Жанр: История
Изгнание Изяслава
... но преступали их неизменно, когда это было им выгодно. И лишь
одна-единственная клятва - на мече - была пока нерушимой. В ней
соединялись святость имени сына Божьего и сила оружия. Не хлеб - его можно
забрать у пахаря, не Бог - вместо него можно позвать на помощь дьявола -
были главной святыней. Но что стоит князь без оружия?
А теперь и этот предел перейден. Не осталось больше клятвы, на
которую можно положиться.
"Господи, всесильный и всеблагий, зачем сие допускаешь? - спрашивал
Феодосий мысленно. - Если князь преступил клятву, освященную Твоим именем,
кто же соблюдет клятву отныне и кто будет почитать Тебя? Кому верить? Кто
будет славословить имя Твое и веру? Кто не усомнится в силе и святости
Бога и Божьих слуг?"
12
Князь Изяслав въезжал в Киев под колокольный звон. Но был угрюм. Во
взглядах бояр, обращенных на него, он читал осуждение и страх. Князь знал:
кого боятся, того и ненавидят. Чтобы заглушить укоры совести, он раздувал
в себе обиду, думал: "Разве для себя совершил я лиходейство? Неужели лучше
было бы затянуть войну, а тем временем степняки с другой стороны ударили
бы? Нет, пусть уж лучше я прослыву клятвопреступником, но землю свою не
отдам на поругание!"
И уже видел он себя безымянным героем, мучеником за землю свою,
жертвы которого никто не понял. Не он был виноват - другие были пред ним
виноваты - от этой мысли горько и сладостно становилось на душе.
А бояре думали по-своему: князь преступил священную клятву, ему
теперь верить нельзя ни в чем. И уж если он так поступил со своим
сыновцом, то с любым из нас разделается еще проще. Кто зря поклялся мечом,
все тому нипочем.
Князь Святослав не доехал до Киева. Он отговорился болезнью и свернул
в сторону Чернигова. И Всеволоду советовал поостеречься: "Не знал я раньше
за братом коварства и пронырства византийского. А в последнее время
приметил в нем и властолюбство чрезмерное. Как бы это не обернулось против
нас. Опасайся, брате, за свой удел".
Гордо переступал тонкими ногами белый конь под князем Изяславом.
Позванивали украшения и оружие, Ярославича окружали Жариславичи. Они
улыбались, глядели на князя с благоговением. Но Изяслав не доверял им,
как, впрочем, не доверял теперь никому.
И Феодосий, игумен печерский, вглядывающийся из-за спин встречающих в
хмурое лицо князя, думал: "Воистину устами людей говорит Бог:
властителя-лиходея люд боится, да и лиходей всех страшится".
Темный горячий туман висел над огромной бугорчатой поляной. Голосил
ветер, как на кладбище, - ему раздолье. Кое-где из-под снега чернели
развалины, дотлевали балки. На этом месте стоял город Минск, блестели
кровли теремов, жарко пылал огонь в кузницах, девушки пели песни. Теперь
по ночам тут страшно ухает и хохочет филин, словно высмеивая людскую
глупость. Загораются угольки волчьих глаз.
Один снежный бугорок зашевелился. Сытый ворон, лениво взмахивая
крыльями, отлетел в сторону. Из-под снега показалась рука человека.
Медленно, отряхивая снег, человек встал на четвереньки. Огляделся по
сторонам. Белая муть. Холмы. В глазах человека - безумие. Из
потрескавшихся губ вырвался хриплый крик:
- Люди-и-и!
Из лесу появились какие-то причудливые тени. Они двигались боязливо,
останавливались, прислушивались. Многократное эхо повторяло одинокий крик.
Люди вышли на поляну. Их шестеро. Одежда висит клочьями, в прорехах
видно окровавленное тело. Они идут к тому, кто кричал.
