Жанр: История
Изгнание Изяслава
...своем печется, для нее - что бояре, что князь,
что свой, что чужие - ничто, вроде ветра в поле: пролетит - и исчезнет..."
Недруги говорили о Жариславе многое. Одни - будто тайно служит он
Всеславу, другие обвиняли его в сговоре с византийцами, третьи утверждали,
что связан он с самим сатаной. И все они ошибались. Ибо с кем бы ни
сговаривался боярин-резоимец, от кого бы ни принимал деньги, он прежде
всего служил одному хозяину - самому себе.
...И вот перед воинами открылся славный Новгород. Бело-розовый,
кое-где подсиненный тенями, с расписными крышами теремов, со строгими и
четкими линиями многочисленных церквей и церквушек, с большой вечевой
площадью на холме у реки. И с узкими улицами ремесленников, и с нищими
домишками простой чади. Город купцов, водоходов и ремесленников, стоящий
на великом водном пути "из варяг в греки". Не зря говорилось: Киев - мать,
Новгород - отец. У его пристани причалены и варяжские корабли - дреки - с
изображениями драконов на носу и на парусе, и длинные, на тридцать пять
пар весел, боевые корабли викингов - лангскиры, и набойные лодьи
смоленских купцов, и немецкие - шнеки - узкие, быстроходные.
Купцы сошли на пристань, воины поспешили вслед за боярином Жариславом
на Ярославово дворище в теремной дворец посадника Остромира. Изяслав шел
вместе со всеми по деревянным мостовым среди многолюдия и разноязычного
гула. Время от времени он оглядывался на Селию, хотел сказать ей взглядом:
не бойся, вызволю, будешь моей...
Стража пропустила их, как только боярин объявил свое имя и показал
охранную грамоту князя. Мечник проводил их к посаднику. Изяслав ступал по
коврам, которыми были сплошь устланы дворцовые переходы, снова вспоминал
собственное убогое жилище...
Посадник Остромир, сын новгородского посадника Константина, внук
новгородского посадника Добрыни, о котором сложены былины, праправнук
знаменитого воеводы Свенельда, оказался высоким стариком с благообразной
седой бородой. У его кресла стояли светловолосый мужчина в богатом одеянии
и мальчик с коротким мечом на кожаной перевязи. Лицом оба были похожи на
Остромира. Изяслав догадался, что это - сын и внук посадника: Вышата
Остремиров и Ян Вышатич.
Боярин Жарислав выступил вперед, слегка согнулся в поклоне, подал
грамоту, молвил:
- Господин наш, великий князь Изяслав Ярославич, передает тебе
благословение свое и дары.
У Изяслава задрожали колени: значит, этому старику предназначена и
Селия?
Остромир взял княжью грамоту, неторопливо, с достоинством развернул,
прочел. На его лице не дрогнул ни один мускул, и нельзя было понять, какие
вести содержались в грамоте, что они ему сулят. Задумчиво пропустил в
кулаке бороду, затем вдруг встрепенулся и обратился к дружинникам:
- Мой внук Ян Вышатич проводит вас, угостит.
Изяслав вместе со всеми пошел за Яном. Тот указал киевским воинам
светлицы, где они на время разместятся. Изяслав удивлялся
сообразительности и умению повелевать, точности и краткости приказаний
Яна. Отрок постарался задержаться в одном из переходов. Когда Ян увел
последних троих воинов в светлицу, Изяслав устремился в обратный путь, к
светлице Остромира. Он был уже у цели, когда навстречу попался челядин.
Изяслав юркнул в боковой узкий переход, но при этом задел локтем заморскую
амфору, стоящую на высокой подставке. За его спиной послышался негромкий
удар и огорченный возглас челядина.
У Остромировой светлицы Изяслав огляделся - никого. До него
доносились голоса посадника и боярина. Иногда раздавался еще один голос -
Вышаты. Он был погромче, позвончее. Вот снова заговорил Вышата, спросил
боярина:
- Родич Чудина ничего не передавал?
- Ничего, - ответил Жарислав.
