Жанр: История
Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина
... свою компанию. Понимая, что он уже
оценил прелести моей хозяйки и что этот его переход ко мне может закончиться
какой-нибудь скандальной выходкой с его стороны, я не поддался его уговорам,
сославшись на то, что хочу поближе познакомиться с "кузнечиком".
В Кутно мы пробыли несколько дней, и мне рассказали историю про одну
"кобету" (так в Польше называют молодых женщин), которая в годы немецкой
оккупации сожительствовала с офицером из какой-то карательной команды СС,
родив этому эсэсовцу мальчишку, которому в то время было года два. Немецкий
офицер сбежал, не подумав захватить с собой и эту девицу, и потомка своего.
Вот на эту тему я и написал совсем не лирические стихи, озаглавив их
"Потомок фрица". В них были и такие слова:
Никогда солдат не примирится
с оправданием такой кобеты:
каждый знает, что от рук арийцев
задыхались в душегубках дети.
Ладно. Пусть те дети будут живы!..
Пускай вырастут. Но уж потом,
кровь арийская застынет в жилах,
коль узнают, кто был их отцом.
Всепоглощающая ненависть к эсэсовцам, к арийцам и вообще ко всему
немецкому одолевала нас. Неправильно это, сегодня понимаю, но ненависть к
врагам сидела в нашем сознании тогда крепко. Вспоминались крылатые фразы
типа "нельзя победить врага, не научившись ненавидеть его всеми силами души"
или "если враг не сдается, его уничтожают". Вот и учились ненавидеть,
стремились уничтожать. И плакаты, и газеты, и кино, да и хлесткие публикации
Ильи Эренбурга и других известных писателей призывали: "Убей немца!".
Понимали, конечно, что убивать надо тех, кто с огнем и мечом пришел на землю
нашей Родины, но вопреки логике ненависть наша распространялась на всех
немцев, на все немецкое, вражеское. Даже ремни немецкие кожаные с бляхой, на
которой стояло "Got mit uns" ("Бог с нами"), не нужны были нашим бойцам,
потому и не менялись они с поляками.
Здесь, в Кутно, произошло еще одно событие. Где-то уже в Белоруссии
выловили сбежавшего еще на Нареве штрафника Касперовича, который тогда, в
октябре 1944 года, под предлогом восстановления нарушенной телефонной связи
дезертировал с поля боя. И вот теперь, в январе 1945-го, его изловили и
зачем-то доставили к нам в батальон. Наверное, кто-то хотел в назидание
другим штрафникам устроить показательное заседание Военного трибунала, а
может быть и показательную казнь, которую он по тому времени заслужил. Так
думали тогда у нас, наверное, все: и офицеры-командиры, и офицеры-штрафники.
Поскольку его нельзя было оставлять без охраны, комбат решил поместить
его на чердак дома, в котором размещался штаб. Выставили для охраны
часового, тоже из штрафников, строго его предупредив об ответственности за
самосуд, независимо от обстоятельств, при которых это, не дай бог,
произойдет. Касперович, понимая это, стал провоцировать часового
демонстрацией попыток совершить побег и даже начал разбирать черепичную
крышу и швырять черепицей в часового. Тот немного потерпел, призывая
арестованного к порядку, но в конце концов не выдержал и выстрелил в него,
ранив в плечо.
Пришлось отправить Касперовича в ближайший лазарет, держать там охрану,
так как даже в столь тяжелое военное время по каким-то правилам считалось,
что раненого или больного нельзя судить, а тем более казнить. И пока его там
не подлечили, выездной сессии трибунала так и не было, а что случилось в
конце концов с ним, так и не знаю. Не до него было, другие события отвлекли
от этой истории.
Тогда комбат, уже в середине февраля поставил мне задачу: добраться до
наших тыловых подразделений, оставшихся в тех польских деревушках, в которых
все мы находились перед наступлением на Варшаву (так я тогда и не понял,
почему это задание Батурин поручил мне, фактически уже полностью освободив
от той странной должности при Бельдюгове). А задание это заключалось в том,
чтобы сориентировать оставшихся там работников тыловых служб, куда им
следует продвигаться, чтобы соединиться с основными службами и штабом
батальона.