Прошло немного времени, и на поляне запылал костер. Завидя пламя, из
лесу подошли новые беглецы. Отогревшись, они начали раскапывать снежные
холмы, доставать балки, щепки, подбрасывать в костер. Кто-то обнаружил
трупы родных... Люди старались не смотреть на плачущего. Каждый потерял
близких. Их трупы - рядом, под снегом. Только копни.
Копать нужно. Нужно доставать все, что может пригодиться для
постройки жилищ.
А вот люди наткнулись на раненого киевского воина. Рядом с ним лежали
два мертвых минчанина. Раненый застонал и распрямил согнутую ногу. К нему
бросились погорельцы с искаженными лицами:
- Ворог! Убить!
Им преградил путь длиннобородый старик:
- Погодите!
Старика поддержало еще несколько человек. Провожаемые недовольными
взглядами, они подняли раненого и перенесли под дерево.
- Кто будешь?
- Дубонос я, градодел, - прошептал раненый.
Старик громко сказал:
- Не боярин он. Градник. Пособит нам город подымать. - Он обвел
взглядом земляков и укоризненно добавил: - А вы убить хотели. Убить легко,
да душе каково? Пускай градник живет с нами.
Все сильнее задувал ветер. Казалось, колючие снежинки не падают на
землю, а носятся в воздухе.
Старик задумчиво проговорил:
- Земля наша... Кому ее хитить, а нам - подымать...
Минуло несколько дней, и удивленный ворон услышал, как на мертвом
поле застучали молотки. Недовольно каркнув, он улетел прочь.
Откопаны и очищены колодцы. Поднимаются крыши землянок. Хлопочет
киевский градодел Дубонос. На него все еще косятся, но общая работа
сближает всех. И вот - за две недели сложена часть городской стены. Через
полтора месяца возвышается небольшой детинец. Но кто украсит дома нового
Минска? Кто вырежет из дерева петуха или медведя? Где они - минские
древосечцы, известные своим умением на весь свет? Где богатырь Величко?
Все помнят, как низко кланялись ему немецкие послы, приглашая в свою землю
отделывать суровые храмы. А где умелец Дятел? За петухов, вырезанных им из
дуба, варяжские купцы давали неслыханную плату. И Величко, и Дятел, и
десятки других умельцев лежат под снегом. Их руки никогда уже не возьмут
струга.
Новоселы стоят молча. Снежинки тают на строгих лицах.
И тогда к старшему из новоселов подходит тоненький, бледный, как
свечечка, большеглазый мальчик.
- Я вырежу кочета.
Люди с сомнением смотрят на него. Но пусть попробует. Все-таки этот
малец - младший сын Дятла.
Мальчик принимается за работу. За ним некоторое время наблюдают,
потом расходятся, чтоб не мешать. Тонко поет дерево под пальцами. Оно
бывает неподатливым, а бывает мягким как воск - смотря кто к нему
притрагивается. Мальчик всматривается в наслоения, постукивая,
прислушивается. Отец говорил: "Каждое дерево имеет свой голос и свою душу.
Узнаешь ее - и дерево покорится тебе". Отец все знал...
Мальчик закусывает губу и опять строгает. Он вспоминает отцовские
руки, шероховатые, с набухшими жилами. Эти руки мертвы. А вещи, сделанные
ими, живы и служат людям в разных землях - и в полоцкой Софии, и в
варяжских городах... Он не посрамит отцова имени.
И когда взошло солнце, люди увидели на крыше детинца деревянного
петуха. Он был похож на птиц, которых делал старый Дятел, только у этого
кочета клюв был длиннее и острее и крылья распростерты в воздухе.
Новоселы глядели на петуха, и хмурые лица прояснялись. На Руси
издавна любили эту голосистую птицу. Ведь она возвещала людям о восходе
солнца.
ПОЕДИНОК
Верникрай метался на постели под кожухом, и пустые рукава взмахивали
в воздухе, словно пытались за что-то ухватиться. Рядом на обрубке колоды
сидел Славята и наблюдал за больным. Он дружил с новгородцем и теперь
делал все, чтобы спасти ему жизнь.
