Жанр: История
Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина
...еще не совсем зажившей раны, перевел меня в резерв, а взвод полностью
передал Давлетову, характером напоминавшему отсутствующего Федю Усманова:
оба они были остроумными, незлобивыми, но с твердым характером. Вскоре
вернулся Федя Усманов, хорошо "подремонтированный" в госпитале, и стало у
нас в роте "два татарина", как они сами себя называли.
И все-таки в это время случались дни "разрядки", когда приезжала
кинопередвижка и мы вечерами смотрели и веселые кинокомедии, и фильмы об
известных полководцах гражданской войны, и короткие киноновеллы, где,
например, комдив Чапаев со словами "Врешь, не возьмешь!" переплывает-таки
реку и уже в наше время ведет в бой свою дивизию, и Николай Щорс со своим
богунским полком громит фашистов, а памятный всем герой из кинотрилогии о
Максиме проявляет чудеса героизма в борьбе с фрицами. Даже бравый солдат
Швейк в исполнении Бориса Тенина умело водил за нос немецких генералов. Все
это заметно поднимало и наше настроение, и боевой дух...
Жалели мы только о том, что к нам никогда не присылали фронтовых
концертных бригад, в составе которых были известные артисты.
А как-то нас пригласили поляки, когда у них выступал девичий
самодеятельный ансамбль песни и пляски из какого-то близко стоящего военного
госпиталя. И это была такая радость для всех нас - и командиров, и
штрафников!
Иногда здесь находили время и для розыгрышей. Так, начальник связи
батальона старший лейтенант Павел Зорин устраивал такую шутку-розыгрыш:
сажал рядом с группой беседующих офицеров своего радиста с рацией, который
для нас будто бы искал в эфире музыку, сам же откуда-то из-за укрытия, на
той же волне четким, под стать Левитану, голосом "передавал" "сводку
Совинформбюро", содержащую якобы указы о награждении воинов, непременно
включая кого-нибудь из присутствующих офицеров в список награжденных очень
высокой наградой. Надо было видеть выражение лица этого офицера, когда он
слышал свою фамилию в "указе". Да и потом, когда он вместе со всеми хохотал
над розыгрышем.
Помню, однажды зашел разговор, кому на войне физически тяжелее всего.
Многие высказывали свои доводы и, в общем, уже стали соглашаться с тем, что
тяжелее всего пехоте. Не однажды штрафники-летчики, хлебнувшие пехотного
пота, говорили, что все летные пайки, будь их воля, отдали бы пехоте. Но тут
ввязался в спор любимец батальона Валера Семыкин, командир взвода связи,
ставший вскоре помощником начальника штаба батальона.
Его довод заключался в том, что пехота захватила вражеский окоп или
окопалась на новом рубеже - и все, дальше она физически уже отдыхает, если
не окапывается или не отражает контратаку. А связисты с тяжеленными
катушками и телефонным аппаратом все еще мотаются вдоль окопов, устанавливая
телефонную связь между подразделениями, тянут провод к старшему начальнику
метров на 500, а то и больше, в тыл или к соседу, а тут еще артобстрел
порвет где-то провод - вот и бегает связист, навьюченный как ишак, да еще со
своим вещмешком и своим оружием то туда, то сюда. Или же в походе десятки
километров тащится с рацией, а в ней, матушке, килограммов 20-30. Команда
"привал", все вповалку, отдыхают, а ты развертывай ее, давай связь с
начальством. И когда почти все затихли, сраженные убедительными доводами
Валеры, вдруг кто-то, кажется Вася Цигичко, в наступившей тишине сочным,
густым басом спокойно и тихо сказал: "И все без толку". Через мгновение
наступившей тишины разразился громкий хохот понявших шутку. Пожалуй, чуть ли
не громче всех хохотал сам связист Валерий. К слову скажу, что Валерий был
внешне удивительно спокойным офицером, по крайней мере три черты воедино
слились в его характере: неподдельная искренность, неутомимая
работоспособность и редкая скромность...
Формирование подразделений уже было в стадии, когда рота достигла
готовности вести самостоятельно боевые действия, имея не только свои почти
полностью укомплектованные взводы, но и готовые взводы усиления: пулеметный,
противотанковых ружей, минометный, бойцы которых даже прошли этап овладения
новым для многих штрафников оружием - они научились не только заряжать и
разряжать, разбирать и собирать, но и метко стрелять из ПТР, пулеметов и
сноровисто вести огонь из минометов.