"Правду сказывал воевода - забывчив боярин, - подумал Изяслав. -
Вестимо, память намозолил, все перезабыл. А весть важная, может стоить
Остромиру головы..."
И вдруг на него нашло озарение: вот как он заполучит Селию!
Отрок так обрадовался, так отдался своему воображению, уже видя
желанное, что не расслышал шагов. Он повернул голову, почувствовав чей-то
пристальный взгляд.
Посадник Остромир, выйдя из светлицы, удивленно смотрел на него.
Изяслав оцепенел, не мог сдвинуться с места. Он ожидал, что сейчас
Остромир позовет слуг. Но посадник тихо сказал:
- Иди за мной.
Остромир привел отрока в небольшую овальную комнату, заглянул в
глаза, спросил:
- Кто ты?
- Зовут меня Изяславом. Князь одарил именем.
- За что?
- На ловах живот* ему сберег.
_______________
* Т. е. жизнь.
Посадник понимающе посмотрел на отрока:
- Князь послал тебя сюда соглядатаем?
- Не соглядатаем. Боярин Жарислав стар, забывчив.
Взгляд посадника стал насмешливым, это обидело отрока. Он сказал
запальчиво:
- И тебе забыл он передать важную весть из чудского племени.
Лицо посадника не изменило выражения, только искорки в глазах
потухли.
- Говори.
Изяслав передал посаднику слова старейшины. Остромир, казалось, не
придал этому значения. С невозмутимым видом достал из-за пояса мешочек с
деньгами, подал отроку. Изяслав понял: плата за весть, которой посадник
якобы не придал значения.
И тогда он решился. Не принимая денег, опустился на колени,
проговорил:
- Не надо монет. Отдай мне рабыню Селию. Слюбились мы. Двух рабов
верных будешь иметь...
Посадник оторопел, отступил на шаг. Но вот смысл просьбы дошел до
него, он насупился:
- Та девка заморская сыну моему Вышате отдана. У него и проси. Вот уж
где сатана не сможет, туда девку пошлет.
Мешочек, звякнув, упал на пол...
Остромир строго спросил:
- Больше никаких дел ко мне не имеешь?
- Нет, - поднимаясь с колен, сказал Изяслав. - Дело у меня к князю
Ростиславу Владимировичу.
Остромир прищурился, впился взглядом в отрока. Но тут же притушил
взгляд, вскользь заметил:
- Ростислав Владимирович в этом терему живет. Могу передать ему
княжьи слова.
От посадника не укрылось замешательство отрока.
- У меня дело до него. Хочу в его дружину проситься...
Посадник заглянул в глаза отроку, проговорил:
- Скажешь, зачем послали тебя к Ростиславу, вдвое больше монет
отсыплю.
Отрок молчал.
- А то и рабыню отдам...
Изяслав закусил губу, отрицательно покачал головой.
- Ладно, - улыбнулся посадник. - Испытывал тебя. Хороший воин у
князя. Молодец. Мой челядин проводит тебя.
2
Ростислав Владимирович сидел спиной к вошедшему. Не оглянулся.
Дописал что-то, свернул лист в трубку и только тогда встал из-за стола и
повернулся.
Был он высок, широк в плечах и тонок в поясе. Одет просто и удобно -
в косоворотку из тончайшего льна с затейливой тмутараканской вышивкой на
груди и рукавах, в длинные штаны с напуском на мягкий касожский сапог с
мягкой же выворотной подошвой - удобнее не сыщешь для верховой езды.
Из-под шелковой наголовной повязки спадали на высокий лоб светлые кудри.
- Здравствуй, воин, - протянул отроку руку.
Изяслав замешкался. Впервые князь - хоть и безнадельный - протягивал
ему руку, как равному. Даже во рту пересохло и голос охрип:
- Челом тебе бью от великого князя киевского Изяслава Ярославича!
Рыжие усы князя шевельнулись, глаза залучились радостью:
- От самого?
Изяслав поспешно отстегнул меч, протянул Ростиславу так, чтобы тот
увидел имя на рукояти. Проговорил торжественно, подражая Ярославичу:
- Князь наказывал: мечом этим охраняй границы от врагов наших!