Оставшегося за начальника этого тылового подразделения старшину
Ферманюка я сориентировал, передав ему карту с нанесенным на нее маршрутом
движения до Кутно. А сам без предварительного согласия комбата и под свою
личную ответственность решил дать крюк и заехать в госпиталь к Рите. Ну хотя
бы посмотреть на нее, поскольку госпиталь все еще оставался на прежнем
месте, в Лохуве, несмотря на то что линия фронта уже далеко продвинулась на
запад.
Но получилось совсем не так, как предполагал. Рита, бросившись ко мне и
повиснув на моей шее, вдруг запросилась уехать со мной в штрафбат. Видимо
этот вариант она уже обсуждала с мамой, так как та, к моему удивлению, ее
просьбу поддержала. Еще не зная, как на это отреагирует мой комбат Батурин,
я согласился на эту "двойную игру", опасаясь, что будет нелегко уговорить
начальника госпиталя на этот шаг.
Однако совершенно неожиданно для меня начальник госпиталя (а им был
капитан медицинской службы Нисонов), приняв нас без проволочек, сердечно
поздравил с недавней фронтовой свадьбой и, почти не раздумывая, дал свое
"добро" и приказал кому-то срочно оформить соответствующие документы. Такое
бесконфликтное разрешение, казалось, очень непростого вопроса, как мне потом
рассказала Рита, объяснялось просто: она поставила в известность и мать, и
начальника госпиталя о том, что собирается уехать к мужу на фронт, где бы он
ни находился и чего бы это ей ни стоило.
И вот в наших руках то ли отпускной билет, то ли предписание "убыть к
новому месту службы в в/ч 07380". И буквально в этот же день без каких-либо
прощальных церемоний Рита, собрав свои нехитрые вещички в рюкзачок, была
готова к "свадебному путешествию в штрафбат".
Пошептавшись о чем-то с матерью и братишкой и совсем накоротке
расцеловавшись со своими девчушками-подружками, под одобрительные напутствия
высыпавших из помещения госпиталя врачей, сестер и некоторой части раненых,
Рита прощально помахала им рукой, и мы тронулись в путь на поиски попутной
машины. Добравшись до какой-то железнодорожной станции, мы к своему
удивлению узнали, что в сторону фронта уже ходят поезда. В товарном вагоне,
под стук колес, прижавшись от холода друг к другу, мы поехали на запад, не
представляя себе сюрпризов и финала нашего путешествия. Я постоянно сверял
по карте, совпадают ли попадавшиеся названия станций с нужным нам
направлением. К счастью, пока все совпадало. Где-то, не доезжая до Кутно,
поезд встал, поскольку там железная дорога еще не была восстановлена. Далее
мы добирались попутными автомобилями.
Штаба батальона на прежнем месте не оказалось, он ушел уже вперед. Но
сюда, к счастью, к тому времени добрался Ферманюк со своей небольшой
автоколонной, и мы, уже сообща, получив сведения у местного военного
коменданта о дальнейших пунктах следования штаба, отправились в путь.
Судя по карте, где-то не очень далеко должна быть уже и граница
Германии, логова того самого зверя, который три года терзал нашу советскую
землю, и сейчас пришло время расплаты за злодеяния. И хотя мы много месяцев
ждали этого момента, наступил он все-таки как-то внезапно. Переехав
невзрачный мостик через не менее невзрачную речушку, мы увидели большой
стенд с такой, кажется, надписью: "Вот она, проклятая Германия!" и сразу же
за мостом, на повороте дороги бросился в глаза стандартный столб с уцелевшим
еще немецким указателем: "Berlin...km" и привязанной уже кем-то из наших
дощечкой с броской надписью по-русски: ""b"На Берлин!!!"/b"".
Проехали еще немного и вдруг перед въездом в какое-то селение увидели
несколько стоявших машин и около них группу военных. Остановились и мы.
Пошли с Ритой и Ферманюком узнать, можно ли ехать дальше. Подошли ближе и...
остолбенели от страшного зрелища: поперек дороги уложены пять или шесть
обнаженных людских трупов, среди которых были женщины, подросток и даже
ребенок лет 6-7. Видимо, это была семья. Лежали они лицом вверх, строго в
ряд, и их тела были вдавлены в землю. Судя по следам танковых гусениц,
какой-то наш танкист таким образом отомстил Германии за фашистские злодеяния
на нашей земле, а может и за погибшую от рук гитлеровцев свою семью.
...Рита отвернулась, уткнулась мне в плечо, ее тело стало содрогаться в
едва сдерживаемых рыданиях. Я отвел ее к нашим машинам и постарался
успокоить. А она сквозь всхлипывания все повторяла: "Ну, зачем же так! Ну,
зачем!!!".