Через моего друга, начальника штаба Филиппа Киселева нам стало
известно, что вскоре мы получим боевую задачу. Обстановка тогда складывалась
не лучшим образом.
Значительно севернее Варшавы в районе Пултуска-Сероцка 65-я Армия еще 5
сентября захватила плацдарм на реке Нарев и с трудом, но удерживала его.
Однако после 15 сентября немцам удалось, двинув свою ударную силу - танки,
потеснить "батовцев" и несколько смять фланги этого плацдарма. Но тогда
плацдарм устоял. Немецкое командование называло Наревский плацдарм "одним из
пистолетов, направленных в сердце Германии". И именно потому не прекращало
усилий для его ликвидации. 4 октября, как пишет в своей книге "В боях и
походах" Командарм 65-й генерал Батов Павел Иванович, "i""...последовал
огромной силы контрудар. Это было для нас полной неожиданностью. Враг
перешел в наступление. Немецкие танки дошли через боевые порядки чуть ли не
до самого берега""/i" (С. 452).
Как оказалось, оборона плацдарма местами не выдержала. "i""Многие
батальоны стали отступать. С каждым днем увеличивались потери в войсках
армии. Противник разорвал боевой порядок на стыке и вышел к Нареву... Во
второй половине дня 6 октября фашистским танкам удалось вклиниться в нашу
оборону. Его атаки продолжались до 10 октября"."/i" И далее генерал
констатировал: "i""Нашему плацдарму на Нареве уделяли очень большое внимание и
руководство Фронта, и представители Ставки во главе с Г. К. Жуковым""/i" (С.
458-459).
В то время я, будучи всего только командиром взвода, по своему
лейтенантскому, довольно узкому кругозору, не мог даже приблизительно судить
о причинах этой неудачи. (Только после войны, изучая военно-исторические
труды во время учебы в академии и воспоминания военачальников, я кое-что для
себя прояснил, о чем упомяну ниже.) Но, видимо, на плацдарме создалась особо
угрожающая обстановка, если Командующий Фронтом маршал Рокоссовский, как
вспоминает генерал Батов, перенес свой наблюдательный пункт на НП 65-й
Армии.
И по приказу Рокоссовского в помощь генералу Батову стали выдвигаться с
других участков фронта и из фронтового резерва танковый корпус и несколько
стрелковых дивизий.
Видимо, маршал вспомнил и о "банде Рокоссовского" (как наш ШБ величали
немцы), о его напористости и бесстрашии, если нашему штрафбату было
приказано 16 октября срочно грузиться в автомобили, чтобы убыть туда же, на
плацдарм.
Мы, как маленький ручеек, влились в бурный поток войск, двигавшихся и
днем и ночью к плацдарму практически без сколько-нибудь длительных привалов.
А навстречу этому потоку шли и шли вереницы едва плетущихся людей,
освобожденных из фашистских концлагерей, с детьми, раздетыми и разутыми...
Обгоняли мы и армейские машины, часто с девушками-солдатками то ли
передислоцирующихся госпиталей, то ли медсанбатов, а может, банно-прачечных
отрядов (были и такие на фронте). Не знаю, с чем это связано, но как только
попадались такие машины, наши бойцы кричали: "Воздух!", "Рама!", как при
воздушной тревоге. Может быть, таким образом они проявляли к ним свое
внимание?
Во время одной из коротких остановок в городе Вышкув, захваченном
одновременно с плацдармом еще в начале сентября, мы по указкам узнали, что в
нем организован фронтовой санаторий для командного состава. Вот, подумал я,
откуда эта фраза о "санаторном лечении" в моей госпитальной справке. Видимо,
тамошнее медицинское начальство полагало, что и взводным лейтенантам
найдется в нем место. Может, и находилось, не знаю, хотя едва ли.
Вскоре мы достигли Нарева и за понтонным мостом через него остановились
в каком-то небольшом населенном пункте (почему-то в этой местности многие
малые села назывались "фольварками"). Там и остановился штаб нашего
батальона.
Новый комбат, которого здесь встретил офицер связи штаба Армии, вскоре
вызвал к себе ротного, капитана Матвиенко, а через некоторое время тот вышел
и собрал нас, своих командиров взводов, и пояснил предстоящий план действий.