Здоровье Верникрая все ухудшалось. Рана на голове не заживала. Правый
глаз не видел. Большую часть времени раненый был в беспамятстве,
выкрикивал проклятия, бессвязные слова. Его лицо, когда-то бело-розовое,
ставшее при ранении бело-желтым, приняло синеватую окраску. Синевы
становилось все больше, она уже затрагивала и губы.
Жена Славяты решила, что раненый умирает, поспешно накинула платок и
выбежала из дому. Она собралась звать священника, чтобы причастил
умирающего. Женщина очень боялась, что Верникрай умрет без отпущения
грехов. Но ей неожиданно повезло. Неподалеку от Оружейного конца, на
большой дороге, ведущей из града, она заметила возок, запряженный двумя
лошадьми. Возком правил какой-то челядин, а на подушках сидел монах.
Увидев женщину, черноризец благословил ее, и она решилась высказать
свою просьбу. Пошла рядом с возком, плача, рассказала о беде.
Монах приказал челядину остановить возок, кряхтя, слез и пошел вслед
за женщиной. Он был еще не очень старый, но иссушенный, какой-то
бесплотный, с большими ясными глазами.
Скрипнула дверь, и Славята увидел перед собой монаха. Он его сразу
узнал, хотя видел всего один раз. Да это же сам игумен Феодосий! Староста
поклонился. Игумен подошел к больному. Тот открыл здоровый глаз, в его
лице игумену почудилось что-то знакомое. Неужто это тот дерзкий возница,
который когда-то его отвозил из княжьего теремного дворца к печерам и
заставил трястись верхом на коне? Он тогда сказал: "Черноризче, ты вечно
нероба..."
И Верникрай узнал Феодосия. Он испугался, слабо шевельнул бескровными
губами:
- И ты пришел? Выходит, бойся не бойся, а смерть за порогом...
Феодосий притронулся рукой ко лбу раненого. Игумен почувствовал под
пальцами неестественную мягкость и рыхлость кожи. Вмятины долго
оставались, словно бы ткнул в подушку. Феодосий подумал: жизнь его уже
ничем нельзя спасти - и молвил:
- Умирает раб Божий. Не долго ему осталось мучиться. Время о душе
позаботиться.
Тут дверь опять заскрипела, и в доме появился еще один человек, очень
похожий на Феодосия - такой же иссушенный, слабый телом и с такими же
блестящими умными глазами. Только лицо его было смуглым, а не бледным, как
у игумена. Увидев Феодосия, он отступил к двери, но помедлил, набрался
решимости и подошел к раненому.
Когда-то Верникрай оказал лекарю Маку услугу - помог принести из лесу
набитый травой и кореньями мешок. Мак дал ему за это две ногаты. С той
поры новгородец не раз помогал лекарю за небольшую плату. И вот, услышав о
ранении Верникрая, Мак поспешил к нему.
Лекарь взял больного за руку. Пульс был неровный, прерывистый.
Опытный глаз сразу же отметил угрожающую окраску раны. Но Мак надеялся на
крепкий организм древосечца. Он обернулся к Славяте и сказал:
- Излечу его.
Жена кожемяки шагнула к лекарю, чтобы оттолкнуть пособника дьявола от
больного. Славята схватил ее за плечо и остановил.
Феодосий указал пальцем на больного и, глядя на Мака, раздельно
повторил:
- Господь призывает грешника! Не о животе его, но о душе думать
надобно.
Эти слова поколебали решимость лекаря. Нельзя упорствовать. Но
воспоминание о вынужденной присяге и перемене имени до сих пор жгло сердце
Мака.
- Новгородец пострадал в бою за дело, которое ты назвал святым и
богоугодным. Господь не должен бросать его в беде, - возразил он Феодосию.
Игумен строго взглянул на Славяту, потом на его жену.
Он ожидал, что они прогонят лекаря.
Славята подошел к Маку и сказал:
- Лечи! Бог души не вынет - сама душа не выйдет.