А в танкисте этом, совершившем такое злодеяние, подумал я, говорила,
наверное, не просто ненависть, а злоба нечеловеческая, которую понять еще
можно, но оправдать - нельзя! Конечно, война прошлась по каждому из нас тем
самым, окровавленным немецким сапогом. Всякий знал и помнил, как эсэсовские
живодеры и головорезы истязали женщин и детей, сжигали живьем и вешали,
умерщвляли их в душегубках. Забыть этого нельзя и через века. Простить -
тоже. Но мы же не фашисты, нельзя же уподобляться им...
Объехали мы это страшное место, сделав солидный крюк по целине. И долго
еще молчали. Рита то и дело всхлипывала, а меня занимали воспоминания и
размышления, ох, какие нелегкие.
Да, конечно, мы ненавидели фашистов беспредельно. И высоту накала этой
ненависти трудно было как-нибудь снизить, особенно когда вступили на землю
врагов наших. Вспомнились и мои собственные слова, написанные в том же
Кутно:
...каждый потерял, кто дочь, кто сына,
кто старушку-мать или отца
и за этот произвол звериный
мы клялись бить гадов до конца.
Да, а теперь "вот она, проклятая Германия". Невольно считаешь это тем
рубежом, к которому так долго и упорно стремились все мы, но до которого не
довелось дойти многим и многим нашим воинам, сложившим головы далеко отсюда
- в Белоруссии, под Сталинградом, на Украине и на этой, чужой нам польской
земле. Полегли они во имя всех нас, чтобы мы дошли сюда. Лежат они в болотах
и лесах, на дне оврагов и в заснеженных полях. И кто знает, найдет ли их
кто-нибудь когда-нибудь, чтобы передать весть о том, что добрались мы,
наконец, до самого исчадия зла. Мы помним всех вас поименно и именно сейчас,
вступив на землю врага, говорим: "b"и ваши жертвенные имена переступают ныне
эту черту, этот рубеж вместе с нами, ибо без последнего в вашей жизни шага
не дойти было бы сюда и нам"/b".
И еще помним мы клятвы над могилами друзей боевых - отомстить! И наше
безудержное стремление к уже не такой далекой Победе - воплощение наших
клятв.
Трудно, конечно, удержать от подобного всю армию, воевавшую почти 4
года. Но воевали-то мы не с немецким народом, а с его армией, агрессивной,
преступной, потопившей в крови жизни миллионов советских людей - и женщин, и
стариков, и детей!
И ведем борьбу на уничтожение фашизма и войск его, олицетворяющих
звериный, кровавый гитлеровский "новый порядок". Но помним слова: "Гитлеры
приходят и уходят, а народ германский остается".
Наверное, не единичные такие случаи, какой видели мы здесь, и вынудили
Ставку Верховного Главнокомандования вскоре издать строжайший приказ о
жестоком наказании, вплоть до расстрела, тех, кто будет вымещать свою, пусть
и понятную, ненависть к фашизму на мирном населении. И, как показало время,
это обуздание эмоций мстителей очень быстро дало свои результаты. Насколько
действенным был этот приказ, говорит то, что уже к началу Берлинской
операции к нам в штрафбат поступило несколько человек, осужденных за
подобные действия.
...Долго мы ехали молча, погруженные каждый в свои мысли. Многие
населенные пункты были пустынны: либо население убегало с отступающими
войсками под влиянием лживой геббельсовской пропаганды, либо его угоняли
насильно. Это уже за Одером убегать было практически некуда, и почти из
каждого окна свешивались белые флаги (простыни) в знак капитуляции. А на
этой, еще предодерской, части Германии жители попадались очень редко, чаще
были беженцы из фашистской неволи, порядком изможденные и оборванные.
Догнали мы свой штаб уже тогда, когда рота Бельдюгова была брошена в
бой на отражение контратак гитлеровцев под Штаргардом, куда пытались
прорваться крупные их силы из Восточно-Померанской группировки, зажатой
войсками 2-го Белорусского фронта уже под командованием маршала
Рокоссовского.
Чтобы обстановка, сложившаяся там, стала понятнее, сошлюсь на
"Генеральный штаб в годы войны" генерала С. М. Штеменко (книга 2. С.