Все время невольно сравнивал я действия Батурина с поступками бывшего нашего
комбата Осипова. Сразу пришла мысль о том, что прежний комбат непременно бы
сам вышел не только к офицерам, но и к штрафникам, воодушевил бы их своими
добрыми напутствиями и пожеланиями. отодвигаясь от нас по времени, он не
отдалялся, а наоборот, как-то ярче выделялся на фоне людей, по сравнению с
ним мелких, даже если они, эти люди, пытались показать себя значительными,
недосягаемыми. Вот и новый наш комбат не нашел нужным выйти к людям, которых
посылал в бой, зная, что кто-то из них не вернется уже никогда. Ну хотя бы
как бывший политработник он должен был понять значение своего слова старшего
начальника, да и просто обязан был найти ободряющие, мобилизующие слова.
Рота, как стало ясно из приказа, доведенного до нас ротным, должна была
выдвинуться на передний край плацдарма и во взаимодействии с каким-то (не
помню) полком пойти в наступление с задачей выбить немцев с занимаемых ими
позиций и как можно дальше продвинуться, расширив и углубив плацдарм, то
есть его левый фланг, в направлении города Сероцк.
Начинались новые боевые действия по восстановлению завоеванных, но уже
частично утраченных войсками 65-й Армии позиций, о чем речь пойдет в
следующей главе.
¶ГЛАВА 6§
"b""i"Бои за расширение Наревского плацдарма. Хитрость командарма. Атака
через минное поле. Схватка"/i""/b"
¶"i"с танками. Переход к обороне. До последнего"/i"§
Вступить в боевые действия на Наревском плацдарме мне довелось не
сразу. Вначале рота капитана Матвиенко в полном трехвзводном составе
(командирами взводов были Булгаков, Давлетов, Карасев) с приданными ей
взводом ПТР (командир взвода Смирнов) и пулеметным взводом (командир взвода
Сергеев) убыла на передовую, где предполагалось начать бой за восстановление
плацдарма. Заместителем командира роты оставался Янин.
Утром следующего дня (18 или 19 октября), поскольку атака планировалась
внезапной, рота поднялась без артподготовки. Только уже в ходе атаки ее
стала поддерживать и сопровождать авиация. А наступательный порыв был
настолько стремителен, что фрицы не смогли предотвратить рукопашную схватку,
которую им навязали штрафники.
Это была, по свидетельству ее участников, короткая, но жестокая битва.
Вот что об этом рассказал мне потом Ванюша Янин, замкомроты, всегда
оказывающийся, как он сам говорил, "на главном направлении". И я постараюсь,
может быть не так образно, как он сам, передать его рассказ, так как старший
лейтенант Иван Георгиевич Янин больше никогда никому об этом не сможет
рассказать...
Когда атакующие почти достигли вражеских окопов, ему удалось швырнуть
туда первым гранату и вслед за ее взрывом влететь в траншею, посылая из
своего ППШ вправо и влево очереди в серо-зеленые фигуры немцев, стремящихся
выбраться из окопа. Рядом с ними еще несколько штрафников орудовали штыками,
винтовочными прикладами и саперными лопатками...
Рукопашная, горячая, стремительная, выплеснулась из траншеи: бойцы
добивали убегавших фрицев, ближних - штыками, дальних - выстрелами.
Так в результате этой атаки (вдохновителем которой, как все мы считали,
был наш любимец Ванюша Янин) была полностью захвачена первая траншея немцев
и рота, не останавливаясь, перешла к преследованию отступавших гитлеровцев,
которых продолжали "утюжить" наши штурмовики и истребители.
Сосредоточившийся во второй траншее резерв немцев встретил огнем как
своих отступающих солдат, так и наступавших наших.
Возбужденные боем и только что завершившейся успешной рукопашной при
незначительных своих потерях бойцы выбили немцев и из второй траншеи. По
сигналу ротного остановились, чтобы перевести дух и дозарядить оружие. Немцы
же, воспользовавшись этой передышкой, организовали контратаку с танками и
самоходными орудиями (это те же танки, только без вращающихся башен).
Как мне потом рассказывали офицеры-очевидцы, отражение этой контратаки
было трудным. Нередко были моменты, когда наши бойцы и вражеские солдаты
перемешивались, шла, что называется, "рубка" врукопашную, и только через
какое-то время становилось понятно, что захваченные ротой позиции оставались
нашими.