- Границы? - На мгновение Ростислав задумался. Но был он быстр мыслью
и молниеносно понял тайный смысл княжьего послания.
- Ну, спасибо же стрыю* моему, великому князю! Чем отблагодарить
тебя, отроче? Проси. Моего в этом тереме не много. Но что мое - отдам. Что
смогу - сделаю.
_______________
* Сїтїрїыїй - дядя, брат отца.
Казалось бы, сама судьба второй раз за короткое время испытывает
Изяслава. И он вторично высказал заветное.
Засмеялся Ростислав:
- Твоему горю легко помочь. Если боярин не продаст рабыню, выкрадем
ее! Одним грехом меньше, одним больше - мне все равно. Баба да бес - один
у них вес. А какому боярину ее привезли?
- Вышате Остромирову, - сказал отрок и увидел, как сник молодой
князь. Ростислав с сожалением вздохнул:
- Говорил он мне про эту девку. По сердцу пришлась. Попробую
попросить для тебя. Да навряд ли отдаст. А выкрасть не могу. Вышата - друг
мой...
И развел руками.
Такое искреннее сожаление звучало в голосе Ростислава Владимировича,
что Изяславу стало немножко легче от его сочувствия.
- Прости, княже, - сказал он. - Спасибо на добром слове.
И ответил на безмолвный вопрос Ростислава:
- А ничего иного мне не нужно.
- Ты погоди горевать. Поговорить все же попробую, - молвил Ростислав.
- Сегодня наша дружина обратно в Киев отплывает с новгородскими
купцами, - напомнил отрок.
- Скажу посаднику, чтобы тебя оставили в Новгороде.
- И Турволода, друга моего... - попросил Изяслав.
- Ладно, - кивнул Ростислав. - Через две недели другая ватага купцов
в Киев собирается. С ней и пойдете.
- Ну что ж, оставайся в Новгороде, - сказал боярин Жарислав и
внимательно поглядел на отрока. - А уж матери твоей я привет передам, не
волнуйся.
И так он это сказал, что недоброе предчувствие сжало сердце отрока.
Понял он, что боярин давно узнал его. А почему виду не подал - неизвестно.
Может, задумал недоброе?
Он волновался бы еще больше, если бы знал, что один только вид сына
бывшей челядинки приводил боярина в ярость. Она возрастала в той мере, в
какой боярин должен был ее сдерживать. Ведь молодых Жариславичей князь
сроду не осыпал милостями. Как и его родитель Ярослав, презирал за его
ремесло - не подобает-де низкое занятие боярину. В голове Жарислава
созревал новый замысел...
Изяслав-отрок, как было положено, проводил боярина до пристани,
помахал на прощанье рукой. А когда шел обратно, тяжко вздыхал.
...На второй день Ростислав Владимирович сам разыскал отрока,
проговорил угрюмо:
- Виделся я с Вышатой. Не отдаст он тебе рабыню. А на меня обиду не
держи. Великому князю передай: наказ его буду выполнять свято, живот за
него положу без страха.
В этом отрок не сомневался. Радовало его, что такого сыновца имеет
князь, и что любит его, и что именно ему, Изяславу-отроку, выпал случай
отвезти подарок Ростиславу.
- Счастливого тебе пути, отроче, - сказал Ростислав. - Услышишь обо
мне. Захочешь - приезжай. Ближним боярином будешь, разделишь со мной и
радость и горе.
- Пусть удача сопутствует тебе, - ответил Изяслав.
Молодой князь ушел, а отрок еще долго думал о нем, радовался, что
есть на свете такие люди, как Изяслав Ярославич и племянник его Ростислав.
Минуло два дня. Изяслав никак не мог смириться с мыслью, что Селия
для него потеряна навсегда. Однажды, проходя по огромному теремному двору,
он услышал песню. Нежный голос выводил на незнакомом языке печальную
мелодию. Воин остановился. Это голос Селии! Изяслав вглядывался в окна
терема с разноцветными стеклами и слюдой. Там тоскует Селия. Если бы можно
было вбежать к ней, обнять! Но стены и люди отделяют их друг от друга.