"Если пособник дьявола излечит Верникрая, - думал он, - то в этом не
будет ничего дурного. Ведь дьяволом монахи называют и Перуна".
Мак хлопотал целый день у постели Верникрая. Он выстукивал и
выслушивал новгородца, прощупывал рану, следуя учению князя врачей: "Тебе
должно знать, что каждый отдельный человек обладает особой натурой,
присущей ему лично. Редко бывает или совсем невозможно, чтобы кто-нибудь
имел одинаковую с ним натуру". "Узнай больного - узнаешь и болезнь", -
говорил отец.
Мак решил применить "вторичное очищение", при котором с помощью
кровопускания и сокоизгоняющих мазей очищается голова. Лекарь был убежден:
поскольку одного из основных четырех соков - крови - в теле недостаточно,
другие соки - черная желчь из селезенки и желтая желчь из печени - хлынули
на ее место, превращаясь в испорченные, дурные соки.
Мак варил травы, с помощью Славяты растирал в ступе промытый шлак
меди, замешивая его с жиром наподобие теста, смачивал соком незрелого
винограда и сушил лепешки на солнце. Затем опять смачивал, сушил и
растирал в порошок.
Славяту разбирало любопытство. Отчего этот странный лекарь не
пришептывает, не делает колдовских знаков, не молится антихристу? Словно
бы и связан с дьяволом, а готовит свое варево. И кожемяка был очень
доволен, когда как-то заметил, что Мак все-таки что-то шепчет про себя.
"Молится своему господину - дьяволу, - подумал Славята. - Ну, ладно.
Пускай молится, только бы Верникрай выздоровел".
Мак действительно шевелил губами. Прикладывая мазь к ране, натирая
порошком из медного шлака больной глаз, он шептал поучения Ибн Сины:
"Когда ты желаешь оттянуть дурной сок в противоположную сторону, утоли
сначала боль того органа, откуда притягивается дурной сок". И еще он
шептал: "Перед тем, как готовить снадобье, десять раз примерься: какую
траву и сколько щепоток ее класть. Помни: возьмешь больше, чем надо, -
лекарство станет ядом, возьмешь меньше - снадобье будет подобно простой
воде, никакого проку. Мера всякому делу вера". Эту мудрость Мак почерпнул
не у Ибн Сины и не у греческих мудрецов. Эти слова говорил когда-то отец,
простой травник.
Однажды любопытство пересилило выдержку Славяты. Кожемяка
одобрительно сказал Маку:
- Видать, твой Бог не требует долгой молитвы, а учит готовить
приправы.
Лекарь заулыбался. Он рассказал, что бороться с болезнями его научил
не Бог, а люди - отец, травник Белодед, и лекарь Ибн Сина.
Славята не поверил. Он решил, что лекарь скрытничает, боится доноса.
Кожемяка заверил его, что почитает любую веру, если она не приносит
несчастья.
- Я не кривлю душой, - ответил Мак. - Ибн Сина и мой отец учили меня
распознавать травы.
Он что-то вспомнил, взмахнул рукой и с таинственным видом спросил:
- Вот на Подолии живет престарелый Бражник. Знаешь его? Он тоже
собирает травы и лечит людей. И часто мы с ним собираем одинаковые травы,
лишь по-разному их именуем. Так ведь этот старец добрый христианин. И ты,
и все другие уверены, что ему не помогает никакой бес. Просто его научил
распознавать травы отец, а отца - дед. Люди уже давно убеждались в
целебности трав и употребляли их себе на пользу.
Долго говорил Мак. Наконец кожемяка сдался:
- Что ж, пускай человек, а не Бог. Была бы польза. Только... чего Бог
не даст, того никто не возьмет.