А мы, я и Федя Усманов, назначенные в резерв, слыша не очень далекий
жаркий бой, ждали, когда же мы понадобимся. И вдруг к нам бежит второй
помощник начальника штаба Семыкин Валера и с ним - недавно прибывший в
батальон политработник лейтенант Мирный. За ними почти рядом едет "виллис"
комбата.
Оказывается, комроты по радио попросил срочно нас доставить в его
распоряжение. Ну, подумали мы, значит очень жарко там! Кого-то уже нужно
заменять! Но пусть он будет не убит, а только ранен!
Вскочили мы в открытую машину все вчетвером, и помчал нас шофер, не
разбирая ухабов, без дороги, напрямую. Ехали на такой скорости, что, влетая
на бруствер окопа, машина как с трамплина перепрыгивала его.
В это время, оказывается, наша рота уже завершала отражение контратаки,
в ее тылу стояли подбитые гранатами и противотанковыми ружьями два горящих
танка ("пантеры") и одна, вроде бы целая, самоходка "фердинанд". Подъехав,
мы увидели, как на столпившуюся около горящих танков группу немцев, готовых,
казалось, сдаться в плен, надвигается здоровый, метра под два ростом,
бронебойщик-пэтээровец, схвативший свое противотанковое ружье за конец
ствола. Он яростно размахивал этим более чем двухметровым и полуторапудовым
оружием и что-то кричал, пытаясь то ли размозжить головы этим фрицам, то ли
куда-то согнать их.
Уж очень напомнил он мне Василия Буслаева из кинофильма "Александр
Невский", громившего своей дубиной псов-рыцарей на Чудском озере. А фильм
этот показывали нам совсем недавно, пока мы формировались перед выходом за
Нарев, и впечатления от него еще не забылись.
Вокруг "фердинанда" суетились несколько наших бойцов. И вдруг чудовище
это вздрогнуло, взревев двигателями, стало разворачиваться и сделало
несколько выстрелов из пушки в сторону немцев. Оказалось, бывшие танкисты
все-таки справились с этой трофейной махиной. Уверен, что если бы машина
была на ходу (у нее была порвана гусеница), бойцы наши смогли бы на ней
преследовать отступающих немцев.
А тем временем впереди, куда мы еще не успели добежать, наши
подразделения упорно преследовали отступающих гитлеровцев. Мощная поддержка
с неба, где наши "Илы" - штурмовики, прозванные у нас "летающими танками", а
у немцев "Черной смертью", вели огонь эрэсами (реактивными снарядами) и из
крупнокалиберных пулеметов, воодушевляла атакующих, и дистанция между ними и
отступающими заметно сокращалась.
И вот тут произошло непредсказуемое.
То ли комвзвода Давлетов сам вырвался в пылу боя так далеко вперед, то
ли пилот не смог разглядеть, где отступающие, а где их преследователи, но
одна из очередей крупнокалиберного пулемета штурмовика наповал сразила
лейтенанта...
Едва догнав командира роты и узнав о случившемся, я с его согласия
бросился к обезглавленному взводу, который уже достиг одной из немецких
траншей и стал в ней закрепляться. Во взводе меня знали, ведь я вместе с
Давлетовым его формировал. Заместитель (теперь уже снова мой заместитель)
доложил о потерях, которые, к счастью, оказались небольшими, если не считать
гибели командира. Федя Усманов заменил здесь тяжело раненного Булгакова.
Но вскоре нам пришлось отражать новую попытку опомнившегося противника
вернуть свои утраченные позиции. Эту немецкую контратаку нам удалось
отбить...
День уже клонился к вечеру, и ротный отдал приказ принять все меры к
прочному закреплению на занятом рубеже, подготовке оружия к возможному
ночному бою и к отражению контратак ночью.
Впереди виднелись какие-то каменные постройки, а также разрушенные
деревянные дома с каменными фундаментами. С рассветом нам предстояло их
захватить, и это было последней задачей на данном этапе. А для этого нужно
было и боеприпасами пополниться, да и хотя бы консервами из сухого пайка
подкрепиться.
Ну как тут еще раз не вспомнить добрым словом нашего далеко не
геройской внешности начпрода, организовавшего в этот раз доставку пищи в
окопы в термосах (правда, пока без спиртного, потому, наверное, что суточную
норму свою мы употребили еще утром, перед первой атакой).
А наш новый политработник, лейтенант с гвардейским знаком на
гимнастерке, оказался довольно смелым и общительным и как-то сразу пришелся
всем по душе.
