. В
бездне они поймут, как понял и он, Всеслав, что им только казалось с
высоты, будто они видят далеко вокруг и властвуют над жизнью и смертью
своих подданных. А на самом деле они - попавшиеся на крючок рыбешки,
глядящие с высоты на реку, из которой их только что выловили.
Всеслав спрашивал себя: зачем человек хочет иметь больше, чем ему
нужно? Все равно, будешь ли ты последним смердом или первым князем, тебе
не избежать горя. Станешь ли богачом или останешься нищим, будут и минуты
радости. Бог уравнивает на своих весах горе и радость человека, и человек
все равно останется лишь осью между чашами весов. Что нужно ему? Теперь
Всеславу казалось, что он знает: нужно немного - хлеб, свежая вода,
женщина и свобода. Свобода дороже жизни.
В темном порубе,
...Закладка в соц.сетях