Не усидеть на месте игумену Феодосию. Ходит-бегает быстрыми шажками
из одной кельи в другую, а то затворится в своей печере и молится. Но и
молитва не отвращает его от навязчивых мыслей. Виной всему тот проклятый
лекарь. Он подрывает основы здания, возводимого игуменом всю жизнь
неукоснительно. Хуже того - он как бы задает игумену вопросы, размышлять
над которыми - грех, а не размышлять невозможно. Какие поступки угодны
Богу, а какие неугодны, и почему допускает Господь неугодные? Вправе ли
человек удлинять самовольный срок своей жизни? В чем он идет против Бога,
а в чем выполняет его тайную волю?
"Господи, покарай святотатца! Покажи свою силу и правоту слуги твоего
Феодосия! Яви знак, чтобы уразумел я Твою волю!"
В конце концов игумен не выдержал. И как-то, направляясь к Ярославичу
во град, приказал вознице ехать через Подолие, хоть имелась другая дорога,
покороче. У Кожемяк Феодосий вылез из возка и, взяв в руку узловатую
палку, направился к дому Славяты. Тревожное, острое любопытство не давало
ему покоя. Излечил ли Мак новгородца, который по всем признакам должен был
умереть?
Игумен толкнул дверь в дом кожемяки и увидел беседующих Славяту и
Верникрая. Новгородец лежал на постели, его лицо было еще бледным, но без
угрожающей синеватой окраски. Он заметил гостя и толкнул своего друга.
Славята обернулся, поднялся навстречу вошедшему и указал на Верникрая:
- Видишь? Маков учитель Анисина силен.
Кожемяка говорил это без злобы и без насмешки. Он просто сообщал о
своем выводе. Феодосий удивленно и гневно спросил:
- Анисина? Маков учитель - дьявол!
- Нет, Анисина. Он сам имя молвил. Говорит - то и не Бог вовсе, а
лечец. Я ж думаю - Бог. И надо ему поклоняться, ибо силен. Гляди, и того
покарает, кто поклялся Господним именем, да клятву преступил.
"Вот они - семена клятвопреступления, взошли плодами в умах простой
чади", - подумал Феодосий. И от того, что не проклятый лекарь, но и
превозносимый монахами князь подрывает основы веры, тоскливая злоба
наполнила игумена. Вне себя он крикнул:
- Не Бог у Мака - дьявол!
И снова спокойно ответил игумену Славята:
- Кто спасает, тот и Бог. Без воли Господа и волос с головы не
упадет.
Феодосий больше не слушал. Он выбежал из дома и поспешно направился к
возку. Ныли натруженные ноги, болела спина. Но пуще всего игумена мучили
сомнения. Почему Бог не защищает свое дело? Почему князь рассыпает семена
неверия?..
Когда Мак навестил больного, Славята рассказал ему о беседе с
Феодосием. Лекарь посмеялся. Посерьезнев, спросил:
- Отчего даже ты, Славята, думаешь, будто я связан с антихристом?
Ведь я говорю тебе - Ибн Сина только лекарь, великий, непревзойденный
лекарь, мудрейший из мудрых, философ, но не Бог. Все, что делаю я, может
совершить и другой человек, если наполнит кладезь своего познания.
Целебные травы и в его руках не потеряют целебности, этот острый ножик
также будет вскрывать опухоли и резать жилы. Ответь - разве ты не
прикладываешь подорожник к нарыву, чтобы вытянуть загнивший испорченный
сок? Говорю тебе, Славята, совершаемое мной - лишь плоды моего знания и
умения.
В голове кожемяки шла напряженная работа. Ведь он сам видел излечение
Верникрая, наблюдал своими глазами за действиями Мака, больше того - сам
помогал лекарю и ни разу не заметил, чтобы тот общался с дьяволом. Все же
ему было трудно поверить, что можно без помощи высшей силы бороться со
смертью. Он сказал об этом Маку. Тот заинтересовался:
- А ты страшишься смерти?
- Умереть сегодня - страшно, а когда-нибудь - ничего. Придет моя
година - помру. А прежде времени не сдамся!
- Как же ты узнаешь о пришествии смертного часа?
- Как помру, так и узнаю. Промеж жизни и смерти и блошка не
проскочит, - спокойно ответил кожемяка.