...Ночь прошла более или менее спокойно. Наши связисты быстро навели
телефонную линию между взводами и командно-наблюдательным пунктом (КНП)
командира роты, а его - со штабом батальона. Вероятно, здесь помогло
присутствие в роте Валерия Семыкина, теперь уже в роли помощника начальника
штаба (ПНШ) по связи и шифровальной работе. Видимо, там, в штабе, Валерию не
сиделось, здесь он считал свое пребывание более нужным. Мы все получили
рукописную таблицу позывных: у меня позывной был цифровой, кажется "18", у
ротного командира "12", а его КНП звучал очень знакомо: "Буг", в то время
как штаб батальона был "Вислой".
Уже потом, когда нам пришлось менять место боевых действий на этом же
плацдарме и мы перешли к длительной обороне, позывные наши кардинально
изменились. И все по предписанию Семыкина, неистощимого на выдумки.
А вскоре Валерий проявил себя в деле, далеком от штабной, да еще и
шифровальной, деятельности.
Контратак немцы больше не предпринимали, видимо тоже укреплялись на
своих позициях. Конечно, и пулеметным, и минометно-артиллерийским огнем они
нас здорово беспокоили, но наши передовые посты боевого охранения были
бдительны и каких-либо вылазок противника в нашу сторону не заметили.
А за ночное время комроты условились по переговорным таблицам со
штабом, а тот - со штабом дивизии, в полосе которой мы действовали, о
времени начала и продолжительности артподготовки, о сигналах на завтрашнюю
утреннюю атаку.
Те постройки, которые мы видели в конце дня, были все-таки далековато,
наверное километрах в двух, и потому рубеж атаки, уже определенный ротным
командиром, находился чуть дальше полутора километров от траншей, которые мы
занимали. И было решено: ночью, перед рассветом, тихо без выстрелов,
используя неровности поросшей редким кустарником местности, еще до
артподготовки постараться достичь рубежа атаки и там уже ждать сигнала "в
атаку".
Ночь снова была безлунной. Выдвигались мы к рубежу атаки перебежками от
куста к кусту, а на открытых местах - ползком, по-пластунски, сливаясь в
темноте с серым фоном пожухлой к тому времени травы. Еще с вечера тщательно
проверили свои вещмешки, уложили все так, чтобы в них ничего не гремело и не
выдало нас.
Таким образом, нам, не замеченным противником, удалось заранее
выдвинуться вперед и хорошо замаскироваться, чтобы немцы не догадались, что
мы уже не в двух километрах от них, а совсем близко.
Едва забрезжил рассвет, как небо будто раскололось. Артподготовку
открыл залп "катюш", огненные кометы которых прочертили свои трассы в небе.
Честно говоря, побаивался я, не сорвется ли со своей траектории "катюшин"
снаряд. Но обошлось. Затем в течение минут десяти огонь вели артиллерия и
минометы, а перед завершающим залпом "катюш" взвились красные ракеты, словно
подбросившие всех нас одновременно.
Атака была дружной по всему фронту роты. Противник не успел опомниться,
как наши были уже у его траншей.
Все-таки немцы не ожидали, что мы окажемся так близко, а сравнительно
короткая артподготовка не позволила им хорошо подготовиться к отражению
атаки. Да и наши бронебойщики и пулеметчики грамотно организовали поддержку
атакующих, ведя прицельный огонь по довольно узким окнам каменных подвалов,
как по амбразурам дотов или дзотов. Захватили мы эти здания сходу и, как
потом оказалось, с немалыми трофеями и боеприпасов, и продовольствия.
Меня иногда спрашивают, брали ли штрафники пленных? Да, здесь было
много пленных. Влетали в эти подвалы наши бойцы не иначе как вслед за
брошенной гранатой, но когда собрали всех оставшихся в живых гитлеровцев, их
оказалось чуть ли не больше всей нашей роты со средствами усиления.
Пожалуй, описываемый случай был первым на моей памяти, когда штрафники
взяли фашистов в плен в таком количестве. Согнали их в одно подвальное
помещение, поотбирали пистолеты и, как "законные" трофеи - часы, зажигалки,
портсигары и прочее, выставили надежную охрану, а потом, уже дождавшись
вечера, отправили в штаб батальона. Конвоирами у них были легко раненные
штрафники. Нескольких наших бойцов, которые из-за тяжелых ранений не могли
самостоятельно двигаться, уложили на сооруженные из досок, жердей и
плащ-палаток носилки и заставили пленных их нести. Говорят, несли они этих
раненых очень аккуратно, опасаясь, что конвоиры шутить не будут в случае
чего.