489-491), где говорится, что здесь, чтобы отвлечь силы 1-го Белорусского
фронта, вышедшего уже за Одер и захватившего кое-где плацдармы, немцы и
предприняли большое контрнаступление. Из этой же книги явствует, что именно
тогда, в феврале 1945 года, 1-й Белорусский фронт вынужден был повернуть
значительную часть своих сил в направлении Восточной Померании для борьбы
против сопротивлявшейся 2-й немецкой армии в Шнайдемюле. Противнику удалось
в короткий срок изменить в свою пользу соотношение сил, и 17 февраля из
района Штаргарда немцы нанесли сильный контрудар, потеснивший наши войска, в
том числе 61-ю армию. В интересах одной из дивизий, то есть 23-й, с которой
рота штрафников начинала бои на подступах к Варшаве, снова эта рота была
введена в бой на отражение атак немцев. Крупные резервы, брошенные туда
маршалом Жуковым, совместно с войсками Рокоссовского сломили упорное
сопротивление фашистов, и уже 1 марта снова началось движение вперед, а к 5
марта штрафная рота добила уже остатки гарнизона Штаргарда. Город был
свободен.
Я не успел к этим боям, но, как мне рассказывали потом их участники,
это было многодневное ожесточенное сражение, чем-то похожее на бои по
окружению немцев под Брестом. Такие же жаркие, отчаянные, не давшие фрицам
ни одного шанса. И потери там тоже были немалые.
Штаргард я увидел уже числа 10-го марта. Город это был большой, но, как
и многие германские города, в которых фашисты оказывали упорное
сопротивление, почти весь сожжен и разрушен.
А перед этим разыскал я комбата, доложил о прибытии тылов батальона в
полном составе, без потерь. И, конечно, воспользовавшись его хорошим
настроением, доложил о переводе своей жены из госпиталя к нам в батальон.
Представил ее, а она строго по-уставному отрапортовала, что прибыла для
прохождения дальнейшей службы и подала ему предписание. Я, несколько
торопясь, чтобы не увидеть, какова будет реакция на такой "сюрприз",
попросил его разрешения направить "младшего сержанта Макарьевскую в
батальонный медпункт в распоряжение капитана медслужбы Бузуна". Батурин,
видимо, не ожидавший такого поворота событий, как-то неопределенно пожал
плечами и велел передать нашему доктору Степану Петровичу, чтобы он
установил круг ее обязанностей.
Ну, и слава богу! Все сложилось как нельзя удачно.
А рота Бельдюгова, заметно поредевшая после Штаргарда, "зализывала
раны" и вместе со вторым эшелоном дивизии продвигалась вслед за танковыми
частями к Одеру, по направлению к Штеттину. Мне же комбат снова нашел
применение.
Пока рота Бельдюгова находилась во втором эшелоне стрелковой дивизии,
она передвигалась непосредственно за ее полками, не теряя готовности к вводу
в бой в любую минуту. Мне поручили сформировать из нового пополнения роту,
которая должна была либо заменить в критической ситуации воюющую роту, либо
в нужное время своими взводами влиться в ее боевой состав.
Часть штаба и тыла нашего ШБ, кроме тех их подразделений, которые
обеспечивали роту в наступлении, меняли место дислокации раз в двое-трое
суток, в зависимости от скорости продвижения линии фронта. В этой же группе
находилась и основная часть батальонного медпункта, а другая ее часть,
возглавляемая фельдшером Иваном Деменковым, продвигалась вместе с ротой
Бельдюгова. Поэтому наш батальонный эскулап Степан Петрович с одобрением
принял в свой штат опытную медсестру и стал дотошно готовить ее к новым
обязанностям, заметно отличавшимся от ее опыта госпитальной палатной сестры,
приобретенного в условиях госпиталя. Ведь теперь ей придется иметь дело с
перевязками в боевых условиях.
Так и продолжали мы передвигаться за дивизиями первого эшелона 61-й
армии, то почти догоняя их передовые части, то отставая на 5-6 километров. И
примерно к 15 марта, когда дивизия приостановила продвижение, встреченная
упорным сопротивлением противника, мы подошли к району предместий города
Альтдамм, который прикрывал своим расположением восточный берег Одера
напротив Штеттина. Здесь я получил приказ сформированную мною, прямо скажем,
еще не роту, а что-то вроде "полуроты", состоящей из полутора взводов,
присоединить к роте Бельдюгова.