Легче разломать стены, чем уговорить людей.
А Селия сидела на подушках в пышно убранной светелке. На ковре около
нее лежало ненавистное зеркало, над головой висела золоченая клетка с
попугаем. И сама Селия значила тут не больше заморской диковинной птицы,
привезенной для забавы русоволосого холодного Вышаты. Рабыня покачивалась
в лад мелодии и рассыпала, словно бисер, восточные слова:
Подобна ласточке моя печаль тревожная,
Подобна беркуту моя печаль тревожная,
Терзает душу мне печаль могучим беркутом,
Трепещет, прячется моя печаль, как ласточка...
Вспоминала Селия благоуханные дворцы Хорезм-шаха. Вспоминала, как
темной ночью из степи нагрянули разбойники и похитили ее. Как стояла она
на царьградском торжище, а жадные глаза и цепкие руки ощупывали ее. И
когда нашелся человек, вступившийся за нее, красным цветком расцвела
любовь в сердце Селии, всю нежность она отдала ему. А теперь в этом чужом
дворце ее ждет смерть. Тут не найдется никого, кто бы вступился за нее
перед ревнивицей, женой Вышаты - Марфутой. Селия прячет лицо в подушку. Ей
стыдно признаться себе: Вышата ей нравится. Правда, он чужой, он холодный,
он может легко и помиловать ее и казнить. Но он сильный господин, сильнее
Изяслава.
Изяслав стоит у терема. Песня кончилась. Но в ушах словно еще звучит
дорогой голос.
Здесь отрока и застал Турволод, почти силой потащил за собой.
Слышались тяжелые удары городского била*. Призывные звуки распластали над
толпой медные крылья, взбудоражили ее, завертели.
_______________
* Бїиїлїо - здесь: колокол; вообще то, чїеїмї бїьїюїт, -
колотушка.
- На вече! - раздавались крики, и многосотенная толпа хлынула к
вечевому месту - широкой площади. Она закружила Изяслава, как щепку,
понесла с собой. Все лица были повернуты к дубовому помосту, на котором
стояли посадник Остромир, Вышата, архиепископ, бояре с посохами и
несколько купцов в расшитых кафтанах.
Остромир выступил вперед, поднял руку:
- Жалуются гости богатые, купцы немецкие! - крикнул он. - Плачутся:
воины-де полоцкие побивают. Что будем делать?
Он отступил в сторону. Бояре пропустили вперед немецкого купца с
изуродованным лицом. Купец запричитал о разорении, причиняемом полоцкими
воинами.
Толпа загудела, закричала вся разом - кто кого перекричит, -
загремела гневно.
Ударило било - чтоб утихли. Стал говорить архиепископ. Он напомнил о
том, сколько горя принесли распри, молвил о послушании и каре небесной.
После него говорили выборные златокузнецов и шерстобитов. Один предложил
отряжать при караванах усиленные дружины, второй - ходить на Днепр, минуя
полоцкие заставы, через озеро Селигер, Волгу, Вазузу, Гжать.
Изяслава потрясло увиденное и услышанное. Посадник спрашивает простых
людей: "Что делать?" Выходит, в Новгороде советчики не только бояре, но и
гончары, и градоделы, и даже, может быть, смерды. Дивен город и дивен ряд
- закон его. Дивен, а верен. Вон сколько советов измыслили новгородцы.
Один посадник столькими мудростями не начинен.
Изяслав не знал, что на вече говорят лишь о том, что предлагают
посадник и бояре. Он не замечал, что в толпе стоят десятки дружинников,
тиунов и подкупленные боярами и посадниками ремесленники и громче всех
кричат как раз то, что нужно их господину. Он слышал только, что посадник
спрашивает совета у простого люда, и был потрясен этим...