А пока до вечера было еще далеко. Командир роты имел приказ закрепиться
на этом рубеже и ни в коем случае не сдавать занятого то ли "фольварка", то
ли какой-то фермы. Теперь нужно было доложить о выполнении задачи, об
обстановке и получить приказ на дальнейшие действия. А рация оказалась
поврежденной попавшей в нее пулей или осколком. Однако через каких-то 10-15
минут была установлена телефонная связь.
Стали приспосабливать и укреплять валявшимися в большом количестве
кирпичами и какими-то бетонными блоками окна подвалов, превращая их в
огневые точки.
Нам показалось, что всех немцев, оборонявших эти здания, мы или
уничтожили, или взяли в плен, так как не видели отступавших. Значит, на
каком-то удалении у них, скорее всего, был второй эшелон обороны, и от него
можно было ожидать всяких неприятностей, тем более что силы там были,
конечно, свежие, а данные о занятом нами месте наверняка хорошо были
топографически привязаны к их артиллерии, а может, уже и хорошо пристреляны.
Хотя нас они пока не беспокоили.
И вот в этой относительной тишине мы услышали цокот копыт, а потом и
увидели летящие к нам во весь опор, как чапаевские тачанки, походные кухни с
дымящимися трубами!
Это был долгожданный завтрак, видимо уже совмещенный с обедом (а может
быть, и ужином), доставленный нам старшиной Яковом Лазаренко, правой рукой
нашего начпрода. День уже разгорелся и как-то незаметно перевалил далеко за
половину.
Не прерывая работ по укреплению своей обороны, пообедали,
предварительно осушив свои кружки с горячительной влагой. Наполняли их из
стандартных поллитровок, выдаваемых нам из расчета одна на 5 человек.
Я так часто и подробно останавливаюсь на проблеме горячего питания в
бою потому, что это не менее важный вид обеспечения, чем пополнение
боеприпасами. И то, и другое на войне переоценить нельзя, как нельзя и
недооценивать. Если наличие боеприпасов говорит, так сказать, о технической
боеспособности воина, то от того, сыт ли он, зависит его моральное и
физическое состояние, а от него - и боевой дух, самое важное для победы.
В тот день мы вроде бы уже привыкли к тому, что в течение нескольких
часов не было слышно стрельбы, не рвались мины и снаряды, смолк гул
самолетов над нами. В основном завершились работы по укреплению обороны как
в каменных цоколях и подвалах зданий, так и в окопах между ними. Как-то
вроде бы немного расслабились и стали чутко подремывать.
И вдруг налетевший шквал артиллерийско-минометного огня мгновенно
развеял наши почти мирные настроения.
Не успел ротный доложить в штаб о случившемся, как пропала телефонная
связь со штабом батальона. Видимо, во время артобстрела был поврежден
провод. А телефонную связь в звене "взвод-рота-батальон" обычно устраивали
по однопроводной схеме. Схема эта заключалась в том, что тянули от телефона
к телефону один провод, а вторым проводом была земля, в которую от вторых
клемм телефонов втыкали штыри. Слышимость была не ахти какой, но зато какая
экономия провода!
А тут срочно нужно было доложить обстановку, которая могла каждую
минуту измениться. Валерий Семыкин сидел у рации
и пытался ее исправить. Устранить разрыв провода вызвался штрафник из
моего взвода. Я его приметил еще во время формирования. Тогда у нас уже
редко появлялись "окруженцы", но он был одним из них. Какой-то он всегда был
"пришибленный", неактивный, что называется, "себе на уме". Меня, в общем-то,
несколько удивила его решимость, но обрадовало то, что человек, наконец,
переборол это свое угнетенное состояние. И рад был за этого белоруса по
фамилии Касперович.
Однако прошло и 10, и 20 минут - связь не действовала. А тут еще после
первого, довольно продолжительного артналета противник через каждые 5 -7
минут давал короткие залпы по нашим позициям и ближайшим тылам.
Капитан Матвиенко, ротный наш командир, торопил связистов срочно
восстановить линию. И тогда старший лейтенант Семыкин, помощник начштаба
батальона, бросив радиостанцию, в которую пытался вдохнуть жизнь, выс
...Закладка в соц.сетях