Как мне теперь, в 2002 году, напомнил в своем письме Алексей Афонин,
бывший тогда командиром взвода у Бельдюгова, наша "полурота" догнала их на
рассвете где-то в районе, близком уже к восточной окраине Альтдамма, где
штрафники готовились к штурму этого города. Те полтора взвода, которые я
привел уже вооруженными, быстро распределили по малочисленным к тому времени
взводам основной роты. Взвод под командой "кузнечика" вошел в ее состав
целиком, а сам младший лейтенант Кузнецов заменил выбывшего по ранению
Александра Шамшина.
Так начиналось боевое крещение Кузнецова. Но, как я обнаружил чуть
позже, боевое крещение выпало здесь и на долю Риты, которая, оказывается,
убедила доктора Бузуна отправить ее на передовую, и он сам лично прибыл сюда
и создал как бы передовое звено своего медпункта, в составе фельдшера и
медсестры, которые практически вошли в состав роты в роли санинструктора и
фронтовой санитарки.
А я снова оказался вроде бы ни при чем, так как не было никаких
указаний о том, где мне быть после того, как передам свою "полуроту".
Естественно, в ожидании серьезных боев, а еще и потому, что здесь уже была
Рита, я снова принял на себя (уже самостоятельно) роль того самого
"дублера", которую исполнял при взятии пригородов Варшавы, с чем
признательно согласился и Бельдюгов. Оказался я невдалеке и от командира
роты, и от взвода Алеши Афонина. Взвод Кузнецова был правее. Иван Бельдюгов
довел до меня полученную им задачу атаковать немцев через боевые порядки
стрелковых подразделений дивизии. Опять нам первыми ломать сопротивление и
первыми принимать бой в условиях города...
А город представлял собой единственную и почти на всем протяжении
прямую, достаточно широкую улицу, вытянутую вдоль берега и застроенную
каменными зданиями. Восточная окраина города была обращена к нам тыловой
стороной основных застроек, хозяйственными дворами, огородами и захвачена
была быстро, как говорится, на одном дыхании, хотя сопротивление немцы
оказали упорное и потери у нас были ощутимые. Раненых перевязывали и
оттаскивали их "в тыл", метров на 50-60, на огороды Ванюша Деменков и Рита,
которая ловко и споро, где перебежками, а где и ползком поспевала к раненым.
Другая сторона улицы ощерилась губительным ружейно-пулеметным огнем из
бесчисленного множества подвальных окон каменных зданий, превращенных
фрицами в целую цепь амбразур. Попросил Бельдюгов через своего связного от
полка дивизии выкатить на прямую наводку противотанковые пушки, но не
откликнулись почему-то на его просьбу, может, этих пушек близко не
оказалось. Попытка заменить артиллерию ручными гранатами ничего не дала.
Расстояние было до этих амбразур приличное, и практически ни одна граната не
попала в эти каменные окна, а попусту их тратить не имело смысла. Да и
стрельба по окнам из ПТР ожидаемого эффекта не приносила.
Меня угнетало какое-то тревожное ощущение беспомощности роты и моей
личной бесполезности в этой ситуации. Да еще не было уверенности в том, что
в захваченных уже домах этой стороны улицы не осталось противника. А что,
если рота все-таки решится на атаку, не хлестнут ли пулеметы немецкие в
спину? Я, наверное как и Иван Бельдюгов, лихорадочно искал выход из
создавшегося положения. Ротный, оказывается, тоже пришел к выводу о
необходимости "ревизии" захваченных домов и приказал Кузнецову частью своих
сил организовать такую проверку. И не зря: в нескольких домах на вторых
этажах и на чердаках были обнаружены и уничтожены притаившиеся там
пулеметные огневые точки.
И здесь я увидел вдруг ползком пробирающуюся к нам Риту. Стало не по
себе: ведь ее место там, где раненые, а не здесь, в этом адовом огневом
вертепе! Прикрикнул на нее, знаками и почему-то шепотом (глупо, все равно не
услышит!) попытался дать ей понять, что здесь очень опасно, но одновременно
почувствовал что-то вроде гордости за ее бесстрашие.