РЕЗОИМЕЦ ЖАРИСЛАВ
Семилетний мальчик стоял у церкви Софии и жалобно всхлипывал. В двух
шагах от него остановился боярин с необычайно мягкими движениями и
длинными жилистыми руками. Он спросил у мальчика певучим голосом:
- Отчего печалишься, муже храбрый? Или рать проиграна, или рожь не
скошена?
Мальчик невольно улыбнулся сквозь слезы. Он поведал доброму
прохожему, как резоимец грек Константин отнял у них подворье, как отец
пошел в холопы, а мать умерла в печали, как его, сирого, отдали
родственникам и как плохо ему там жилось.
Боярин порылся в кошеле, вытащил оттуда витой сладкий хлеб. Отломил
кусок, протянул мальчику:
- Откушай, муже. Вкусно?
- Вкусно, - еле-еле ответил мальчонка, давясь большим куском, который
сразу же сунул в рот и теперь никак не мог разжевать.
- Ешь, ешь, - проговорил боярин и внезапно спросил: - Пойдешь ко мне
жить? Работа легкая, козочек пасти. А с Константином-кровопивцем мы еще
расплатимся. Худо ему будет!
Лицо боярина, покрытое сетью морщин, светилось лаской и заботой. У
него самого было шестеро сыновей, он очень любил детей. На его подворье
всегда находился десяток ребятишек. Боярин ставил их на легкие работы. В
свободное время ребята ходили в гости к соседям и всем рассказывали об
обидчиках их семей, о резоимцах Константине и Павле, Вартане, о черномазом
Гаварии и патлатом Урсе. И всюду дети - ангельские души - расхваливали
господина и хозяина, боярина Жарислава.
Услышав обещание отомстить Константину, мальчик доверился
неожиданному покровителю. Он подскочил к нему, вложил в сухую сильную
ладонь свою грязную ручонку, крикнул:
- Хочу к тебе!
Боярин погладил мальчонку по голове и улыбнулся. В тот же миг его
лицо преобразилось от оскала острых щучьих зубов.
Мать Изяслава-отрока, Микулиха, как ее называли все на Копыревом
конце, доила корову. Подумать только - корова... С тех пор как надорвался
на княжьей работе Микула, муж, да вскорости и умер, не только коровы, и
козы на подворье не было. А теперь - корова! И к тому же куплена на те
деньги, что принес сын с княжьей службы. Тот самый, что держался за
материн подол, боясь отойти на шаг, тот самый, что обнимал ее за шею,
прижимался мягким тельцем и путался пальцами в ее волосах. И вот сын
заработал деньги и отдал ей. Может ли быть у матери большее счастье?!
Глядит не наглядится Микулиха, как упругими струйками бьет теплое
молоко из тяжелого коровьего вымени в глиняный корчажек, любуется не
налюбуется.
- Ну и радость у тебя, Микулиха, ну и радость! - слышится от ворот
певучий голос.
Корчажек падает из рук Микулихи. Молоко течет на землю - белое
мешается с черным. Женщина узнала этот голос. Она медленно оборачивается.
Перед ней - улыбающееся лицо боярина Жарислава. Боярин разевает широкую
пасть и ласково говорит:
- Бог в помощь, Лаленка. (И ведь не родные, не близкие, а боярин
помнит, как ее называли в молодости.) Услышал про твое благоденствие, про
удачу сыночка. Твое чадушко у князя - знатный муж. Гривнами князь
пожаловал, обогатил. Я и подумал: дай проведаю. За мужем твоим, Микулой,
должок запомнился. Шесть лет дожидался терпеливо, знал - в нестатке вы.
Нынче ж година подошла. При деньгах ты. У меня и знак Микулы есть на
бересте.
Сзади Жарислава стоят сыновья Склир и Мечислав. Высокий, костистый
Склир протянул отцу кусок бересты, на котором под двумя рядами букв
нацарапан крест.
- Гляди, Лаленка, голубка, - продолжает Жарислав, - две гривны да
двадцать ногат взял Микула. Лета текли - резы* текли. За шесть лет
натекло... - Боярин поднял глаза к небу. - Натекло, Лаленка, три гривны и
девятнадцать ногат. А долг платежом красен.