Лекарь поразился спокойствию, с которым Славята говорил о смерти. Он,
Мак, ученик Ибн Сины, теперь тоже думал о ней хладнокровно, как воин о
более сильном воине. Но спокойствие далось ему нелегко. Он вспомнил, как в
юности боялся смерти.
Потом он начал изучать медицину, прочел десятки книг. Он убедился,
что смерть везде, во всем, с самого начала; что все рождается для смерти.
Но, умирая, все распадается и оживает снова. Смерть - для жизни. Мак
понял, что смерть - самый сильный враг человека, потому что она заключена
в нем самом, потому что она растет и мужает вместе с ним, наполняется
силами вместе с ним. Смерть показалась ему уже не такой загадочной и
страшной, но еще более неотвратимой.
А затем он приступил к врачеванию, он спасал людей из ее жестоких
объятий, он заставлял десятки раз отступать неотвратимую. И тогда-то к
нему пришло спокойствие старого бойца.
И вот оказывается, что таким же спокойствием обладает другой человек,
не читавший мудрых книг. Как оно пришло к нему? Где взял он эту мудрость и
эту силу?
От раздумья Мака отвлек стук. Это Верникрай захотел напиться и
выронил крынку из еще не окрепших рук. Лекарь нагнулся, поднял черепок.
Что-то вспомнив, спросил у Славяты:
- Выполняешь ли ты, что я наказывал? Кипятишь ли воду?
Славяте стало неловко. Он совершенно забыл об указаниях лекаря
кипятить воду, которую дает пить больному, так как не понимал, зачем это
нужно.
Мак догадался об этом по его растерянному виду.
- Тот самый Ибн Сина, с помощью которого я спас твоего друга, -
сказал он, - учит и предостерегает против невидимых существ, обитающих в
воздухе и воде и вызывающих некоторые заболевания. Прославленный Ибн Сина
их никогда не видел. Но он наблюдал, что болезни иногда передаются от
одного человека другому не только через прикосновение, а и на расстоянии
либо через питьевую воду. Он говорил мне: "Путем долгих наблюдений и
догадок я пришел к выводу, что невидимые существа, наподобие мельчайших
злых духов, населяют воздух и воду".
- Духов? - перебил его Славята. - Так и ты веришь в Бога?
- О да! - откликнулся Мак. - Я верю в богов. Но мои боги - не Аллах и
не Христос...
Он долго рассказывал кожемяке и древосечцу о своих богах, давших
человеку разум. Мак видел, как внимательно и с возбуждением слушают его
слова эти люди. Да как им не запоминать каждое его слово, когда только что
он вернул одному из них жизнь и одолел святого игумена. Значит,
могущественны и благодатны его боги. Вера в своих богов и торжество победы
над игуменом опьяняли лекаря, он вырастал в собственных глазах, он
поднимался все выше и выше, головой достигая туч, охватывая руками землю.
Есть ли наслаждение большее, чем это? Славята, исподтишка наблюдавший за
взволнованным лицом лекаря, пересел поближе и положил руку на плечо Маку:
- Ежели что не так сказал, не возымей обиды. Богов много разных.
Твои, видать, благодатны.
Верникрай выздоравливал. Помощь лекаря уже не требовалась. И все же
Мак часто навещал новгородца. Ученику Ибн Сины полюбились беседы с
киевским кожемякой и дерзким древосечцем. И сами эти люди пришлись ему по
душе. Было в них что-то родственное ему, мощное, мудрое, великодушное. И
вместе с тем было то, чего недоставало Маку, - простота.
Славята и Верникрай также с удовольствием слушали витиеватые рассказы
лекаря. От него они узнали о многом: о заморских диковинках, о разных
обычаях и законах.
Всех троих сближала общность характеров и еще больше - разность.