Успешный результат проверки своих "тылов" в какой-то степени вселил
уверенность в том, что эта мера оказалась и правильной, и своевременной, и
крайне необходимой для наших дальнейших действий. Оставалось решить, как
захватить строения на противоположной стороне улицы. И в этот момент ко мне
подползли взводный Афонин со штрафником Ястребковым, недавно переведенным к
Афонину из моей "полуроты". Они предложили невероятно смелую, но, как мне
показалось вначале, невыполнимую идею. А она заключалась в том, что на нашем
участке, где улица представляет собой прямую линию, Ястребков, собрав
максимальное количество гранат в карманы и противогазовые сумки, попытается
изобразить перебежчика. Достигнув противоположной стороны улицы, он,
прижимаясь к стенкам домов, чтобы его не смогли достать огнем фрицы из своих
амбразур, будет забрасывать по одной-две гранаты в них и таким образом
подавит эти огневые точки, мешающие роте подняться в атаку. А чтобы немцы
поверили в то, что это действительно перебежчик, он выскочит из-за дома с
криком "Нихт шиссен!" ("Не стрелять!"), с поднятыми руками, а мы все должны
будем открыть огонь якобы по нему, но на самом деле значительно выше.
Я не мог сразу согласиться с этим вариантом. Но не потому, что не
доверял штрафнику. Он шел на смертельный риск сам, и понимали мы его
правильно. Ведь, наверное, он сам тоже не видел другого выхода.
Я помнил его еще по периоду формирования моей "полуроты". Он тогда
показался мне надежным бойцом, уже имевшим до штрафбата опыт командира
стрелковой роты, на его гимнастерке остались следы от трех орденов. И пока
мы формировались, он у меня был командиром отделения, не раз проявлял
завидную смекалку и расторопность.
Наверное, нет человека на войне, который не опасался бы пули или
осколка от снаряда в бою. Но, видимо, в данном случае боец, а тем более
бывший офицер с устоявшимся командирским сознанием, еще не утративший
чувства личной ответственности за исход боя, в данной ситуации был так
поглощен ходом боя и озабочен его исходом, что вопросы личной безопасности,
как правило, отступали на задний план. Это состояние я наблюдал у многих
моих товарищей, например у Янина, Семыкина, Сергеева и других. Замечал я
такое и у себя.
Не мог я согласиться с этим предложением еще и потому, что теперь это
были не мои подчиненные. Посоветовал Афонину доложить свое предложение
вначале командиру роты. Тот одобрил его и дал подробнейшие на этот счет
указания остальным взводам, обязав их довести до каждого бойца смысл
задуманного их товарищем и обеспечить правдоподобную имитацию открытия огня
по "перебежчику-предателю", не забывая держать под огнем и окна-амбразуры.
Собрали ему две противогазные сумки ручных гранат, да он еще и свои
карманы набил ими. Выбрав момент, он прополз немного вперед, вскочил, бросил
на землю свой автомат и с поднятыми руками, в одной из которых была какая-то
белая тряпица, заорал во всю мочь: "Нихт шиссен! Нихт шиссен!". Петляя и
падая, устремился он к домам на противоположной стороне улицы, а рота
открыла дружный огонь по "перебежчику". Как мы все волновались за нашего
смельчака! Удастся ли эта, на первый взгляд, безумная затея и не погибнет ли
зазря этот храбрый боец, не добежав до заветной цели.
И как же радостно было на сердце, когда ему удалось, наконец, прижаться
к стене одного дома. Едва переведя дух, он, буквально вдавливаясь в стену,
"прилипая" к ней, начал медленно подбираться к ближайшему окну. Бросив в
него примерно с двухсекундной задержкой, чтобы фрицы не успели их выбросить
из подвала, одну за другой две гранаты и дождавшись взрывов, он перебежал к
другому и так от амбразуры к амбразуре с уже приготовленными гранатами
уверенно продвигался вперед, а позади него эти только что изрыгавшие смерть
огневые точки замолкали одна за другой. И вскоре красная ракета подняла роту
в атаку. Вначале поднялся взвод Афонина, а вслед за ним - остальные бойцы
роты. Броском преодолев эту злополучную улицу, штрафники добивали оживающие
огневые точки, окружали дома, не давая улизнуть тем, кто пытался скрыться во
всяких пристройках или сбежать к берегу Одера огородами.
Успех был полный! А взвод Афонина обнаружил недалеко какую-то не
замеченную раньше деревушку, из которой группа фрицев спешил на помощь тем,
кого уже здесь громила штрафная рота Бельдюгова. Взводный быстро
сориентировался и повел свой взвод, чтобы перерезать им путь. Сильным огнем
заставили этих фашистов залечь, а затем и сдаться.
Почти сразу же за ротой штрафник
...Закладка в соц.сетях