_______________
* Рїеїзїы - зарубки, метки для счету, т. е. долги.
Закон "Русской правды" гласил, что сумма процентов - рез - не должна
превышать более чем вдвое первоначальный долг. Тут и Жарислав ничего
поделать не мог.
Женщина оцепенела. Таких денег отроду в доме не водилось. Если
продать все, что она имеет, и то столько не выручить. И на что брал Микула
две гривны? Она знает лишь о долге в двадцать ногат. С отчаянием смотрит
Микулиха на берестяную грамоту, на грубый крестик. Все, все перечеркнуто
этим знаком. Крест поставлен на всех ее надеждах. Теперь боярин может
забрать ее в полные челядинки, владеть ее жизнью и смертью. Она вспомнила
давнее.
А Жариславу и вспоминать не нужно. Никогда не забывал. И деньги
Микуле занял нарочно. После его смерти хотел наложить лапы на его жену, да
девятнадцать лет прошло. Присмотрелся к Лаленке - стара стала, негожа.
А встреча с Изяславом-отроком разбередила старую рану. Жарислав очень
искусно подправил берестяную грамоту. Двадцать ногат переделал в две
гривны и двадцать ногат. С тем и пришел.
- Ведаю, Лаленка, долг отдать можешь, - говорит Жарислав. - И тебе
лучше. Деньги отдашь - на душе полегчает. После они по ветру разлетятся. И
ни мне, ни тебе. На твое же благо пришел. Ибо глаголет Господь наш Исус
Христос: "Возлюби ближнего, яко самого себя".
Микулиха стояла без кровинки в лице. Из-за спины Жарислава его
сыновья, Склир и Мечислав, выткнулись, знаки подают отцу: хватит речи
вести, пора дело делать. А из-за плетня глядят соседи, любопытствуют,
сочувствуют.
Микулиха не знает, что делать. Платить нечем. И долг признать нельзя.
Микула не брал таких денег. И сказать нельзя. Еще больше разгневается
резоимец. Потащит на княжий суд, приведет свидетелей.
Не выдержала женщина, заплакала. Жарислав ласково утешает, советует:
- Слезоньки - сор. Выкинь их - полегчает, на душе чище станет. А
коровушку продай. И огород продай, и рало*. Верни долг, голубушка. О душе
твоей забочусь. Освободи ее, облегчи. Долги у изголовья стоят, спать не
дают.
_______________
* Рїаїлїо - соха.
Сквозь слезы, как сквозь туман, видит Микулиха: Склир Жариславич
подходит к корове, отвязывает. Бросилась к нему, голосит: "Не отдам!"
Отмахнулся Склир так, что старая упала.
Но тут разнесся, прогремел мощный басовитый голос Славяты:
- Не к добру, боярин, разгулялся!
Кожемякский староста Славята и с ним еще несколько кожемяк вошли во
двор. Славята поднял Микулиху, поставил на ноги рядом с собой, повернулся
к Жариславу;
- Зачем пришел?
Услышав ответ боярина, разгневался:
- Вылгать гривны хочешь? Взял лычко, а отдай ремешок? Микула брал
только двадцать ногат. Я - видок*.
_______________
* Вїиїдїоїк - свидетель.
Затрясся, зашипел Жарислав, да делать нечего:
- Писец попутал грамоту. Я не разобрался. По-божески: "Не умыслю зла
на ближнего". Двадцать ногат и резы - будет гривна и четырнадцать ногат.
Славята кивнул одному из кожемяк. Тот подался с подворья и спустя
немного времени возвратился с деньгами: кожемяки сложились - Микулиху
выручать из беды.
В пояс женщина поклонилась Славяте. А он улыбается:
- И вы же кожемяки. Твой сын был у меня в захребетниках. А не осадить
Жарислава - сегодня к тебе, завтра - ко мне. Дай волю щуке - житья рыбице
не будет.
Он простился и пошел со двора - жилистый, плечистый.