На дворе стоял березол - март, было холодно и сыро. Мак любил сидеть
у печи, привороженный игрой огня. Он смотрел, как вытягиваются длинные
языки, загибаются, свиваются в красные кольца, опять взвиваются, трепещут
и устало меркнут, оставляя после себя лишь серый пепел. Маку вспоминались
горячие слова Верникрая: "Ты мне брата родней". Он не сомневался в
искренности новгородца. Вот у него и появился брат...
Лишь восемь лет прошло по возвращении Мака на родину. Разбойники
захватили его на пути из Хамадана в Бухару. Мака продавали за бесценок на
торжище. Покупатели подходили, ощупывали его мускулы, с сомнением
причмокивали языками и отходили. Никто не подозревал, что в тщедушном теле
таится могучий дух.
И вдруг на торжище появились новые купцы. У Мака гулко - до тошноты -
забилось сердце при виде высоких русских шапок с собольей опушкой. И
впервые за всю долгую жизнь в рабстве из глаз лекаря потекли слезы. Он не
мог говорить, порывисто шагнув, он обхватил своими слабыми руками широкие
плечи купца, прижался к его груди. С удивлением глядели купцы на худого
смуглого человека, а он бормотал:
- Меня... Меня... Возьмите на родину...
Купцы сжалились над Маком. Они купили лекаря, привезли в Киев и здесь
продали князю.
Он снова увидел русские леса, о которых мечтал в Бухаре, - осенние
леса с их разноцветным увяданием, грустным и чистым, с шелестом сухих
листьев, с гомоном птиц, улетающих в теплые края. Он снова напился воды из
Днепра - пригоршнями - так, как мечтал под знойным солнцем у ласковых
бухарских водоемов. Почувствовал вкус речной воды, похожий на вкус рыбы и
свежих овощей, - и она ему показалась сладкой.
Он слышал вокруг звонкий родной говор, и все лица людей казались ему
добрыми и милыми. Он получил все, о чем мечтал вдали, и все же старые
сомнения не покидали ученика Ибн Сины. Маку казалось, что страшнее всякого
горя - бессмыслие жизни. Ведь горе, пусть самое тяжкое, можно развеять, с
бедой, самой страшной, можно бороться. Но бессмыслие жизни пока неодолимо.
Сколько бы человек ни наполняли шкатулку жизни, она все равно окажется
пустой. Как сказал Гиппократ: "Начало всего едино, и конец всего един, и
конец, и начало - одно и то же".
Мак теперь знал: мысли человека не умирают, душа не умирает... А
тело? Может быть, и тело не умирает, лишь обретает иную оболочку? Ибо
откуда у этого корня очертания человеческой ноги, а у той березы - девичий
стан? Он вспомнил Славяту, его слова о смерти и его спокойное бесстрашие.
И внезапно лекарь понял ясно, как никогда прежде: кожемяке нечего
страшиться смерти, растворения. Ведь он всегда чувствует себя крупицей
чего-то, чьей-то каплей, частицей.
Капля не исчезнет, пока не исчезнет море. Крупица земли не умрет,
пока не умрет земля.
А он, Мак, - тоже капля - смеет вопрошать море: зачем я? Он - крупица
- вопрошает землю: зачем ты? И даже само свое сомнение он спрашивает:
откуда и куда ведешь?
В доме Славяты шел оживленный разговор. Хлебник Окунь рассказал о
слухах, распускаемых тайными слугами Всеслава:
- Говорят, князь Всеслав хочет блага люду. Если освободим из поруба
да поставим княжить в Киеве, он многие выгоды даст. Думаю - правду молвят.
- Пока в порубе - благо обещает, княжить начнет - всех к рукам
приберет, - ответил Славята.
Михаил Молот не согласился с соседом:
- Приберет к рукам после, а сначала людей задобрит, чтобы за ним шли.
- Задобрит бояр, а нас придавит, - твердил кожемякский выборный. -
Кому мед, а кому и плеть.
- Разве человек не может прежним остаться? - удивился Окунь. - Разве
благодей в порубе не может за княжьим столом благодеем остаться?
- Не может. Иная жизнь - иной и муж.
Михаил Молот п
...Закладка в соц.сетях