Неподалеку от хаты Микулихи кожемякам повстречались смерды* из
близлежащих сел. Они везли на нескольких возах-колымагах необработанные
шкуры быков и коней - на продажу. Кожемяки остановили смердов, приценились
к товару. Наметанный глаз Славяты сразу же определил, какие шкуры лучше,
но раньше старосты к возу подскочил Михаил Молот и ударил по рукам со
смердом:
- Мое. Беру!
_______________
* Сїмїеїрїд - холоп; позже - крепостной.
Остальные кожемяки с любопытством смотрели на Славяту. Они заметили,
что и он устремился к этой колымаге, и знали: староста не привык ни
отступать, ни уступать.
Славята разозлился. Неужели же он не заслуживает уступки? Он, не раз
выводивший кожемяк из беды, отстаивавший их права в тяжбах с боярами и
купцами, помогавший заключать выгодные сделки? Староста уже сбил шапку на
затылок, готовясь гаркнуть: "Мое!" Его пальцы задержались за ухом, и вдруг
Славята как-то обмяк... Пересилил себя, заулыбался и сказал Михаилу
Молоту:
- Ладные шкуры. Молодец купец, сразу приметил.
Напряженность прошла. Кожемяки зашумели, стали торговаться,
перешучиваться. Славята купил шкуры у другого смерда и пошел к своему дому
впереди воза, показывая дорогу. Он несколько раз почесал за ухом. В том
месте был шрам.
Шрам напоминал ему о юности, о ее порывах и ошибках. Славята рос
смекалистым и остромыслым, да к тому же сильным и выносливым парнем. Это
делало его прирожденным вожаком. Еще в ранней молодости за ним всюду
следовала орава кожемякских сынов, боготворивших своего главаря.
Постепенно Славята научился понимать людей, их желания, разгадывать их
замыслы, подчинять себе. Но вместе с тем он привык решать за других, не
спрашивая их согласия. Ему стало казаться, что он рожден повелевать, а
другие - подчиняться. Он особенно остро возненавидел бояр. Ведь многие из
них были значительно глупее и слабее его, а власть имели большую.
Однажды, в пору сватовства Славяты, кожемяки сообща выжгли и
выкорчевали большой участок леса под огороды. Славяту подговорили родители
невесты, чтобы он захватил себе наилучший кусок. Другие кожемяки не
согласились с этим.
Славята заперся в своем доме. Он был взбешен. Ах, они так?! Хорошо
же! Он не будет больше вмешиваться в их дела!
И когда вспыхнул кулачный бой между гончарами, шерстобитами и
кожемяками, Славята не вышел из дому. Он злорадно прислушивался к крикам и
шуму. Раньше он всегда был среди дерущихся, прокладывал тяжелыми кулаками
дорогу, вел за собою кожемяк. Теперь же пусть обходятся без него!
Он ожидал, что кожемяки не выдержат натиска шерстобитов и гончаров и
можно будет вдоволь посмеяться над своими товарищами. Но кожемяки
справились и без него.
Услышав, что шум драки удаляется, пристыженный Славята выскочил из
дому и бросился к своим. Кожемяки встретили его хмурыми взглядами.
- Раньше в углу дрожал? На готовое пришел? - спросил Михаил Молот.
Славята не успел ответить. Кто-то сзади накинул ему на голову
полушубок. Его сбили с ног. На плечи, на голову посыпались удары. Славята
попробовал сопротивляться. Это еще больше разозлило кожемяк.
Славяту без сознания оставили на дороге. Мать еле втащила его в дом.
Лишь через несколько дней Славята очнулся. И по мере того, как он
выздоравливал и набирался сил, в нем крепло желание узнать имена тех, кто
бил его, и отомстить. Первым пострадал бы сосед Михаил Молот, если бы
нежданно-негаданно он сам не заглянул в гости. Михаил принес мясо белок.
Славята отодвинул от себя подарок, приподнялся с постели, спросил:
- Кто бил?
Сосед выдержал взгляд, на вопрос ответил вопросом:
- А за что били?
- Кто бил?! - зарычал Славята.
- Все били. И я бил. За д
...Закладка в соц.сетях
